limitless

Возможно, Феликс не имел в виду это, когда отправил сообщение Хёнджину с просьбой встретиться в том же кафе, где все началось. Возможно, Феликс не имел в виду обычное ощущение трепета бабочек в животе, которое мог дать ему только он. Хёнджин потер глаза туда-сюда, игнорируя Джисона и его нытье. — Я не знаю, может, мы можем просто пойти туда? Скажи Минхо-хёну, что ты мой помощник или что-то в этом роде. — Джисон игривый и уверенный в себе, и никогда не позволит другу пройти через горе в одиночку, — Верно! Будешь моим помощником. Хёнджин вцепился руками в края рубашки, комкая её. Голос Джисона заглушался стуком в груди, а сам Джи смотрел на скулящего, почти защищающегося друга. Джин нервничал — как будто одна лишь нервозность могла вывести его из ситуации, в которую он добровольно себя поставил. Он нервничал, когда снова встречался с Феликсом, потому что, зная себя, всё, что ему потребовалось, чтобы отступить – один многозначительный взгляд Феликса. Он хотел обнять это. Он хотел принять укол одиночества, который он испытал после того, как затащил свой рюкзак с вещами внутрь своей почти заброшенной квартиры. Но это было не просто одиночество. Он хотел принять не только одиночество, но и свои ошибки. Он хотел чувствовать всё, что можно чувствовать, он хотел взять все, что можно было взять, потому что чертовски хорошо знал, что любви к Феликсу недостаточно, чтобы тот остался с ним. Джисон вывел его из транса, его раздраженное выражение лица стало полностью чётким. ― Какого хрена, чувак, ― пробормотал он себе под нос, и в этих словах сквозило явное разочарование. Хёнджину стало так горько. Волочить ноги в одни и те же места, всегда напоминавшие ему о Феликсе, было так низко с его стороны, но он даже не мог дойти до того места, где он и Феликс начали свою историю — где Феликс доверял ему настолько, что он мог быть главным. Главным героем его стихов. Он чувствовал себя таким грустным, таким обиженным, таким потерянным, таким сломленным. — Что ты сказал? ― он попытался заставить Сона повторить то, что он говорил. Но это было бесполезно. Всё, что он делал, было бесполезно. — Ты не можешь все время быть с Феликсом, Хёнджин. ― Джисон, его друг со старшей школы и его прямой помощник, тот, чьи мечты они осуществили друг с другом, был полон ярости. Он не мог винить Джисона, ведь тот был прав. Но Феликс. Как он мог не выбрать Феликса? — Я скучаю по Феликсу, Джи, ― голос подвел его впервые за день. ― Он тоже по тебе скучает, — это заявление зажгло в нем свет. Какая-то надежда, какая-то вера, - он скучает по тому, как ты постоянно делал для него всё, не получая ничего взамен. Он это не выбирал. Он не решил разлюбить Феликса только потому, что Джисон снова и снова говорил ему о том, как он и Феликс буквально просто наслаждались ощущением того, что они вместе. Он знал, что его друг желал ему лучшего, а лишь хотел, чтобы Джин сохранил хотя бы частичку себя. Но он был Феликсом, а Феликс был им. Если бы стоял выбор между спасением частички Феликса в себе, или же частички самого себя ― он бы выбрал первое. Он всегда выбирал Феликса. Снова и снова. Хёнджин вытащил со стола зажженный телефон и дрожащей рукой держал его перед собой. Джисон скосил на него глаза, но ничего не сказал. За это Джин и любил его. Он открыл рот, чтобы сообщить Джисону о чем-то, что ему, вероятно, не нужно было повторять. ― «Конечно, встретимся в семь», — и закрыл рот вместе с глазами, когда нажал кнопку отправки. Сон фыркнул и ушел. Точно так же, как Хёнджин ушёл от Феликса. Феликс, привет. Джисон был так зол. Я имею в виду, он имел на это право — но злился не на тебя, больше на меня. Он был так зол, потому что я должен был больше не любить тебя, и я не люблю. Я знаю, что это так. Но, честно говоря, знаешь, когда я пишу это письмо и смотрю на фотографию, которую распечатал три минуты назад, всё, что я делаю, напоминает мне о тебе. Я не должен был любить тебя до сих пор, но я думаю, что влюблен в то, что ты заставил меня чувствовать. Быть с Феликсом было мечтой, превратившейся в реальность. Но теперь всё, что у него было - это чувства и воспоминания.

***

Ему казалось неправильным одеваться в коричневый плащ и ботинки с ремешками только для того, чтобы пойти туда, где он встретит человека, с которым будет притворяться, что состоит в отношениях по крайней мере три дня или больше — он не знал, не спрашивал Джисона. Ничто не казалось правильным, даже когда его приветствовал тот же самый сильный запах кофейных зерен, который, как он знал, Чанбин использует в своих интересах. Это было что-то, что он не любил и не ненавидел, но если бы у него был выбор, он бы предпочел не пить это, а просто понюхать. Сынмин покачал головой и моргнул. Хёнджин знал, что было удивительно снова увидеть его там, и фальшиво улыбнулся. — Черт, — громко прошептал Сынмин и поспешил к кассе, столкнувшись руками с менеджером кафе ― Чанбином. Джин на некоторое время остановился, блуждая взглядом по безлюдному помещению в поисках тех самых светлых волос, что он привык видеть. Но их не было, — блять, хён. У Хвана не было причин перестать приходить в это место, кроме возможности увидеть Феликса. Он был в хороших отношениях с Мином и подружился с ним, потому что Феликсу нравилось его общество, и Хёнджин тоже научился получать удовольствие от его компании. Он также был в хороших отношениях с Чанбином, потому что он и Чан были одними из людей, представленных ему Джисоном, когда он только начинал как фотограф. У него было много воспоминаний, которые нужно было пересказать, много фотографий, которые нужно переснять. У него было много моментов, которые нужно было повторить, и выражений, которые нужно было говорить громче. Многое осталось в месте, в которое он пришёл спустя несколько месяцев после их расставания, и теперь, когда он был здесь и наблюдал, как Феликс делает то, что всегда любил делать, он вновь вспомнил, какую часть себя он потерял. Ему хотелось смеяться. Хотя бы просто усмехнуться. Но это больно. Больно даже дышать и смотреть в глаза, устремленные на него. ― Хёнджин, ― Сынмину удалось слабо выкрикнуть его имя. За этим именем скрывалось много значений: в нём был оттенок печали, может быть, оттенок раскаяния, и особенно оттенок тоски. Он не мог винить Сынмина. Он повернулся спиной ко всем, кроме Джисона. Джин сделал небольшой шаг вперед, расстояние между ним и Сынмином становилось всё меньше. Было трудно дышать. — У вас есть что-нибудь, что ты бы хотел, чтобы я попробовал? Но он имел в виду «ты скучал по мне?». В этот момент Хван внутренне аплодировал тому уровню контроля, которым обладали Сынмин и Чанбин. Ему нужен был удар прямо в центр живота, удар по его талии, который заставит его согнуться пополам. Всё, что угодно, лишь бы пробудить его от безумия. Но они этого не сделали. Почему нет? Чанбин быстро встал рядом с Сынмином. Его глаза изучали Хёнджина, тот чувствовал, как эти глаза скользят по нему, словно он был каким-то психом в коричневом плаще. Возможно, это было плохой идеей. Он предлагает Феликсу быть с ним на свадьбе его брата. Он был внутри этого места, на глазах у двух своих друзей, которых он бросил, и нагло спрашивает одного из них, что у них есть, что его заинтересует, не давая должного объяснения. Но что плохого в желании выйти замуж за Феликса? Что плохого в том, чтобы дать Феликсу именно то, что он просил? Почему он чувствовал себя так неправильно, когда знал, что делал всё то, что считал правильным? — Феликс приходит сюда перед закатом… — Чанбин говорил о Феликсе, но у Хёнджина в ушах уже звенело, когда он произнес это имя. — …и сядь сюда, я принесу тебе напиток. И он принёс. Это должно было утешить, потому что именно это кафе обычно обещает своим посетителям, верно? Но Хёнджину было не по себе. Он нес на плечах этот тяжелый багаж, наполненный словами, которые не мог произнести, мыслями, которые не мог написать, и прямым удушающим захватом на шее. Он хотел сбежать. Хотел избавиться от этого. Потому что даже простая чашка кофе, поставленная прямо перед ним, не избавила от терзаний, а в конце концов – и от слёз. Он чувствовал себя уродливым, несчастным, слабым. Ему казалось, что он потерял всё только из-за того, что чашка кофе с его сильным ароматом ударила его по животу, как удар, о котором он просил ранее. Ему казалось, что всё, чем он себя считал, было выброшено из его тела, оставив только сосуды и кровь. Он чувствовал себя никем. Пустотой. ― Хён… ― его звали по имени, и он мог узнать этот голос откуда угодно. Он не оглянулся. У него не было на это сил, — Хёнджин, прости за опоздание… Ему не нужны были извинения. Феликс, должно быть, почувствовал мольбу в его молчании. Джин изо всех сил пытался проглотить крики, которые грозили вырваться из его горла. Он затаил дыхание, опасаясь, что к тому моменту, как он выдохнет, в этой глуши раздастся жалкий звук. Но кого он обманывал? Феликс услышал его. О боже. Он всегда его слышит. ― Ты плачешь. ― Ликс так мягко сказал это, что почти заставил Хёнджина поверить, что они не расстались, – Всё нормально. Просто поплачь. Если бы только у меня была с собой камера, я бы уже сфотографировал чашку кофе, которую дал мне Чанбин-хён. это была обычная человечность — согреть замерзших, напоить жаждущих. Но видеть, как кофейные сливки превращаются в непреодолимый цвет кофе, было слишком красиво, чтобы всё это прошло. С этого мы и начали, Феликс. Простая чашка кофе.