Мой милый мизантроп

Говорят: перед бурей, должно быть затишье,

но никто не говорит о тишине,

которая наступает потом.

После бури ты знаешь,

что все кончено.

Прошла уже неделя с того проклятого бала. Семь бесконечно долгих, одинаково серых дней. Чонгук заперся в своей комнате и словно вычеркнул себя из жизни. Не выходил никуда — ни в школу, ни даже на кухню, если можно было этого избежать. Из-за двери слышалось лишь редкое шуршание — значит, он снова бессонно ворочается в кровати, снова не находит себе места. Он не разговаривал ни с отцом, ни с Чимином, а телефон давно лежал в углу, разряженный и забытый. На звонки (да, те самые звонки) он не отвечал. И не хотел. Какой же он, оказывается, глупый. До безобразия. Как мог он, Чонгук, довериться Ким Тэхену? Как мог хотя бы на миг поверить, что тот действительно видел в нем кого-то особенного? Он ведь все замечал — косые взгляды, полуусмешки за спиной, шепот, стоило ему пройти мимо. Он слышал каждое слово, чувствовал каждый укол презрения, но продолжал делать вид, что не замечает. Почему? Почему он так упрямо отмахивался от правды? А ведь они были правы. Все до единого. Ни один альфа добровольно даже не посмотрит в его сторону. Какому альфе может понравиться такой омега, как он? Никакому. Он невзрачный. Замкнутый, хмурый, грубый, чужой. Не зря его прозвали «мизантропом». Да и внешностью не вышел — слишком крупный, слишком сильный, рядом с ним даже некоторые альфы выглядели меньше, слабее. Ни изящества, ни мягкости, ни той притягательной хрупкости, которой обычно восхищаются. Только грубые линии, острые углы и холод во взгляде. Такой омега не вызывает желания — только настороженность. Может, оно и к лучшему? Теперь он точно никого к себе не подпустит. Пусть лучше боятся. Пусть обходят стороной. Так будет проще. Безопаснее. Больнее уже не станет. Но ведь Ким, кажется, не боялся его. Или просто умел хорошо притворяться? Почему же тогда он продолжает звонить? Почему пишет? Почему все еще пытается что-то объяснить, оправдаться, говорит, что был искренним, что не играл? Зачем? Ради чего? Он ведь свое уже получил, не так ли? Мог бы исчезнуть, как все остальные. Но нет — снова и снова эти уведомления, эти слова, от которых внутри все выворачивает. Он притворялся… правда ведь? Чонгук зажмурился. Мысли роились в голове, как назойливые мухи — бесконечно, безжалостно. Он пытался их отогнать, но они возвращались снова. Крутятся, крутятся, крутятся без остановки, неволят — и каждая больнее предыдущей. От них не спрятаться. Они сжимают грудь, давят на сердце, душат изнутри. Воздух становится густым, липким, и вдохнуть его почти невозможно. Эта боль — как тяжелая рука, опустившаяся прямо на сердце. От этой боли невозможно дышать. Она давит, выжимает его до последней капли, перемалывает все живое внутри, словно мясорубка, превращая его сердце в безжизненный фарш. Он устал. Просто до одури устал. От мыслей, от боли, от самого себя. Где тут выключатель? Где у него, черт возьми, та самая кнопка — та, что способна разом обесточить чувства, выключить сердце, пока оно совсем не разорвалось в клочья? Кто-нибудь, отыщите ее да нажмите уже наконец! Это невозможно больше терпеть. Каждый новый звук уведомления — как удар током. Мерзкий, резкий, до боли знакомый. Экран вспыхивает, словно дразня его. Опять. Опять. Снова это имя. Снова эти слова, что он не может не прочитать, как бы ни пытался сопротивляться. Почему он продолжает это делать? Почему его пальцы, дрожащие от злости и усталости, все равно тянутся к телефону? Почему не просто нажать на блокировку — одно короткое движение, и все. Тишина. Покой. Забвение. Но нет. Чонгук снова открывает чат, снова читает. И снова ненавидит себя за это. Глупый. Совсем глупый. Глупый и слабый. Он сжимает телефон так, что костяшки белеют, будто хочет раздавить экран, стереть из памяти все эти буквы, эти отчаянные «прости», «я не хотел», «позволь мне все объяснить». Но они уже врезались в сознание, отпечатались под кожей. Какой же он слабый перед этим гребаным Ким Тэхеном… Слишком слабый, чтобы забыть. Слишком упрямый, чтобы простить. И слишком живой, чтобы просто не чувствовать. Он закидывает телефон на кровать, отворачивается к стене и зажмуривается, будто в темноте можно спрятаться от боли. Но внутри все пульсирует, горит, словно сердце кто-то держит в кулаке и медленно сжимает. Почему нельзя просто выключить все это? Раз — и пустота. Без мыслей. Без воспоминаний. Без него. — Чонгук, — пропищала дверь голосом Чимина-предателя. — Ну давай поговорим. Пожа-а-а-алуста! Кстати, о предателе Чимине. Всю неделю он буквально обхаживает Чонгука: и еду ему приносит, и чаи заваривает, и его любимое банановое молоко скупает, и все конспекты с уроков оставляет, и прощения просит, и во всем кается, вину свою полностью признает. И ведь не просто на словах — на деле старается изо всех сил. Даже к отцу сам пошел с повинной, все рассказал — до мельчайших подробностей, без утайки. А то Соджун тогда чуть с ума не сошел: места себе не находил, не понимал, что происходит, не знал, как помочь сыну. Но когда наконец узнал правду, только тяжело выдохнул и, кажется, даже поседел чуть сильнее. Он решил не давить, позволил Чонгуку пока не ходить в школу — пусть успокоится, придет в себя, сам решит, как дальше быть. Чонгук ведь все это время сидел запертым в комнате, в своем маленьком мрачном мире: занавески плотно задернуты, воздух тяжелый и затхлый, на столе — остывшая кружка, возле кровати — кучка пустых бутылочек из-под молока. И вот, после недели молчания, раздается голос из-за двери. — О чем ты хочешь поговорить, Чимин? — глухо, почти шепотом, произнес Чонгук. Снаружи раздался восторженный писк, будто кто-то только что выиграл в лотерею. Через пару секунд дверь скрипнула, и в комнату ввалился сияющий Чимин — и, не говоря ни слова, тут же рухнул на пол. — Ты что делаешь? — нахмурился Чонгук, наблюдая за этим спектаклем. — Падаю ниц! — донеслось снизу. — Что? — Чонгук вскинул брови, не веря своим глазам. Чимин действительно лежал лицом в пол, раскинув руки, как герой дешёвой драмы. — Падаю ниц! — повторил омега, не двигаясь. — Я так сильно перед тобой виноват, что просто стать на колени недостаточно. Поэтому я падаю ниц, чтобы вымолить у тебя прощения за свой подлый и эгоистичный поступок. Про-ости-и своего хена, — протянул он жалобно и приподнял голову, заглядывая на брата снизу вверх. Уголки губ Чонгука дрогнули. Вот же жук. Ну как на него можно долго злиться? — О! Улыбнулся! — взвизгнул Чимин, мгновенно вскочив на ноги и радостно тыча пальцем в лицо младшего. — А то траур тут развел! Сидишь в своей пещере, света белого не видишь, даже окна завесил! Гу, ну ты чего, замуроваться тут решил? Он осторожно подошел ближе и присел на край кровати. Его руки, теплые и цепкие, обхватили ладонь Чонгука. — Простишь своего глупенького хена? — мягко спросил он, заглядывая в глаза. — Кто тут глупый, так это я, — буркнул Чонгук, опустив голову. Но руку не убрал. — Что? Почему это ты глупый? Чимин нахмурился, глядя на него с растерянным выражением. А Чонгук молчал. Только прикусил губу, будто сдерживая что-то важное, что никак не мог произнести вслух. — Гу, ну, правда, не обижайся на меня, м? — Чимин наклонился ближе, всматриваясь в лицо брата. Его взгляд метался — виноватый, теплый, немного робкий. Он протянул руку и осторожно заправил выбившуюся темную прядь за ухо Чонгука. — Я так сильно хотел попасть на этот дурацкий бал, что совсем не думал о тебе. Прости, — его голос стал тише, почти шепотом, — это вообще была идея Хосока. Он предложил, а мы… просто согласились. Чимин шумно втянул воздух и выдохнул. Он столько раз прокручивал в голове эту «речь» — заранее подбирал слова, репетировал перед зеркалом, даже интонации продумывал. Но теперь, стоя перед Чонгуком, все заготовленные фразы рассыпались, будто песок сквозь пальцы. Видеть брата таким сломленным, потухшим, без привычной искры было просто невыносимо. — Гу, понимаешь… — начал он снова, чуть тише. — Ты же всегда был такой спокойный, самостоятельный, сильный. Да ты же можешь любому альфе отпор дать! — он вдруг резко вскочил с места, вскинул руки и повысил голос, — блин, Чонгук, ты, трындец, какой сильный! Понимаешь?! Вот серьезно — я даже представить не мог, что тебя сможет обидеть какой-то альфа! Да ты бы ему все ребра переломал! Чонгук тихо фыркнул, но в его глазах не появилось ни тени усмешки. Он устало опустил плечи, будто слова Чимина не доходили до него сквозь вязкую пелену апатии. — Да, я совсем не похож на других омег, — произнес он тихо, с каким-то горьким оттенком в голосе. Вздохнул и прикрыл глаза, словно хотел на секунду исчезнуть. Чимин нахмурился. Он не сразу понял, что кроется за этими словами. Голос брата звучал спокойно, даже слишком. Не было ни злости, ни обиды. Только странное, глухое… смирение, от которого у него внутри все сжалось. — Гу, ты самый лучший омега из всех, кого я знаю! — торопливо выпалил он, словно пытаясь перебить эту тишину. — Да я вообще тобой восхищаюсь! Ты бесстрашный! Помнишь, как ты тогда врезал Кикваку? — Чимин хихикнул, прикрывая рот ладошкой. — Он ведь ревел, как маленький омежка! Кстати, у него до сих пор на носу пластырь, представляешь? Не хило ты ему зарядил. Чонгук хмыкнул, поднял взгляд на брата, и уголки его губ слегка дрогнули. — Он сам напросился, — пожал плечами он, и на миг в его глазах мелькнул тот самый знакомый огонек. Чимин радостно расплылся в улыбке, будто этот короткий ответ стоил всех его извинений за неделю. — Так что, ты больше не обижаешься на меня? — осторожно спросил он, все еще сжимая ладонь брата. — Нет, Чим, — протянул Чонгук с легкой ухмылкой, — так просто ты не отделаешься. — Э-э? — Чимин моргнул. — Будешь вымаливать у меня прощение до конца своих дней, — усмехнулся Гук, и в его голосе, наконец, появилась жизнь. Их прервал звук гудящего телефона, лежавшего на кровати рядом с Чонгуком. Резкий, настойчивый, будто кто-то специально хотел вырвать его из этой хрупкой тишины. Братья одновременно перевели взгляды на источник звука. На экране светилось имя: «Придурочный Ким Тэ». Чонгук вздрогнул — будто от удара током — и резко перевернул телефон экраном вниз. Мгновение повисла тяжелая тишина, нарушаемая только ровным гулом вибрации, словно телефон не собирался сдаваться. — Ты так ему и не ответил? — тихо спросил Чимин, осторожно наблюдая за братом. Чонгук молчал. Грудь его приподнялась от глубокого вдоха, потом опустилась. Он отвел взгляд в сторону, уставившись куда-то в пол, будто пытался там найти ответ. — Гу, он сильно переживает, — мягко произнес Чимин, осторожно, будто боялся спугнуть. — С чего бы ему переживать? — хмыкнул Чонгук, не поднимая взгляда. Голос звучал ровно, но в нем проскальзывало горькое, едва сдерживаемое раздражение. — Что? — Чимин растерялся. — Неужели ты думаешь, что он… — он запнулся, глядя на брата круглыми глазами. — Чонгук! Пак резко придвинулся ближе, обхватил лицо младшего ладонями и повернул к себе. — Эй! Послушай! Все не так, как ты думаешь! — торопливо заговорил он, почти сбиваясь с дыхания. — Тэхен… он… ну, то есть… ащ, — Чимин шумно выдохнул, закрыв глаза и собравшись с мыслями. — В общем, когда Юнги предложил ему ту сделку… он сразу согласился. Мы тогда реально в шоке были! Никто не ожидал, что он согласится. Мы ведь почти не знали его тогда. Он запустил пальцы в волосы, будто хотел вытащить слова прямо из головы. — А потом, на следующий день, — продолжил он чуть тише, — перед самой поездкой… Помнишь, ты тогда выскочил из класса, как ошпаренный? Чонгук коротко кивнул. — Вот. Мы тогда подошли к нему, начали расспрашивать, мол «Что ты сделал?», «Что случилось?» — а он такой… грустный весь, опустил глаза и говорит, что уже три месяца пытается к тебе подобраться, но ты вообще на контакт не идешь. А мы такие: «В смысле три месяца?!» — вот тогда он и сказал, что вы истинные. Только это. Но по нему и так все было видно! — Чимин всплеснул руками. — Он же смотрит на тебя так, будто мир вокруг перестает существовать. Серьезно, Гу, он же прям светится рядом с тобой. Чонгук нахмурился, его голос стал глухим, настороженным: — То есть… вы с ним договорились перед поездкой? — Ну да, — выдохнул Чимин, опуская плечи. — Так вот… Потом — поездка, лагерь, вы начали сближаться, потом был тот парк, и как-то все закрутилось само собой. Мы уже и забыли про эту дурацкую сделку, правда. Никто ему ничего не платил, Гу. Он с самого начала… — Чимин запнулся, но договорил. — Он правда тебя любит. Мы все видели это. Мы, блин, сами офигевали от того, как он по тебе с ума сходит! Он подсел еще ближе, голос стал мягче, почти умоляющим: — Гу, не злись на него. Пожалуйста. Чонгук глубоко вдохнул и, наконец, посмотрел брату в глаза. В его взгляде было все: усталость, горечь, боль, разочарование. — Чимин, — выдохнул он хрипло, — я не злюсь на него. Я злюсь на себя. — На себя? — удивленно прошептал старший. — Да… за то, что поверил, будто меня вообще можно полюбить. Голос дрогнул. Чонгук отвел взгляд и сжал кулаки. — Теперь я понимаю, — произнес он почти шепотом, — что нас связывала только эта «истинность». Не чувства… не выбор. Просто связь. На глазах выступили слезы, предательски блестя в тусклом свете. Он поспешно провел рукой по лицу, но слезы все равно скользнули по щеке. — Чонгук, что ты… — выдохнул Чимин, глядя на него в полном шоке. В его голосе звучала боль и неверие. Что он только что сказал? Чимин не сразу понял смысл услышанного. Слова брата будто застряли в воздухе, повисли между ними — холодные, тяжелые, болезненные. Злится на себя за то, что поверил, что его можно полюбить? Он… правда так думает? Что его нельзя полюбить? То есть… Он считает себя недостойным любви? О нет. Нет-нет-нет. Только не это. — Гу, что ты такое говоришь? — голос Чимина дрогнул, он шагнул ближе, будто пытаясь дотянуться до брата не только руками, но и словами. — Почему это тебя нельзя полюбить? Даже не смей так думать! Понял?! Он говорил все громче, отчаяннее, чувствуя, как где-то внутри него всё сжимается от боли. — Мы все тебя любим! Слышишь?! И отец любит, и я люблю, и Тэхен! Ты же… — Чимин, — перебил его Чонгук глухо, не глядя в глаза, — я не хочу больше об этом говорить. Он выдохнул, словно каждое слово давалось с усилием. — Оставь меня. Я хочу побыть один. — Чонгук! — голос Чимина сорвался, почти в мольбу. — Пожалуйста… — Я хочу побыть один! — уже громче, тверже. Эти слова ударили сильнее, чем крик. Чимин застыл на месте. Сердце болезненно сжалось, дыхание сбилось. Он смотрел на брата — на сгорбленные плечи, на опущенную голову, на дрожащие пальцы, стиснувшие край одеяла. И вдруг понял: все бесполезно. Что бы он сейчас ни сказал — Чонгук его не услышит. Он не поверит ни единому слову. Он больше никому не верит. Только себе. Только своим мыслям, своим страхам, своей боли. Чонгук вбил себе в голову, что ни один альфа никогда не сможет увидеть в нем привлекательного омегу. Что никому не нужен тот, кто не вписывается в шаблон — слишком сильный, слишком замкнутый, слишком «не такой». Он искренне верил, что его нельзя полюбить. И, что страшнее всего, начинал привыкать к этой мысли.

***

Утром в понедельник — к великому удивлению и нескрываемой радости семьи Пак — Чонгук спустился со второго этажа. На нем была большая черная толстовка с капюшоном и широкие серые штаны, почти скрывающие ноги, а на плече висел старый рюкзак. Вид у него был уставший, но собранный — будто он из последних сил решил заставить себя двигаться дальше. — Доброе утро, — коротко бросил он, проходя мимо. — Доброе, сын, — отозвался отец, стараясь скрыть удивление и облегчение. Чонгук, не задерживаясь, схватил бутерброд со стола и направился к выходу, где уже ждал Чимин. — Пошли, — только и сказал он. Они шли молча. Всю дорогу. Чимин пару раз пытался заговорить — о погоде, о школе, о том, что учительница литературы собирается ставить спектакль, — но в ответ слышал лишь короткие «угу» или «ясно». Чонгук будто снова выстроил вокруг себя невидимую стену — ту самую, что раньше не пропускала никого. Он избегал даже случайных разговоров о Тэхене. Словно само это имя теперь оставляло ожог. И снова — мешковатая одежда, чтобы скрыть тело. И снова — запах геля для душа с нейтрализатором феромонов, едва ощутимый, но до боли знакомый. Чимин чувствовал, как внутри все сжимается: брат возвращался в старое состояние, отдаляясь с каждым днем. Когда они вошли в школу, гул коридора на миг стих — слишком много любопытных взглядов. Чонгук, как обычно, не обращал внимания. Прямой, быстрый шаг, опущенный взгляд, напряженная линия плеч. Стоило ему переступить порог класса, Тэхен резко поднялся с места, будто его подбросило током. Чонгук лишь на секунду взглянул в его сторону — холодно, отрешенно — и прошел мимо, словно перед ним было пустое место. Подойдя ко второй парте, где сидели Хосок и Джин, он остановился. — Пересядь, — коротко бросил он, уставившись на Хосока. — А?.. — тот замер, не сразу сообразив, что происходит. — Пересядь на мое место. — Голос Чонгука прозвучал твердо, почти командно. Не просьба — приказ. Он снова был тем самым Чонгуком, которого все знали: холодным, уверенным, не терпящим возражений. Хосок моргнул пару раз, но быстро поднялся. — Ладно, без проблем, — кивнул он и, сняв рюкзак с крючка, улыбнулся. — Рад тебя видеть, Гук. Ты как? В порядке? — В полном, — пробормотал Чонгук, опускаясь на освободившееся место. Даже не глядя на него. А за спиной кто-то тихо выдохнул — то ли с облегчением, то ли с новым уколом боли. Раздался звонок. В класс, с привычной невозмутимостью и кружкой кофе в руке, вошел учитель Кан. Шорох тетрадей, скрип стульев — ученики быстро расселись по местам и дружно, почти хором, поприветствовали его. Литература — любимый предмет Чонгука. Обычно он всегда в первых рядах, с горящими глазами спорит с учителем, отстаивает свое мнение, цитирует наизусть строки из произведений. Обычно. Но не сегодня. Сегодня он не слышал ни единого слова. Где-то вдалеке доносился голос Кана, шелест страниц, легкий смех одноклассников, — все словно сквозь плотное стекло, глухо, неразборчиво. А Чонгук сидел, уставившись в пустую страницу тетради, и чувствовал, как его спину прожигает чей-то взгляд. Он не видел, но знал. Не накручивал себя — нет. И глаза на затылке у него, конечно, не выросли. Но все его тело, каждая клетка, словно бы на инстинктивном уровне узнавала этот взгляд. Тяжелый, настойчивый, полный вины и мольбы. Тэхен. Он чувствовал, как тот смотрит. И от этого забывал, как дышать. Так проходил весь день. На каждом уроке — тот же колющий взгляд между лопаток. А на переменах — отчаянное бегство: то на крышу, где пахло пылью и ветром, то в пустой туалет, то под лестницу, где можно хоть ненадолго спрятаться от мира. Иногда он ловил себя на мысли: «Может, просто перевестись в другую школу?..» Но знал — не поможет. От самого себя не убежишь. Наконец — последний урок. Последние минуты. Чонгук нервно дергал ногой под партой, закусывал изнутри губу, считал секунды до звонка, чтобы схватить рюкзак и исчезнуть прежде, чем тот снова успеет заговорить. Звонок. Тихое металлическое дребезжание стало сигналом к спасению. Чонгук уже потянулся за лямкой рюкзака, когда рядом раздался знакомый, слишком близкий, слишком родной голос: — Чонгук. Голос, от которого по коже мгновенно побежали мурашки, а сердце предательски дернулось — больно, резко. «Блять… Не успел.» — Исчезни, — прошипел он, не поднимая взгляда. На миг повисла тишина. Тэхен замер, глядя на его опущенную голову, на сжатые кулаки. Дежавю. Все будто вернулось в самое начало. Может, он и правда сходит с ума? Может, все, что было между ними — просто сон, иллюзия, плод его собственного безумного желания? — Ч-чонгук, прошу тебя, давай поговорим, — голос дрогнул, и он сделал осторожный шаг вперед. «Нет. Не подходи. Не смей.» — Если приблизишься, я сломаю тебе челюсть. — Сказано ровно, холодно. Без тени эмоций. Только тонкая дрожь в пальцах выдала, чего стоило ему это спокойствие. Тэхен остановился. Он понял — сейчас нельзя. Не время. Не место. Он отступит. Только сегодня. Но не навсегда. Он подождет. Сколько угодно. Неделю. Месяц. Год. Главное — не сдаться. Не отпустить. А Чонгук, схватив рюкзак, вылетел из класса, будто спасаясь от пожара. Дыхания не хватало. Легкие будто стянулись тугой петлей. Он споткнулся на лестнице, вцепился в перила, глотая воздух рваными вдохами. Руки дрожали. Ноги не слушались. «Какой же я все-таки слабый…» Он все еще слаб. Перед этим гребаным Ким Тэхеном.