Мой милый мизантроп

— Че надо? — ах да, помягче же надо было. Сейчас Чонгук сделает глубокий вдох и продолжит более вежливо. — И я соскучился, милый, — насмешливый хрип пронзает воздух, словно осколок льда, заставляя кожу покрыться предательской дрожью. Стебется, зараза. Та-ак, «помягче» оставим на потом. Снова проснулся Чонгук-злюка. Но черт побери, почему эти щеки, словно преданные шпионы, вспыхивают предательским алым пламенем, а губы, эти вероломные изменники, расплываются в невольной, томительной улыбке? Эй, щеки, прекратите этот позор! Немедленно побледнеть! Эй, губы, вы оглохли? Чонгук — злюка! Забудьте об улыбке! Они беседовали около часа, точнее, большинство времени говорил альфа, а омега, словно загнанный в угол зверь, огрызался короткими репликами: «Заткнись», «Замолчи», «Хватит об этом», и лишь изредка, с ноткой укола: «Ага, и Хеншик там был, да?». С легкой досадой в голосе он цедил: «С чего тебе скучать? Омег там, как звезд на небе». И, наконец, с отчаянием в каждом слове: «Все, достал, отключайся! Бесишь…» Тэхен рассказал, что они снова собирались у костра. Но нет, Тэхен не пел, Чонгука же не было. Кому же воспарять в песнях? Тэхен хочет петь только для своего милого Гуки. И нет, Тэхен даже и не дышал в сторону других омег, за исключением Джина. И костер был не таким чарующим без Чонгука, и зефир был совсем не вкусным, и грустно, и пусто, и соскучился он до безумия. Он с радостью бы пронзил бы мир пешком, лишь бы вернуться. Но им не разрешают покинуть это место раньше. Они заперты, как птицы в золотой клетке. И он томится в ожидании, мечтая о любимых хмурых бровях и обиженно надутых губах, о его Чонгуке. И как же так вышло? Куда утекло время, словно сквозь пальцы песок? Магия, не иначе, чарующая и ускользающая, словно сон. После разговора с альфой, Чонгук, хмурый и неприступный, словно обиженный ребенок, с облегчением погрузился в объятия подушки, засыпая тихим, безмятежным сном, словно ангел, укрытый крыльями мечты. В нем клубились чувства, спрятанная за маской недовольства радость трепетала в каждом вздохе, рождая в душе палитру эмоций, ярких, как мазки кисти на холсте. Мягкость подушки, словно нежные руки матери, бережно обнимала его уставшее тело, а тихие вздохи, едва уловимые, складывались в колыбельную, наполняя комнату умиротворением. Тень довольной улыбки играла на его губах, словно противореча строгому выражению лица; он был не злым букой, а просто счастливо потерянным в лабиринтах собственных грез. В этот момент время словно застыло, оставляя только мягкий свет и тихие мечты, где сцены счастья и покоя переплетались, создавая трепетное ощущение неясного, но неизменного блаженства.

***

День тянулся мучительно долго, как бесконечная нить, переплетаясь с тоскливыми мыслями. Гук успел и музычку послушать, утопая в волнах мелодий, и подробненько пробежаться по воспоминаниям, с жаром ощущая, как красные пятна вспыхивают на его коже. Книжечку почитал, порисовал, бубня на карандашики. Да, точно, какие-то бракованные попались ему. Берут да Тэхена рисуют. Интересно, а чем там Тэхен занимается? Вернулся уже, наверное. В голове Гука мелькали образ, словно яркие вспышки света в темном небе. Он видел Тэхена смеющегося, с его характерной улыбкой, которая могла растопить даже самое холодное сердце. Эта улыбка была не просто выражением радости — она излучала тепло и искренность, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь облака. Запах Тэхена, казалось, забивал каждый миллиметр легких и трепетала каждая молекула в теле Чонгука. И вот этот низкий грудной голос, который пробивал своим звучанием все внутренности, словно глубокий колокол, отзывающийся в самом сердце. Он мог говорить о чем угодно — о жизни, о мечтах, о простых радостях — и каждое слово звучало так, будто было написано специально для него. Гук чувствовал, как этот голос обволакивает его, словно теплый плед в холодный вечер, и в эти мгновения все тревоги и сомнения уходили на второй план. Эти образы, полные жизни и эмоций, не оставляли его в покое, заставляя вновь и вновь возвращаться к воспоминаниям о Тэхене. А сегодня Тэхен тоже позвонит? Или самому позвонить? Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Руки моментально потянулись к телефону, словно притянутые невидимой силой. Он колебался, глядя на экран, где имя альфа светилось, как маяк в темноте. Гук вздохнул, отложив телефон в сторону. Он снова погрузился в свои размышления, но мысли о Тэхене не покидали его. Что-то внутри подсказывало, что именно сейчас, в этот момент, они оба нуждаются друг в друге. Время тянулось, и каждый миг казался вечностью, но он никак не мог решится на звонок. «Так, ша! Не вздумай, Чонгук!» — шептал он себе, но в этот момент его сердце уже предавало его. «Чонгук не вздумай, слышал!» — повторил он про себя, как заклинание. Но мысли, как назойливые мухи, не оставляли его в покое. Он снова попытался сосредоточиться на чем-то другом, но в голове все равно крутились образы: смех, который он так любил слышать, и те моменты, когда Тэхен смотрел на него с той самой улыбкой, от которой у него замирало сердце. «Ану руки, быстро бросили телефон!» — скомандовал он себе, но вместо этого только крепче сжал его в ладонях. Вот так с черепашьей скоростью день перетекал в вечер. И Чонгук даже вообще ни разу, совсем-совсем ни разочку не вспоминал Тэхена. Да, да. И щечки ни разу не краснели. И губки ни разу не улыбались дурацкой влюбленной улыбкой. И мастерку альфы Чонгук совсем не занюхал до потери пульса. И вовсе он не соскучился. Вообще ни капельки. Самый обычный день был, да. Скука смертная. Тоска зеленая. Фильмец что ли глянуть какой-нибудь? — Сынок, — после короткого стука, послышался отцовский голос в приоткрытую дверь, — тут к тебе пришли. — Что? Кто? — подскочил Гук на кровати и охнул, увидав за спиной отца мордочку Ким Тэхена. Какого он тут забыл?! Как отец мог его впустить?! Че приперся вообще?! Ох, Чонгук его сейчас быстренько выпроводит. Ох, пошлет подальше эту наглую морду. Вот прям сейчас! Но это ускользающее «сейчас» все никак не наступало, а омега весь такой злющий (пылающий от смущения, словно закатное солнце) просто сидел, помалкивая, сверкал алыми щечками да подушечку повыше поднимал, дабы скрыть радостную улыбочку. В глазах, больших и влажных, как у испуганного олененка, плескалось необъяснимое счастье. Губы, казалось, напрочь забыли о данном им строгом приказе оставаться безучастными. А Соджун, недолго думая, впустил Кима в комнату, с трудом подавляя смех и поспешно захлопнув за ним дверь. Ну, нормальный вообще? Да как такое возможно? Чимина он не пускал даже на порог бального зала, а этого придурочного Ким Тэ впустил без колебаний, словно сам стремился затолкнуть его в личное пространство младшего сына. — Приветики, — расплывается в своей обезоруживающей (и до боли прекрасной) улыбке Ким, присаживаясь на кровать. Подбирается ближе, коварный змей, — соскучился? — и дразнит, — я безумно, невыносимо по тебе соскучился. — Протягивает свои наглые, но такие желанные руки и прижимает зардевшегося до спелости помидора Чонгука к себе, целуя в висок. Ну, точно хочет, чтобы Чон тут дух испустил. Что там Чим говорил о напуганном парне? Ага, конечно. Кто-кто, а этот альфа, этот самоуверенный придурок, уж точно не выглядит испуганным. — И чего ты приперся? — ворчит Чонгук, чувствуя, как альфа своим дурманящим ароматом арабики заполняет собой все пространство комнаты. «Вселся тут, арабикой своей на всю комнату развонялся. Его кто-то звал?» А сам уже обнимает альфу за талию, зарываясь носом в его шею, жадно вдыхая любимый запах и невольно ерзая бедрами. Потому что… ну… это самое… ну сами понимаете… — Не вытерпел до понедельника, — лыбится, — дай цем своему альфе, — и губенки свои протягивает. Вот же ж… — Какой еще ц… мммм, — не дали договорить омеге эти самые губенки, нагло (сладко) втягивая его в поцелуй. — Как нога? — отстранившись, обеспокоено интересуется Тэ и, медленно спускаясь, задирает штанину, аккуратно рассматривает, спал ли отек. Бинт разматывает, да мазьку с тумбочки берет, выгребает средним и указательным пальцами содержимое баночки и начинает (мать его!) наносить на ногу, круговыми движениями, массируя и нежно поглаживая. Да на омежку посматривает кофейными похотливыми глазенками, облизывается. Чонгук сейчас кон… бляяя… врежет ему между глаз, чтобы лупиками своими так не зыркал. — Все, хорош, — пыхтит омега, — давай… эт самое… обратно заматывай. Тэхен как самый послушный гражданин, берет бинт и заматывает голеностоп обратно, при этом приговаривая: — У кошечки боли, у собачки боли, а у Гука моего не боли, — и коротко чмокает, от чего омега чуть не вскрикнув, дергает ногой и тут же шипит от боли. — Гу, аккуратнее. — Ты че творишь вообще? — злобно (смущенно) цедит сквозь сжатые зубы и подушкой бугорок накрывает. Ну, серьезно? Позорище. Вот и Гук-помидорка вернулся (да он никуда и не уходил, вообще-то). Еще и этот придурочный Ким Тэ смотрит так внимательно, довольную улыбочку растягивает. Все замечает, блядство. Чон бы сейчас с превеликим удовольствием испарился на, где-то так, всегда. — Тебе там… это… ну… уходить не пора еще? — и смотрит злобно (ага, да, именно так), с надеждой не услышать о скором уходе. — Да нет, я никуда не спешу, — пожал плечами альфа, а в глазах просматривается какой-то подозрительно-игривый блеск. — К тому же, твой отец сказал, что я могу остаться на ночь. Чем займемся? Ха-ха. Кажется, в Чонгука что-то с ушами неладное творится. Ему только, что послышалось, будто бы Тэхен сказал, что останется на ночь. Он же что-то другое произнес, да? Он же такого не говорил, да? Такого ж точно не может быть. Да? Или может?.. А судя по довольному выражению лица Ким Тэ, так очень даже может. И с ушами у Гука все в порядке, не считая того, что они горят ярким пламенем. И ему вовсе не послышалось. И какого хрена вообще ему это не послышалось? — Ч-что т-ты т-только что с-сказа-ал? — Говорю, чем займемся? — поиграл бровями Ким. — Ааа, ахха, а мне только что послышалось, что ты на ночь останешься, — нервно засмеялся Гук, — представляешь?! Ну, надо ж было такому послышаться. — Так тебе и не послышалось. Я так и сказал, — и, сверкая своей квадратной улыбкой, подполз ближе, наклоняясь к ушку омеги, — Я. Останусь. На. Ночь. Буду. Спать. С. Тобой. Прям. На. Этой. Кровати. Прям. Рядышком, — шепотом опаляя бедное ухо Гука еще сильнее, — Крепко-крепко прижимая тебя к себе. — Чего? — завопил Гук так, что у альфы чуть уши не отпали. Что этот придурочный несет вообще? Совсем оборзел?! Спать он собрался рядышком. Да щас, разбежался! Ух, Чонгук сейчас, как покажет этой наглой морде, — к-какое еще р-рядом, — блять, Чонгук, ты серьезно?! Когда это ты в заики заделался? — если хочешь ост-таться, на полу с-спи. Понял! — Да! Вот именно там! На полу, на коврике у входной двери. Точно-точно рядом с ним этот альфа спать не будет. Да. — Ты такой милый, Гукк-и, — умиляется тот, кто по плану омеги должен был устрашиться от его строгого (ага, конечно) голоса. — Самый милый, — чмок в щечку, — самый красивый, — чмок во вторую, — самый лучший, мой малыш Гуки, — чмок в носик. О нет, нет, нет. Слышишь, Чонгук?! Даже не вздумай! Не смей улыбаться! Не сме… ну, пиздец. И когда только Чонгук успел превратиться в смущенную лужицу рядом с этим гребаным Ким Тэхеном?! — Так чем займемся? — повторил еще раз альфа, всматриваясь в алое лицо своего омежки. До Тэхена, видите ли, наконец-то дошло, что Чонгук был так груб с ним, потому что жутко смущается. И вдруг, альфа обнаружил в себе какое-то нездоровое желание вызывать это самое смущение, дабы упиваться милыми красными щечками. Ну, невозможно же сдержаться. Только вот о том, что он сегодня с самой добродушной улыбочкой представился Пак Соджуну истинным альфой Чонгука и оповестил того о своих самых искренних чувствах, и благороднейших намерениях, Тэхену все же лучше помалкивать. У него еще и прошлый фингал не сошел. Новым обзавестись желания не наблюдалось. — Я буду фильм смотреть, а ты делай, что хочешь, — проговорил Чон со всей возможной в данный момент, строгостью, а потом, увидев хитрые глазенки напротив, одернул себя, — нет! Не то, что хочешь! — снова здравствуй Гук-помидорка. — Просто сиди и ничего не делай! Понял! — Слушаюсь и повинуюсь, — хохотнул альфа. — Что за фильм? 50 оттенков серого? Нет, нет, нет. Краснеть Чонгук вовсе не будет. Не будет Чонгук краснеть! — Проклятие пиковой дамы, — вот так. Чонгук молодец. Чонгук сдержался. Чонгук не раскраснелся от каких-то там пятидесяти оттенков. — А, ладненько, — протянул Ким, — давай смотреть твою пиковую даму. Прям флешбэки пошли нашего первого поцелуя, да? А нет. Чонгук все-таки раскраснелся.