Мой милый мизантроп

Дыши, Чонгук. Нет, стоп. Не дыши, Чонгук! Чертова арабика! Свежемолотая, густая, тягучая. А если добавить туда его фирменную одержимость и тот взгляд сбоку — то все, можно сразу вызывать скорую. — Чонгук, тебе плохо? — раздался хриплый голос прямо у уха, низкий, вибрирующий, с этим дурацким теплом, от которого мурашки побежали по спине. Вот теперь Чонгуку точно плохо. Очень плохо! А еще Чонгук сидит весь красный, потому что (мать его!) реально не дышит, размышляя над тем, что хуже: задохнуться этой чертовой арабикой или просто задохнуться. Лицо пылает, уши горят, мозг медленно отключается. Чонгук реально сейчас умрет — и не от чувств, а от удушья. — Эй, Чонгук! — позвал Тэхен и положил руку тому на плече, обеспокоенно всматриваясь в лицо омеги. И все. Мозг официально завис. — Отец, останови, Чонгуку плохо! — встревоженно бросил альфа. — НЕТ! — завизжал Чонгук, подпрыгивая на сиденье так резко, что врезался головой в потолок. — Ай! — скривился, потирая макушку, после чего злобно уставился на Тэхена. — Со мной все в порядке! Не надо… э-э… волноваться. Просто давайте ехать дальше. Молча. Очень молча. В зеркало заднего вида мелькнула ухмылка Намджуна. Он включил музыку — легкий джаз, будто специально, чтобы усилить неловкость — и… сбавил скорость. Чонгуку точно не показалось, они начали ехать медленнее. Всемирный заговор, что ли? Теперь машина ползла, как черепаха на пенсии, и Чонгук почти слышал, как где-то наверху судьба потирает руки: Ну что, Гуки, готов? Сейчас проверим твои нервы на прочность. Они все точно хотят, чтобы Гук тут откинулся, не дожив даже до празднования «вступления во взрослую жизнь», не говоря уже о самой взрослой жизни. Он просто задохнется. От Тэхена. И его чертовой арабики. — Тэхен, — шепотом позвал Сокджин, таинственно перегибаясь через сиденье за спину Чона и поманив альфу пальцем, как кота на колбасу. Альфа, разумеется, долго не думал. Конечно же, подался вперед, так близко, что горячее дыхание опалило затылок Чонгука. Более того — прижался грудью к его плечу, сияя своей фирменной, до идиотизма обворожительной улыбкой. Господи, ну неужели он не умеет просто говорить, не превращаясь в осязаемую угрозу нервной системе?! — Тэ, а сколько лет твоему отцу? — шепчет Джин, словно собирается провести секретное допросное мероприятие. — Тридцать семь, а что? — отвечает Тэхен, тоже шепотом, при этом наклоняясь все ближе. Еще немного — и Чонгук может официально считать себя частью этого разговора. Телесно. — Он ведь военный, да? — Сокджин делает вид, что не замечает ни чужого дыхания у самого уха, ни нервно дергающегося глаза Гука. — Ну, да… А почему ты спрашиваешь? — Да просто, — протягивает Джин загадочно, явно что-то вынашивая в своей хитрой головке. — А где твой папа? — В Канаде. Они давно развелись. — Ясненько, — заключает Джин, одаряя альфу загадочной улыбкой, и отстраняется. А вот Тэхену отстраняться, в отличие от него, совсем не хочется. Наоборот — он бы с удовольствием продолжил эти невинные перешептывания на заднем сиденье, особенно если они сопровождаются возможностью касаться плеча Чонгука, пусть даже «случайно». Но Джин, к сожалению, уже сидит ровно, демонстративно глядя в окно и делая вид, что ничего не затевал. Тэхен, сжимая кулаки, все же склоняется чуть ближе к Гуку — и едва заметно касается носом его шеи, вдыхая любимый аромат, в котором так отчаянно нуждается. Этот аромат… нежный, родной, сводящий с ума. Он буквально чувствует, как мир перестат существовать, и приходится почти насильно выпрямиться, стиснув зубы и зажмурившись, чтобы не сорваться. А Чонгук?.. А что Чонгук? О, Чонгук в этот момент совершает внутреннюю агонию. Он вздрагивает так резко, что если бы машина шла по кочкам, это можно было бы списать на вибрацию. Сердце бьется, как барабанная установка на рок-концерте. Он чувствует, как сердце вот-вот прошибет грудную клетку и уже видит, как за ним пришел ангел смерти, стуча в стекла этот проклятой машины. Пальцы вцепились в аттестат, будто в спасательный круг, а в голове только одно: Господи, ну когда мы уже доедем?! Выпустите Чонгука на свежий воздух, воздух без ноток арабики! Если бы не присутствие Намджуна, Чонгук вполне мог бы врезать Тэхену прямо в этот наглый, самодовольный нос — чтобы тому вовсе больше не нюхалось. Но, увы, обстоятельства не позволяют. Поэтому он просто тихо пыхтит от злости, всем своим видом излучая бурю. Конечно, от злости! Только от злости! Ни в коем случае не от того, что сердце выдает ускоренный ритм при каждом его движении.

***

Спустя двадцать минут машина наконец добралась до места назначения. Наконец-то! Доехали! Дожили! Мучения закончились! Выпустите страдальца на свободу, ему срочно требуется чистый воздух и санаторий для восстановления нервной системы! А нет. Мучения, оказывается, только начинаются. Рано, слишком рано Чонгук обрадовался. Потому что стоило им переступить порог ресторана, как все эти прекрасные люди, называемые «семьей и друзьями», скоординировались с подозрительной скоростью и расселись по местам, будто репетировали заранее. И, конечно же, оставили омеге одно-единственное свободное место. Угадайте, где? Правильно. Рядышком с этим самым — Ким ТэТэ, источником его внутреннего апокалипсиса. Первым за стол уселся Соджун — главный по празднику, как и положено. Справа от него, чинно и с военной выправкой, разместился Намджун. Рядом, как по команде, шмыгнул Сокджин — подозрительно бодрый и уж слишком сияющий (ага, явно глаз положил на кого-то). Слева от Соджуна устроились Чимин и Юнги, мило переглядываясь и хихикая, как будто что-то знали. И все. Остались два места — рядом. Одно — для Чонгука. Второе — для источника всех его душевных страданий по имени Ким Тэхен. Совпадение? Не думаю! Такое чувство, что они все сговорились. Разыгрывают из него нервного омегу в прямом эфире. Или, может, это у него уже паранойя, вызванная хроническим воздействием аромата «Кофейный демон. Выпускная версия». В общем, выбора нет. Старшие при деле, разговоры, смех, атмосфера — не будет же он устраивать скандал и садиться на подоконник. Так что приходится занимать место рядом с этим… красавчиком-кошмаром. Официанты тем временем шныряли туда-сюда с профессиональной скоростью — словно специально старались сделать вид, что все идеально. На столе уже красовались тарелки с горячим, закуски, салаты, какие-то изысканные штучки, названия которых Гук даже не пытался запомнить. Вино разлито, бокалы звенят, все улыбаются. Все чинно, благородно и — о, да — ужасно подозрительно. За столом весело: шутки, громкий смех, воспоминания о школе, учителях и том, кто как списывал на ЕГЭ. Все выглядят счастливыми. Кроме одного. Чонгук сидит, будто попал на медленный огонь. Он чувствует, как плавится, буквально тает под этим чертовым взглядом Тэхена, прожигающим ему висок. Альфа сидит рядом, чуть расслабленно, с видом человека, который победил во всех категориях — от «Самый настойчивый» до «Самый раздражающе красивый». Глядит на него, не мигая, с едва заметной улыбкой, будто говорит глазами: Ну что, скучал? А Чонгук тем временем уже почти допивает третий бокал вина — не специально, просто руки сами тянутся. Пить — значит не думать. А не думать — значит не видеть этот взгляд, не слышать, как сердце бьется громче музыки, и не ощущать это проклятое тепло сбоку. Третий бокал? Пф, пустяки. Если Тэхен продолжит так смотреть, Гук закажет ведро. Ла, Чонгук уже третий бокал с винишком потягивает, даже и не замечая этого — нервы, знаете ли, не железные. Руки дрожат, мысли скачут, сердце где-то в районе гортани пляшет чечетку. А вот Тэхен замечает. Конечно замечает! Этот альфа, похоже, фиксирует каждый вдох Чонгука, не то что глоток вина. Хмурится, наклоняется ближе к уху — слишком близко — и низко, хрипло произносит: — Сильно не увлекайся, — голос такой, будто шкурой прошелся, — а то накидаешься, а мне потом твою тушку домой тащить. Чонгук чуть не захлебнулся. Подавился, закашлялся и вытаращил глаза на придурошного Кима так, будто тот только что предложил пожениться. — Че вякнул? — прошипел он, наклоняясь к нему поближе, но тихо, чтоб старшие не услышали. — Тушку? Щеки пылают, глаза сверкают, в голосе вся боль оскорблённого достоинства. — Ща как дам в бубен, понял? — пригрозил кулачком под столом (естественно, пока никто не смотрит). — Отвернулся быстро и жуй молча, пока есть чем! Чонгук сидит, кипит, брови сведены, взгляд сверкает. Видно же — вот-вот пойдет в рукопашную. Ух, грозный Чон Чонгук! Берегись, Ким Тэхен, сейчас выбьют все зубы вместе с чувством собственного превосходства. Разбегайтесь по углам, спасайте арабику, спасайте ресторан! Только вот Тэхен не сильно-то и торопится разбегаться. Сидит, лыбится — причем так, будто собирается прицелиться и метко попасть прямо в Чонгукову самооценку. Зубы блестят, глаза хитро прищурены — типичный «щас что-нибудь выкинет» взгляд. И ведь выкинул. — А я вспомнил вас! — вдруг заявляет громко, чтобы точно услышали даже официанты на кухне. Все головы поворачиваются в его сторону. Чонгук в этот момент хотел бы провалиться под стол, в параллельную вселенную, где нет ни Тэхена, ни арабики, ни выпускных. — Вспомнил, как вы к нам приезжали, — уточняет альфа, повернувшись к Соджуну и делая лицо пай-мальчика. — Это было сразу после развода, да, отец? Мне тогда восемь лет было. Вы к нам всей семьей в гости приезжали. — Да-да, было дело! — оживился господин Пак, весело хлопнув ладонью по столу. — Я думал, ты и не вспомнишь! Мы ведь у вас четыре дня гостили, а тебя почти не видели — ты все время где-то прятался. — Ну, — протянул Тэхен, чуть пожал плечами и хитро приподнял уголки губ, — я тогда тяжело переживал из-за ухода папы, вот и не общался ни с кем. Он выдержал паузу. Секунда. Две. Три. И вот оно — добивающее: — Но кое-кто все-таки смог поднять мне настроение. Тишина. Неловкая, звенящая тишина. Все взгляды — на него. А взгляд Тэхена — прямо в Чонгука. Прожигающий, довольный, как у кота, поймавшего канарейку. У Чонгука же в голове пронеслось одно слово: «Нет». Потом второе: «Нет-нет-нет». А потом третье, финальное: «БЛИН!» Кажется, Чонгук тоже начинает припоминать. «Тем мальчиком был Тэхен? С ума сойти!» Чонгук, на радость Тэхену, вмиг делается под цвет вина в бокале и боится, даже глаза поднять. — Правда? — увлеченно выдает Соджун. — Расскажи поподробнее. О нет, нет, нет. Чонгук мечтает сквозь землю провалится, прям на этом месте, исчезнуть, испарится, расцепится на сотни молекул, потому что… — Даже и подумать не мог, что тот милый омежка, подаривший мне первый поцелуй — Чонгук. Вот поэтому. — О, — послышалось удивленное со всех сторон. А Чонгука уже просто не стало, вместо него — на стуле красное пятно. — Он постоянно приходил ко мне, пытался развеселить. Помню, в первый день, я сидел во дворе, ковыряя палкой землю, ко мне подбежал мальчик, наклонился, всматриваясь в мое лицо, начал спрашивать: почему я сижу тут один. Я ответил: потому что мне грустно, поэтому и сижу один. Он тогда сказал: чтобы мне не было грустно, он будет со мной рядом и улыбнулся. Помнишь, Гуки? — Не помню, — буркнуло красное пятнышко. А все вокруг просто умилялись от услышанного. — Ты тогда еще сказал, что я могу называть тебя Гу и нарисовал той самой палкой на земле смайлик. И как я мог не узнать твои глаза-галактики и милую кроличью улыбку? — Ничего не кроличью, — снова бубнеж со стороны пятнышка. — Чонгуки, был очень жизнерадостным и милым ребенком, — расплываясь в улыбке, пропищал Чимин. — Он и сейчас милый, — отозвался Тэ, отчего услышал грозное «умолкни» со стороны все того же красного пятнышка. — Ну, так, что дальше было? — откликнулся Сокджин, хихикая. — Когда там поцелуи? — Ну, дальше, — потер подбородок Тэ, посматривая на Чонгука, — он приходил ко мне все те четыре дня, даже и не знаю, как ему удавалось меня находить, — хохотнул, — он много болтал, рассказывал всякие истории о ЧимЧиме и Куки. ЧимЧим, так понимаю, это ты Чимин. А Куки… э-э… точно! Куки — это тот зайчик, правильно? — Да, точно, — хлопнул в ладоши Чим, — Чонгук постоянно в детстве носил с собой розового зайца, а потом… Гу, а куда он делся? — повернулся в сторону брата. А брата там уже, практически не осталось, только красное пятнышко, которое стремительно начало испарятся. — Так, он у меня, — ответил, вместо испаряемого Тэхен, улыбаясь еще шире. — Вот, как раз в последний день… — Умолкни! — вскрикнул Чонгук, не в состоянии более сдерживаться и сразу прикусил язык, ловя на себе вопросительные взгляды, которые так и говорили мол «чего ты?», «интересно же». — Гу, не перебивай, — цокнул альфа и продолжил свой рассказ, — Так вот… это было в последний день, перед вашим отъездом. Он снова прибежал ко мне, только в этот раз и сам был грустным, в глазках стояли слезы, и он часто шмыгал носом, сжимая в руках этого розового зайца. Сказал, что ему грустно от того, что он меня покидает, но чтобы я больше не грустил. Потом, попросил никогда его не забывать, сказал, что он всегда будет рядом, вот здесь, — Тэхен положил руку на сердце, — и мы обязательно еще встретимся, а пока что, вместо себя, он оставит Куки, чтобы я не был одиноким. Он вручил мне игрушку и поцеловал в щеку. — Как мило, — запищал Чимин, умиляясь. И все с ним охотно согласились, сидят лыбятся на все 32, ахают, охают, в то время как Чонгук уже почти достиг стопроцентного испарения. — Гуки, — обратился альфа, сверкая своей квадратной улыбкой, — это, что же получается, ты — первый и единственный омега в моей жизни, от которого я получаю поцелуи? Процесс испарения завершен! Какой Гуки? Не видали таких. Стоп! Что? Обратный процесс запущен (тут поспособствовало влитое в «механизм» винишко)! В каком смысле первый и единственный? — У тебя еще вся жизнь впереди. Уверен, тебя еще немало омег обдарят поцелуями, — ляпнул и сам скривился в унисон с исчезающей с лица Тэхена улыбкой. После — схватил еще один полный бокал с вином и вдул залпом. Так сказать, горе залил. Ну, а что? Сам сказал, сам расстроился, сам утолил печаль — самостоятельный парень. Ну, точно спешит пополнить ряды мазохистов.