Мой милый мизантроп

На бал ребята все-таки отправились. Хоть и с часовым опозданием — спасибо упрямому, как сто чертей, Ким Тэхену, который наотрез отказался выпускать такого красивого Чонгука из дома. Ибо, по его мнению, Чонгук был слишком хорош. Настолько, что просто неприлично показывать его людям. Слишком хорош. Для публики. Тэхен моментально потащил омегу в ванную, дабы собственноручно смыть всю эту незаконную красоту, которую Чимин наколдовал макияжем. Потом застегнул ему все до последней пуговички на рубашечке, еще и пиджак сверху надел. А то рубашка эта все прелести Чонгуковой фигуры показывает. Не дай бог, кто-нибудь увидит ключицы. Или шею. Одна талия чего стоит! Вот про талию, кстати, стоит сказать отдельно. Не талия, а произведение искусства, воплощение совершенства, скульптурный изгиб, мечта любого модельера и самый сладкий сон всех альф на районе. Тэхен, не будь он Тэхеном, с превеликим удовольствием превратился бы в пояс, дабы обвить собою талию этого омеги. Раньше ведь все прекрасно было, просто замечательно — Чонгук ходил себе спокойненько в толстовочках, в безразмерных футболочках, в одежде, которая скрывала его чудесную фигуру от посторонних глаз. Тихо, спокойно, безопасно. А тут, бац, — нацепил эту облегающую рубашку и… все. Пропал пацан. Загорелся, как факел. Ну и зачем так рисковать? — возмущенно думал Тэхен. И почему нельзя в толстовке на бал прийти? Что за правила такие вообще? Нормальная же идея. Все были бы живы и спокойны. Гук, конечно же, пыхтел от злости, пока его силком одевали. И едва сдерживался, пока внутри у него все кипело, а кулачки так и чесались… Уж он бы с радостью треснул этого придурочного по башке, дабы мозги на место встали. Но, увы, кулаки остались в штанах. А Тэхен — при своем мнении. Ну, так нормальный вообще? В смысле, слишком красивый, чтобы из дому выходить? Льстит конечно, но все равно обидно. Зря только время потратил. Макияж, над которым Чимин корпел целый час, смыт. Рубашка — застегнута под самое горло, так, что дышать невозможно. А сверху — еще и пиджак. Чтобы Гук в обморок от жары рухнул прямо у входа в зал, красиво и эффектно. И да, Чонгук мог бы не позволить ему все это. Да, мог бы, но… но не смог. Потому что… ну потому что Тэхен смотрел на него так, словно перед ним не человек, а его личное чудо света. А Тэхен тем временем сиял, как лампочка на новогодней елке. Доволен, как слон после купания. И, главное, даже не думал чувствовать вину. Нет-нет, все он правильно сделал. Нечего другим на его Чонгука глазеть. Ну, вы не подумайте, он ни в коем разе не собственник. Да вы что, конечно же, нет. Просто иногда (всегда) ему хочется сложить Чонгука да в нагрудный кармашек себе положить, чтобы только он мог доставать и любоваться им, а другим не показывать. Но вы не подумайте — Ким Тэхен вовсе не собственник. Боже упаси! Конечно, нет. Он просто… ну, как бы… ну, иногда (всегда) хочет сложить Чонгука пополам да в нагрудный кармашек себе положить. Чтобы доставать и любоваться им, когда захочется, а другим не показывать. Ни-ни. Нельзя. Да и вообще, собственнический инстинкт — штука полезная. Да, да. Вот, например у животных. Ну, скажите, какой хищник в здравом уме и трезвой памяти добровольно отдаст свою добычу другому зверю? За пищу, самок, территорию и место под солнцем агрессивно сражаются даже милые травоядные зверьки. Но Ким Тэхен, конечно же, не такой. Ему просто совсем немножко сильно хочется навсегда привязать Чонгука к себе, внедрить в Чонгука свой запах, чтобы проник в кожу, остался в волосах, в мыслях. Заклеймить его, меток понаставлять, да в ЗАГС потащить. Хоть прям сейчас. Чтобы ни один альфа в сторону его Гука даже и не дышал. Только и всего. Ну, еще бы! Вы вообще видели Чон Чонгука? Он же… умный, красивый, милый, добрый, ласковый, нежный, сильный, веселый, талантливый, притягательный, обворожительный, привлекательный, восхитительный, сногсшибательный… Можно продолжать до утра и все-равно будет мало. И пахнет… Ох, как он пахнет! Восхитительно! Так, что у Тэхена подкашиваются колени и внутри все сжимается, как перед взрывом. Да от его запаха совсем тронуться можно. Ох, ох. Да тут глаз да глаз нужен, а то точно украдут. Нужен охранник! Срочно! Естественно в лице самого Тэхена. Мечта же каждого альфы (про то, что так считает только Тэхен мы лучше умолчим). В общем, Тэхен пускай себе продолжает перечислять все прелести его самого красивого, милого, сладкого, любимого, ненаглядного, неземного, обожаемого, сияющего, божественного, космического, единственного, неповторимого… (и так до бесконечности) Чонгука… мы, пожалуй, все-таки вернемся к балу. Бал же, алоо! Сюжет зовет! Наша четверка уже стояла у подножия лестницы центрального входа в школу. Чонгук скривился так, будто только что раскусил кислый лимон, и смотрел на всю эту картину с выражением глубочайшего отвращения. Фу, жуть какая! И как он мог добровольно на это пойти? Пополняет ряды мазохистов? По обе стороны лестницы, на каждой ступеньке стояли в горшках ярко-алые гибискусы. Их лепестки блестели, будто лакированные, и казались слишком нарядными, слишком театральными для обычной школьной жизни. Над самой дверью раскинулась цветочная арка — из плюща, розовых лент и все тех же гибискусов. Посреди композиции сияла вывеска: «Весенний бал». — Какая красота! — взвизгнул Чимин так, что даже воробьи на деревьях вспорхнули. Он захлопал в ладоши, будто пятилетний ребенок. — Обожаю гибискусы! — Ага, я тоже, — пробормотал Чонгук с видом человека, которого заставили есть манную кашу, — это же цветы смерти. Самая подходящая декорация! Прямо «Великий бал у Сатаны»*. Вот сейчас зайдем внутрь, и окажемся в тропическом лесу, где попугаи цепляются за лианы, перескакивают по ним и орут: «Я восхищен!»… А дальше нас встретит зал с колоннами, возле которых чинно стоят здоровенные голые негры, с серебряными повязками на головах. И, разумеется, все это под музыку барабанов, которые выбивают: «Добро пожаловать, смертные!» А потом… — Да хватит уже, — перебил брата Пак, закатив глаза. Его брови сошлись в одну сердитую линию, — умеешь же ты испортить момент. Юнги мягко перехватил ладонь Чимина, сжал ее и наклонился так близко, что его дыхание коснулось щеки. — Не хмурься, малыш, — шепнул он, и едва заметно улыбнувшись, чмокнул омегу в висок. После этого, будто настоящий кавалер, широким движением распахнул тяжелую дверь. В нос сразу ударил сладковатый аромат цветов и легкий запах лака для волос, которым щедро обрабатывали декорации. Зал, наполненный переливающимся светом гирлянд и гомоном учеников, гудел, как улей. У самого входа их взгляды сразу выцепили картину: Хосок и Джин гордо стояли возле специально оборудованной фотозоны. Вся эта композиция выглядела как настоящий уголок глянцевого журнала: арка из белых и розовых цветов, фон из воздушных шаров и блестящей ткани, блестки, которые посверкивали при каждом щелчке фотоаппарата. И, конечно же, очередь желающих увековечить этот «звездный момент своей жизни» растянулась уже на ползала. Фотографом, разумеется, был Хосок — со своим фирменным энтузиазмом он то и дело кричал: «Поближе! Улыбнитесь! Отлично, держим позу!» — и щелкал фотоаппаратом так, будто снимал для Vogue. Джин же, с совершенно серьезным выражением лица, выполнял роль ассистента: поправлял ленты на платьях, отодвигал с кадра мешающие сумочки, размахивал веером, чтобы девушки выглядели «свежо и натурально». И нет, они не вместе пришли! Нет, они не пара! Об этом заботливо предупреждали ленты, перекинутые через плечо их идеально сидящих костюмов. На них крупными буквами красовалось: «Организатор. Не жених. Не пара». Словно бы для самых тугодумных. Потому что, ну правда: ученики-то вечно все путают. Им бы лишь сплетни шептать — мол, «Хосок и Джин вместе пришли, ну точно пара!». А то, что именно эти двое раздавали приглашения, ночами клеили банты на шары и сами таскали столы для фуршета — никому и в голову не приходило. В официальных пригласительных, между прочим, их имена в графе «Организаторы» указали крупным шрифтом. Да, да. — О! Наконец-то! — раздался радостный вопль Хосока, который вертелся у фотозоны, словно заведенный. Он замахал руками так энергично, что чуть не уронил фотоаппарат. — Вы чего так долго плелись? Тут уже вся школа в сборе, а вас все нет и нет! — Ты у этого придурочного спроси, — буркнул Чонгук, кивнув в сторону Тэхена так резко, будто тот был главным виновником всех его несчастий. — Чего сразу придурочного-то? — возмутился Ким, округляя глаза и делая оскорбленное лицо. — Между прочим, я спасал тебя от похищения. — Ой, заткнись, — Чонгук театрально закатил глаза, но щеки его предательски вспыхнули. Красный цвет медленно расползался, выдавая то, чего он сам не хотел признавать. Потому что сколько бы он ни ворчал, ни возмущался и ни изображал полное равнодушие — внутри все равно теплело. Приятно же, черт возьми, когда тебя называют красивым. Любому было бы приятно! Вот только Чонгук вечно сомневался: Тэхен это шутит, играет на публику или говорит всерьез? Слишком уж навязчиво тот порой выражал свое восхищение. Слишком настойчиво, так, что Гука то и дело гложили сомнения: верить или отмахнуться? — Что? Какого еще похищения? — Хосок так вытаращил глаза, что, казалось, они вот-вот выкатятся. Он явно уже в голове строил драматичный сценарий с похитителями, вертолетами и выкупом. — Чувак, забей, — лениво хихикнул Юнги, скрестив руки на груди. — Поверь, ты не хочешь этого знать. — Ну окей… — Хосок подозрительно прищурился, но быстро махнул рукой. — Потом расскажете. Все равно вытяну из вас! А сейчас марш к фотозоне. И предупреждаю сразу, пока ты, Чонгук, не открыл рот и не начал бубнить: никаких возражений! Все, встаем, улыбаемся, щелк-щелк — и пошли дальше. Ясно? Он уже подталкивал их руками вперед, подобно пастуху, загоняющему упрямых овец в загон. Джин стоял рядом и лишь устало закатывал глаза, но все равно придирчиво поправлял галстуки и волосы, пока ребята сопротивлялись. Атмосфера напоминала комедию, где каждому досталась своя роль: ворчун, спаситель, заговорщик и вечный оптимист.

***

В зале стоял гул, будто внутри собралась вся планета. Музыка орала так, что вибрировали стены, а разноцветные лучи света метались по потолку и полу, превращая пространство в хаотичную дискотеку. То красное, то синее, то фиолетовое сияние резало глаза, как будто кто-то решил устроить показ силы лазерного оружия. И цветов — слишком много цветов! Казалось, будто кто-то скупил все оранжереи города и свалил сюда целыми фурами. Гибискусы, орхидеи, какие-то пальмы — они везде. Даже столы с напитками и фруктами больше напоминали клумбы: крошечные яблоки и виноград терялись среди пышной листвы. Видимо, организаторы решили, что любование флорой прекрасно подавляет чувство голода. Зачем вам еда? Дома обжирайтесь, а тут довольствуйтесь эстетикой — жуешь глазами лепестки и радуешься. Чонгук недоверчиво оглядел толпу и чуть не присвистнул. Он даже не подозревал, что в их школе столько учеников. Или сюда реально согнали весь город? И все — как на подбор: расфуфыренные, в блестках, лаках, пиджаках, с прическами, будто собрались на вручение «Оскара». А главное — все зыркают. Смотрят. На них. Прямо. Каждой парой глаз. Спасите! «И чего уставились-то?» — мысленно огрызнулся Чонгук. — «Танцуйте себе спокойно. Или хотя бы гибискусы пожуйте, они тут на каждом углу». Посреди зала, как вишенка на торте, стоял фонтан. Огромный, сверкающий, с подсветкой и журчащими струями. Вода падала каскадами, отражая мигающий свет, и смотрелась так, будто это портал в другой мир. Но, увы, народ порталом не пользовался. Вместо того чтобы восхищаться шедевром декора, все только пялились на друг друга, перешёптывались, да так громко, что скоро их шипение начнёт заглушать саму музыку. — Неблагодарные, — бурчал про себя Чонгук. — Вот диджей-то старается! Музыку вертит, руками машет, даже веночек из живых цветочков нацепил на голову — ради антуража! А этим хоть бы хны. Словно в подтверждение его мысли, диджей, действительно увлеченный, подпрыгивал за пультом, кивая в такт, и выглядел так, будто этот вечер — лучший в его жизни. Впрочем, наслаждался происходящим не только он. Чимин, сияющий во все стороны, уже отплясывал возле своего «личного телохранителя» в лице Мин Юнги. Чонгуку оставалось только закатить глаза: вот кому-то бал в радость, а кому-то — головная боль в обертке из цветов и громкой музыки. Что там Чонгук говорил? Великий бал у Сатаны? Ха! Да если приглядеться — это больше смахивает на полноценный шабаш ведьм. Осталось только, чтобы кто-нибудь из-за кулис выкатил котел с кипящим зельем и пустил пару летучих мышей под потолком. Прямо, поляну «Терра»** устроили, а посередине как раз «Ведьмин ручей»***: фонтан, подсвеченный зеленым светом, булькал так зловеще, что оставалось лишь ждать появления черных кошек и старух в капюшонах. Чонгук уже мысленно строил маршрут побега. Какое еще веселье? Какой бал? Он всем своим существом мечтал поскорее покинуть сие «чудесное» (ха-ха, нет) мероприятие и вернуться домой — туда, где его ждала тишина, спокойствие и уютненькая комнатка с одеялом и ноутбуком. Там никто не таращится на тебя выпученными глазами: потрясенными, шокированными или — что хуже всего — ехидными. И вообще, зачем он смыл макияж? Какая теперь разница? Все все равно уставились на него, будто впервые видят живого человека. Точнее, скорее привидение. Вот и ходи теперь красный, как помидор, под пристальными взглядами. «Ух, плохая идея, — мысленно стонал он, ощущая, как в животе неприятно скручивается. — Очень плохая идея. Верните Чонгука домой! Срочно!» Кстати, да. А что? Разве уже не можно уходить? Чонгук ведь обещал Чимину прийти — он пришел. Обещание выполнил. Отчитался. Поставьте галочку и отпустите. А о том, что он должен еще и задерживаться, никто нигде не договаривался. — Слышь, — Чонгук локтем легонько пихнул Тэхена в бок и наклонился ближе, едва ли не прижимаясь к его уху, чтобы перекричать грохочущую музыку. — Может… это… свалим отсюда к чертям? — Гуки, ты хочешь уйти? — слишком радостно, почти с облегчением, выкрикнул альфа. И неудивительно. Еще бы он не радовался! Тэхен мечтал улизнуть отсюда с того самого мгновения, как они переступили порог этой цветочной «лужайки», утопающей в гирляндах, гибискусах и фонтанах. Весь этот парад лепестков и блесток с самого начала отдавал чем-то подозрительным, словно в воздухе стояла густая, вязкая тень дурного предчувствия. И вот теперь — как назло — взгляды. Странные взгляды. С каждой стороны. Будто весь зал только и ждал, когда они войдут, чтобы уставиться. Люди не просто смотрели — они зыркали. С прищуром, с усмешками, с каким-то ехидным любопытством. Кто-то шептался, кто-то откровенно ухмылялся, а от этого у Тэхена неприятно чесалась спина, словно по ней бежали ледяные мурашки. О, Тэхен, поздравляем, наконец-то прозрел. Слишком уж неспокойно было альфе. Все внутри кричало: «Опасность!» И он бы, пожалуй, первый потащил Гука за руку к выходу, но все же держал лицо. Когда Чонгук наконец решительно кивнул, выражая свое «да», Ким выдохнул облегченно — слишком облегченно. Радость даже сквозила на лице: вот оно, спасение! Свобода, наконец-то! Но зря. О, как зря он так обрадовался. Радость была ранней, почти издевательской в своей наивности. Альфа даже ухмыльнулся, перехватил ладонь омеги, крепко сжал ее и уверенно повел к выходу сквозь толпу. Им обоим еще предстояло понять, что легкого пути отсюда не будет. Вот она — дверь на свободу! Всего-то пару шагов, и они окажутся за пределами этого шумного ада из музыки, цветов и шепчущихся глаз. Чонгук уже видел, как ручка двери совсем рядом, протяни руку — и все, конец мучениям. Но вдруг, словно ведро ледяной воды на голову, сбоку раздался тянущийся, неприятный голос: — Да ладно! Тебе действительно это удалось? Они оба замерли. — Ким, аплодирую стоя, — продолжил тот же голос с издевкой, и следом раздались громкие, медленные хлопки. Тэхен вздрогнул, словно его ударили током. Он резко обернулся и увидел ухмыляющегося Ли Киквака. Тот стоял чуть в стороне, но специально хлопал так, чтобы слышал весь зал. Взгляд хищный, улыбка растянутая до ушей, полная яда. — Что? Ты мне? — Тэ на мгновение завис, не веря, что это обращено именно к нему. — А кому же еще? — Ли шагнул ближе, разглядывая их с откровенным удовольствием, как кот, загнавший мышь в угол. — Чонгук-и, я и не думал, что уголовники в твоем вкусе. Он окинул омегу взглядом сверху донизу, нарочито медленно, будто смаковал каждую деталь. Губы растянулись еще шире, блеснули зубы, и вдруг — мерзкий жест: он облизал губы, не сводя глаз с Чонгука. — Ха, оказывается, ты у нас не такой уж и недотрога, как притворяешься. Чонгук напрягся, отшатнулся, но Тэхен действовал быстрее. Резко дернув его за руку, он потянул омегу к себе и буквально спрятал за своей спиной. В его движении не осталось и тени нерешительности: альфа сразу стал стеной, заслоном, глухой преградой. Толпа рядом заметила перепалку, несколько человек повернулись, в воздухе мгновенно повисло напряжение. В глазах Тэхена блеснуло предупреждение: еще шаг — и он сорвется. — Что тут у вас? — раздался ленивый, но настороженный голос Юнги. Чимин, который уже заметил исчезновение брата, буквально за шкирку вытащил альфу на поиски, и вот теперь они вдвоем оказались перед этой… неприятной сценкой. — О, гляньте, почти вся компашка в сборе, — ухмыльнулся Ли Киквак, словно хозяин положения. — Чего тебе надо, Ли? — прошипел Чимин, сверля одноклассника ледяным взглядом, от которого обычно даже старшеклассники нервно сглатывали. Пак терпеть не мог этого типа. Еще с начальной школы Ли крутился вокруг Чонгука, словно навязчивая муха. И так, и эдак пытался внимание привлечь: то книжки «случайно» ронял, то помощь предлагал, то флиртовать пробовал. Но Чон, как назло, будто слепой — абсолютно никакой реакции. А ведь перед вами именно тот самый альфа, которого наш миленький Гуки чуть было не лишил… мужского достоинства. Дело было в начале первого класса старшей школы, и, конечно, случайность, но орал тогда Киквак так, что вся школа сбежалась. И ревел, как самый сопливый омежка, хватающийся за свои «драгоценности». После того происшествия над ним еще долго ржали, стебали на каждом шагу. С тех пор Ли и затаил на Чонгука черную злобу за свое униженное, растоптанное альфье эго. — О, Мин-ни, — протянул Киквак, слащаво-ядовитым голосом, — так это ведь твоя была идея, да? Ну чего ж ты мне не предложил? Деньги бы, глядишь, сэкономил. Я бы Чонгука и так, бесплатно, на бал сводил. Зачем уголовника-то нанимать? — Что ты несешь? — зло процедил Пак, готовый кинуться в драку хоть сейчас. Но потом до него начал доходить смысл, сказанных альфой слов. Чимин замер. Его лицо, еще секунду назад пылавшее гневом, медленно побледнело, кровь будто ушла из-под кожи. Глаза омеги распахнулись до предела — круглые, испуганные, как у зверька, загнанного в угол. Даже его волосы, ярко-розовые, казалось, потускнели в полумраке. «Он знает. — пронеслось в голове, как удар грома. — Этот чертов Ли все знает». — Что? Чимин, о чем он говорит? — голос Чонгука прорезал гул музыки и шепотков. Он шагнул вперед, в упор всматриваясь в лицо брата, будто хотел вырвать ответ прямо из его глаз. — Чонгук, это… — начал было Тэхен, торопливо хватая его за руку, но тот отдернул ладонь так резко, как от огня. — Я не тебя спросил, — отрезал Гук холодно, так, что у альфы в груди что-то болезненно сжалось. — Ч-Чонгук, — пролепетал Чимин, отчаянно глотая воздух, — не слушай его. Все не так… совсем не так. — Да? — Ли расхохотался, гулко и мерзко, так, что внутри все сжималось от отвращения. — А что именно не так я сказал? Разве не ты, Минни, отвалил Киму за компанию с Чонгуком кругленькую сумму? Двести баксов, да? — он театрально почесал подбородок, словно вспоминал. — Вот это ты отчаялся, конечно. Или, может, просто сиротинушку пожалел? Решил благотворительностью заняться? Ли ухмыльнулся, перевел взгляд на Тэхена и оскалился еще шире: — Эй, уголовник. Если тебе так нужны деньги, могу подкинуть. Давай так: я тебе пятьсот баксов — а ты мне Чонгука отдаешь. По рукам? — Че ты, сука, вякнул? — Ким сорвался с места. Его глаза метали молнии, а кулак уже был занесен для удара. Но Чонгук оказался быстрее. В одно мгновение он встал между ними, преграждая путь. Его движение было резким, резаным, и от этого Ли на секунду замолк, хотя ухмылка все еще тянула губы. — Да я с тобой и за миллион не пойду, — холодно, отчетливо бросил Гук. А потом, к шоку всех присутствующих, схватил Киквака за ворот рубашки и рванул на себя, так что ткань жалобно хрустнула в швах. Их лица оказались почти вплотную. — И к твоему сведению, — прошипел Чонгук, так низко и яростно, что у слушающих по спине пробежали мурашки, — это не Ким меня сюда притащил, а я его позвал. Он ткнул пальцем себе в грудь. — Что ты вообще знаешь, имбецила кусок? И прежде чем Ли успел снова раззявить пасть, кулак Чонгука со всей силы врезался ему прямо в нос. Хруст раздался такой, что многие невольно вздрогнули. Ли завыл, словно подстреленный, и рухнул на пол, хватаясь за лицо обеими руками. Из ноздрей хлынула густая, алая кровь, заливая идеально выглаженную белоснежную рубашку темными пятнами. Крупные слезы полились по его щекам, смывая самодовольство и превращая ухмылку в гримасу отчаяния. Ох, бедное альфье эго. Размазано по полу вместе с кровью. Как там было? Милый, добрый, ласковый, нежный Чонгук. Ха-ха. Забудьте. Сказочки закончились. Вот он — настоящий Чон Чонгук. Такой, каким его знают все, от которого шарахаются альфы, едва встретив взгляд. Теперь-то Мин Юнги понял, почему они все так шугались при упоминании омеги. Вот вам и миленький Гуки. Получайте, распишитесь. Что там, что там? Украдут? Да, Тэхен? Дважды ха-ха. Осталось Тэхена перекрестить, свечку поставить да молитовку за сохранение его души и тела прочитать. — Чонгук! — сорвалось отчаянным криком с губ Чимина. Он метнулся было к брату, но Чон остановил его резким движением руки. Ладонь поднялась на уровне лица, как немая стена, а губы ледяным шепотом выдохнули: — Я не хочу сейчас с тобой говорить. И в этом шипении было столько холода, что Чимина будто ударили плетью. Чон хмыкнул, почти презрительно, бросив быстрый — колющий — взгляд на Ли, после чего развернулся к выходу. Его шаги гулко раздавались по залу, как удары по нервам. Проходя мимо Тэхена, он даже не удостоил его взглядом. Только коротко, обжигающе и беспощадно бросил: — А ты больше никогда ко мне не подходи! Слова хлестнули больнее, чем кулак. И уже в следующую секунду дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, оставив после себя тишину, в которой гудели уши. Тэхен застыл. Мгновение — и словно весь мир провалился под его ногами. Он судорожно схватился за волосы, пальцы дрожали, ногти впивались в кожу головы. Он зажмурился так крепко, будто хотел выдавить из себя все происходящее, и, облокотившись о холодную стену, медленно сполз вниз. Грудь сдавило. Воздуха не хватало. В висках стучало одно-единственное: это конец. Для них все кончено? Не будет больше привычного «доброе утро» в коридоре, не будет тихого «сладких снов» перед сном? Не будет смешных обедов вдвоем, прогулок после школы, случайных прикосновений, которые разжигали в нем целые пожары? Не будет алых щек, смущенных улыбок, взглядов из-под ресниц? Не будет нежных объятий, робких поцелуев, от которых кружилась голова? Не будет рядом Чонгука. Все, чего он так боялся, о чем тревожно шептал себе в ночи, сбылось. Его худший кошмар ожил наяву. Он его потерял.