Мой милый мизантроп

Твою прическу ненавижу,

И как ты говоришь со мной.

Как ты ведешь мою машину.

И взгляд я ненавижу твой.

Твои дурацкие ботинки.

И то, что смог меня постичь,.

Я так смертельно ненавижу,

Что принялся стихи строчить.

И ложь твою я ненавижу,

И что себя ты правым мнишь.

Тебя так сильно ненавижу за то,

Что изводишь и ты же смешишь…

Ненавижу, что нет рядом тебя…

И что ты не звонишь…

Но больше всего я ненавижу то,

Что не могу даже немного ненавидеть…

Совсем немного…

хоть каплю…

не могу…

Три недели назад. — Тэхен? — А? — альфа поднимает свой потерянный взгляд на отца и, крепко, до побеления костяшек, сжимая в руке паспорт, начинает медленно пятиться назад. — Я… я… Парень запинается, жадно хватая ртом воздух, словно в зале ожидания внезапно закончился кислород. Сердце неприятно сжимается при каждом вдохе, отдаваясь тупой болью под ребрами, а тело совсем не слушается: ноги будто налились свинцом и наотрез отказываются идти вперед, к стойке регистрации. Его словно разрывает изнутри; душа рвется наружу, хочет покинуть это чертово тело, пробить стеклянные стены аэропорта и рвануть подальше отсюда, обратно в город — ближе к нему, к Чонгуку. К Чонгуку, который в самый первый день в новой школе внедрился под кожу, не спрашивая разрешения, и поселился там, пуская глубокие корни. И этот стержневой корень уже пророс настолько глубоко в самое естество, что невозможно его выкорчевать — не существует в этом мире ни единого способа сделать это, не уничтожив самого Тэхена. Душа, несмотря ни на что, наплевав на остатки своей гордости и старые обиды, рвется к этому парню, который покорил ее своей милой кроличьей улыбкой еще много лет назад, при самой первой встрече, оставив на сердце неизгладимое клеймо. Тэхен вздрогнул от голоса Намджуна, который в очередной раз позвал его, и затравленно обвел взглядом приближающуюся очередь. Почему она продвигается так быстро? Почему время, которое раньше тянулось вечно, сейчас несется вскачь? Альфе впервые так мучительно сложно уезжать. Этот город за последние месяцы стал для него настоящим домом. Здесь он впервые обрел настоящих друзей, впервые открылся миру, впервые влюбился. Нет, полюбил. Так глубоко, так безмерно, и он уверен, что эта любовь останется с ним до самого последнего вздоха. «Полюби меня нежно, Полюби по-настоящему, Это все, о чем я мечтаю. Потому что я люблю тебя, милый Гук-и, И всегда буду любить». Ведь Тэхен — это планета, чья единственная цель — вечно вращаться вокруг своего солнца, коим является Чон Чонгук. И сойти с этой орбиты для него равносильно гибели. Поэтому он ничего с собой поделать не может. Всегда, несмотря ни на что, вопреки здравому смыслу и неизменно, его сердце-суицидник само будет выпрыгивать из груди и падать к ногам Чонгука, надеясь на милость. Тэхен шумно вздохнул, на мгновенье обернулся, смотря на друзей сквозь пелену непролитых слез, и, вновь взглянув отцу в глаза, вскрикнул: — Куки! — вцепившись пальцами в ручку своего чемодана, он начал стремительно отступать, едва не сбивая стоящих позади людей. — Я… я забыл игрушку. Она осталась в квартире… Я… я не могу улететь без нее! — затараторил он нервно, чувствуя, как паника затапливает сознание. — Я… Отец! Я не могу! На последних словах голос альфы сорвался на хрип. Он резко развернулся и, не слушая призывов персонала, бросился в сторону выхода, прочь от терминалов и самолетов. Люди вокруг словно замерли в стоп-кадре, расступаясь перед ним и образуя живой коридор, помогая достигнуть единственной важной цели. Будто весь мир в этот миг услышал его сердце, которое оглушительно громко отстукивало лишь одно имя: Чон Чонгук. Чон Чонгук. Чон Чонгук. И пусть он будет выглядеть глупым, безнадежно влюбленным, помешанным безумцем — ему плевать. Главное, что он сможет вновь увидеть эти до боли любимые глаза-галактики и милую кроличью улыбку. Снова сможет вдохнуть. Снова сможет жить. Он бежал так быстро, что совсем не заметил, как и в какой момент выронил телефон из кармана — тот скользнул по плитке, оставшись лежать позади бесполезным куском пластика. И Тэхен совсем не слышал, как оставшиеся в зале друзья облегченно, в один голос выдохнули. И не видел мягкой, понимающей улыбки на лице Намджуна, который провожал взглядом стремительно удаляющуюся спину сына. И уж точно не заметил, как к Намджуну подошел Сокджин с такой же радостной улыбкой, обнимая того за плечи и безмолвно поддерживая. *** — Убери свои руки от моего омеги! Тэхен честно держался все эти три недели. Глотая блокаторы пачками, он тенью следовал за Чонгуком, провожал его домой поздними вечерами, прячась в густых сумерках и за углами домов. Он наблюдал за его работой в кафе, притаившись за витринами, удачно (как ему казалось) скрываясь и не попадая младшему на глаза. Даже переехал поближе: снял небольшую квартиру в том же районе, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки. И нет, это совсем не странно — снимать жилье, пока твоя собственная квартира пустует. И нет, Тэхен не какой-то там одержимый маньяк-преследователь, а просто очень-очень-очень-безумно-влюбленный в Чон Чонгука альфа, который физически не может находиться дальше километра от своего счастья. К тому же, у младшего смены порой заканчиваются поздно, и Тэ, охваченный переживаниями за своего маленького миленького омежку, просто не мог позволить тому возвращаться одному по темноте. Да и днем тоже оставлять его без присмотра было выше его сил. Да и вообще! Вы видели Чон Чонгука?! Как такую красоту можно оставить без присмотра хоть на минуту? Там глаз да глаз нужен! Украдут же, глазом моргнуть не успеешь. Вот как сейчас. Тэ всего на денек отвлекся на подачу документов в университет (в который, конечно же, поступил и Чонгук), промотался полдня, даже забыл блокаторы вовремя выпить, а тут уже какой-то «левый» альфа свои ручонки тянет к ЕГО Гуку! К омеге, который сейчас стоит рядом, выпучив свои прекрасные глаза, и, кажется, совсем забыл, как дышать, пораженный внезапным появлением Кима. — О, а вот и твоя паранойя собственной персоной, — отозвался тот самый альфа, поглядывая на Чона с ехидной ухмылкой, в которой читалось явное знание ситуации. — Гук, я пойду тогда, — проговорил он, скорее утверждая, чем спрашивая. Получив едва заметный, неуверенный кивок от младшего, Чанель хохотнул. Забавно было наблюдать такую реакцию обычно бойкого Чонгука. — Расслабься, парень. Не претендую, — бросил он Тэхену, по-дружески хлопая того по напряженному плечу, и, уже уходя, добавил через плечо: — Гук, если что — звони. — Что?! — дернулся Тэхен, провожая незнакомца испепеляющим взглядом. — С чего это он будет тебе звонить?! — Тэ… Тэхен? — наконец, Чонгук словно очнулся от оцепенения. — Ты что тут д-делаешь? Внутри омеги все перевернулось. Неужели галлюцинации стали настолько реальными, что он слышит этот голос и чувствует этот запах? — Привет, Гуки, — тихо произносит Тэхен. Он смотрит на него такими грустными, полными надежды глазами, и сам выглядит донельзя измученным, уставшим и заметно исхудавшим. На его лице залегли тени, а в глазах — бесконечная тоска. Смотреть на такого Тэхена было почти физически больно. И нет, Чонгуку не стало его жалко! Не стало, понятно?! — Ты когда вернулся? — проговорил Гук и резко отвернулся, до боли закусывая губу. В груди все дрожало, и он отчаянно пытался сдержать слезы, которые уже жгли веки. Только не сейчас. Только не перед ним. — Ну… — Тэхен замялся, переминаясь с ноги на ногу и боясь спугнуть этот момент. — Я и не улетал, — добавил он совсем тихо, почти шепотом. — Что? В смысле?! — вскрикнул Гук, вновь поворачиваясь и уставляясь на альфу во все глаза. То есть Чонгук тут три недели медленно умирал, изнывал от тоски, пытался дозвониться этому придурошному, извелся весь от чувства вины, а этот... этот просто сидел в городе все это время?! Просто наблюдал?! «Ну и хрен с ним! Пусть валит на все четыре стороны! Больно надо!» — ярился внутренний голос, но сердце при этом вопило о том, что и больно, и надо. — Гукки… — выдохнул альфа, делая робкий шаг вперед. — Ничего не хочу слышать! — вспылил Гук, выставляя перед собой ладонь, как щит. Он круто развернулся и быстро зашагал к дому. — Я тут, значит… а он… Пф… придурок! — злобно бурчал он под нос, глотая обиду. — И телефон, небось, выключил специально, чтобы я не беспокоил. Ну и ладно! Ну и пожалуйста! И без тебя проживу нормально! — выкрикнул он напоследок, разворачиваясь к Тэхену. Альфа сначала недоуменно стоял на месте, провожая его взглядом, но, услышав последнюю фразу, в два широких шага нагнал омегу, сокращая дистанцию до минимума и заглядывая в самое лицо. — Ч-что ты сказал? — Что слышал! — Повтори. — И без тебя проживу нормально! — Не это, — шепнул Ким, опаляя его кожу своим дыханием и не отводя пристального, темного взгляда. — П-придурок? — ухмыльнулся Гук, из последних сил стараясь скрыть, что его колени предательски подогнулись, а сердце пустилось в галоп. Щеки начали стремительно краснеть, выдавая его с потрохами. «Слышали, щеки?! НЕ СМЕЙТЕ КРАСНЕТЬ!» — мысленно приказал он себе. Но предательский румянец только стал ярче. — Ты мне звонил? — поинтересовался альфа, и в его голосе проскользнула тень надежды и нежности. Он довольно отметил, как Гук смутился. — Н-не з-звонил! — соврал омега, запинаясь и пытаясь отступить назад, в спасительную тень. — С ч-чего бы мне тебе звонить? — он не выдержал и отвел взгляд, рассматривая собственные ботинки. — Гук? — Блять! — прошипел младший, и вся его напускная злость рассыпалась. Он снова поднял на Тэхена глаза, которые уже блестели от скопившихся слез. — Да! Звонил! Каждый божий день, блять, пытался дозвониться! — выпалил он яростно, стирая кулачками первые капли, которые все же сорвались с ресниц. — Я… я думал, что ты улетел! Думал, что больше никогда не увижу тебя! — омега уже не просто плакал, он рыдал в голос, шмыгая носом и захлебываясь обидой. — Ты хоть знаешь, придурок, как я по тебе скучал?! Я есть нормально не мог… Спать не мог! Я уже думал, что с ума схожу, что ты мне чудишься везде… Придуро-ок! Чего теперь приперся?! Убедиться, что мне тут хреново живется без тебя? Убедился?! Теперь можешь проваливать обратно! Старший замер, вслушиваясь в каждое слово, которое тяжелым грузом ложилось на его совесть. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он не мог поверить — это не сон? Чонгук скучал… Его маленькому, колючему, но такому любимому омежке было плохо, пока Тэхен трусливо прятался в тени. Он действительно придурок. Самый настоящий, трусливый Ким Тэхен. Осознание врезалось в голову, словно холодная свинцовая пуля. Он не должен был оставлять его в этой неизвестности. Не должен был заставлять его плакать. Альфа больше не мог на это смотреть. Поддавшись импульсу, он упал перед Чонгуком на колени прямо посреди дороги, игнорируя пыль и редких прохожих. Он несмело, почти благоговейно обхватил его за талию, прижимаясь лицом к его животу. — Прости меня, Гуки, — прошептал он хрипло, — я дурак. Полный кретин. Можешь ругаться, обзываться, можешь ударить или укусить… только, умоляю, не прогоняй меня больше. Чонгук должен был немедленно оттолкнуть его, закричать, уйти. Но он стоял как вкопанный, чувствуя тепло чужих рук и то, как его собственное сердце позорно сдается без боя. — Я не могу без тебя, Гуки, — прошептал Ким, сильнее сжимая объятия и чувствуя, как мелко дрожит тело омеги. «Так, ша, сердце! Не смей выпрыгивать и падать к его ногам! Слышишь?!» — но сердце его не слушало. — С ч-чего это вдруг? — выдавил Гук сквозь всхлип. Тэхен поднял на него взгляд, медленно поднялся с колен, не выпуская омегу из рук, и нежно обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Разве это не очевидно? Потому что я люблю тебя, дурачок. Люблю каждой клеточкой. Даже несмотря на твой невозможный, скверный характер. — У меня не скверный характер! — мгновенно буркнул Чон и попытался отвернуться, скидывая чужие руки. — Вот видишь, — Тэхен слабо улыбнулся одними уголками губ, — я только что сказал, что люблю тебя больше всего на свете, а ты услышал только про характер. — Да нормальный у меня хар… — Гук повернулся, готовый продолжить спор, но застыл на полуслове, увидев, что по щекам Тэхена тоже катятся слезы. В этот момент весь его мир сосредоточился в одной точке. — Чт-то? Ты… ты правда меня л-любишь? — Сильнее жизни, — выдохнул Ким дрожащим голосом. — Я весь, без остатка, принадлежу тебе. Делай со мной все, что хочешь, казни или милуй, но я больше никогда тебя не оставлю. Чонгук робко поднял взгляд, встречаясь с этими бесконечно родными карамельными глазами, в которых плескалось столько нежности и боли одновременно. Ох, что ж ты, сердце, совсем не слушаешься приказов? Что ж вы, руки, сами тянетесь к нему и так крепко обхватывают его шею? Веки плавно опустились, а внизу живота неприятно и знакомо скрутило, подавая импульсы боли и странного жара по всему телу. Но, несмотря на это, губы сами потянулись к губам этого гребаного Ким Тэхена. Чонгук осторожно приблизился и нежно прижался к столь желанным губам своими. Поцелуй был легким, почти невесомым касанием, но таким трепетным и соленым от слез, будто Чонгук боялся, что Тэхен — это всего лишь морок, который исчезнет, стоит только нажать сильнее. Гук отстранился лишь на миллиметр, но тут же прижался снова, проводя носом по щеке старшего и утыкаясь в изгиб его медовой шеи. Он судорожно вдыхал любимый запах, словно наркоман, который после долгой и мучительной ломки наконец-то добрался до спасительной дозы. Тэхен крепко прижал его к себе, пряча лицо в темной макушке и также упиваясь ароматом топленого молока. Но внезапно он почувствовал, как этот запах становится гуще, слаще… Слишком насыщенным. Тэ резко отстранился, шумно сглотнул и внимательно всмотрелся в глаза-галактики омеги, подмечая в них тот самый характерный, затуманенный огонек. — Гук-и, — выдохнул он. — У т-тебя что… течка?