limitless

—Феликс—

Это была довольно долгая поездка, и теперь он не был уверен, тряслись ли у Хёнджина руки при любой возможности из-за усталости или просто из-за напряжения, ощущавшееся с той секунды, когда Ли сел к нему в машину. — Хён, — прошептал он. Он всегда шепчет рядом с Хёнджином. Это нервировало его. — Можешь отдохнуть, я поведу. Хвану, должно быть, показалось это предложение забавным. Он легко улыбнулся и оглянулся на него, прежде чем обратить внимание на непрекращающуюся дорогу. Он впервые увидел, как парень так улыбается после того, как они расстались. Не то чтобы у него была возможность увидеть его после всего, что произошло, но чувство, которое эта улыбка вызывала в его теле, осталось прежним. Как раньше. Улыбка была слабой, настолько незначительной, что если бы Феликс не научился бы вычислять всё на его лице, он бы никогда её не увидел. Но он увидел. Она была. Феликс действительно делал выводы. Он прикидывал, могут ли они все еще развернуться и вернуться туда, где они были до того, как он увидел Хёнджина в том книжном магазине, и стали бы они незнакомцами, какими должны были быть. Он прикидывал, могут ли они по-прежнему убегать друг от друга, несмотря на то, что как всегда запутались в беспорядке, созданном ими же. Он делал выводы, была ли история, которую они оставили друг для друга, всем, что они могли дать с возможностью или без возможности посмотреть друг на друга прямо сейчас, вот так, под удачным красным светом. Он должен был сделать вывод: использовать свой мозг. Потому что никакие стихи не могли описать, как стучало его сердце от желания схватиться за кожу Хёнджина.

Я тянусь вдоль кровати к очертаниям, Которых больше нет. Я тянусь вдоль кровати к плоти - Её уже нет. Я тянусь вдоль кровати к телу, Его уже тоже нет. Но сейчас Могу я, наконец, добраться до тебя, Пока ты здесь? — вдоль.

— Я не устал, — простое заявление, но именно оно заставило Феликса продолжать, не позволять разговору сойти на нет, не отпускать Хёнджина, — можешь поспать, если хочешь. Добрый и внимательный поступок. Ликсу хотелось подтянуть колени к груди и положить на них голову. Хёнджин всегда был мил – не только с ним, но и со всеми остальными. И, вспоминая о его доброте, Ли захотелось ударить себя по голове. Хёнджин был наполнен любовью. Он верил в волшебство романтики и цветов, которые она создаёт, потому что любовь была хрупкой. Тело Хёнджина было слишком человечным, чувствительным, настоящим, каждая его клеточка жаждала близости, страсти и её последствий для их единого существа, именуемого любовью. У Хёнджина была эта форма, уникальная форма, которую Феликс запомнил, как никто другой, так, что если кто-нибудь попросит его создать его из глины, он, вероятно, сможет. Феликс запомнил каждую деталь, каждую трещинку, каждую неровность, каждый акцент, каждую отметину и каждую часть тела Хёнджина, потому что его тело было полно любви. И он любил Хёнджина. — Хёнджин, — он хотел протянуть руку. Его обычно потные ладошки сейчас были сухими. Он хотел Хёнджина прямо здесь и сейчас. — Три дня — это всё, что у нас есть. Он сказал это. Не только для того, чтобы сообщить это Хёнджину, но и для того, чтобы сообщить самому себе. Три дня для того, чтобы всё исправить.

***

Он не стал заходить в дорогой отель, в котором они остановились. Лакей взял у старшего ключи, их багаж вынесли из машины, Хёнджин посмотрел на него — мельком взглянул, если быть точнее, и просто стоял у входа в вестибюль, наблюдая, как потоки ветра танцуют вокруг худого, хрупкого тела его бывшего возлюбленного. Он не хотел больше воображать. Он далеко ушел от этого чувства, давно перестал к нему стремиться. Он не хотел думать о том, как Хёнджин подходит к нему, с нежной улыбкой на лице, и всё потому, что он Феликс, а Хёнджин — это Хёнджин. Он хотел поцеловать улыбающиеся уголки губ, стреляющие в него теплом. Но не мог. — Я могу жить с Джисоном, — Джин посмотрел на их ноги, пальцы ног касались друг друга. Феликс потянулся за своим багажом, боясь увидеть, как та же нежная улыбка будет наполнена хрупкостью и слабостью, — мы можем просто отправлять друг другу сообщения, когда нам нужно пойти вместе на обед к твоей семье или что-то в этом роде. Первый день отведен для семейного обеда, как сказал ему его брат день назад. Второй - для официального объявления брака. Красота, святость, скрытые испытания и любовь в нём. То, что он вытолкнул из окна, выбросил, как жалкий мусор, а Хёнджин всё ещё улыбался ему той же нежной улыбкой. А третий был его последним шансом. Мысль о замужестве пугает его. Не потому, что он не был уверен и не счастлив с Хёнджином, потому что всё это было, действительно было, а потому что обязательство – не то, в чём он думал, что сможет жить. Это было нелегко. Нелегко было смотреть, как Хёнджин отступает назад, когда Феликс кричал, чтобы он вышел. Нелегко было потеряться в печали, отражавшейся в уголках его глаз. Нелегко было сдержать собственный голос, грозивший разрушить всё. Просить прощения было нелегко. Никогда не будет легко. — Почему… почему ты… Хёнджин… я не могу, - он не хотел утонуть в блеске серебряной ленты, маячившей перед ним. — Хёнджин, не поступай так со мной, — воскликнул он, даже когда старший ничего с ним не делал. — Хэй, Ликс, не плачь. Мне жаль. Я заберу это обратно, - Хёнджин не двинулся к нему и твердо стоял на ногах, но руки побелели, когда пальцы плотно сжались. Феликсу захотелось обнять его. — Я не могу выйти за тебя, — в его тоне слышалась злоба. Он смотрел прямо на Джина взглядом, затуманенным тяжёлыми слезами. Боль, которую он чувствовал в груди, хотела вырваться наружу, проявиться в тишине их спальни, — я не могу выйти за тебя, Хёнджин. Он чувствовал себя заезженной пластинкой, повторяющей одно и то же утверждение снова и снова, обжигая Хёнджина, причиняя ему боль. Он хотел перестать бормотать, но рот не закрывался. Он кричал, что не может выйти за него снова и снова, снова и снова... Джин закрыл бархатную коробку, и в их спальне раздался громкий хлопок. Его шея была мокрой от слез, ему стало холодно. — Да, ты не можешь выйти за меня, — Хёнджин мягко улыбнулся, ослабел и в конце концов сдался. Хмурость и явное разочарование окрашивает его прекрасные черты лица. Он не двигался. Не двинулся вперед, не двинулся назад. Он остался на месте — по крайней мере, в это хотел верить Феликс. Но звук все еще звенел в ушах. Это был просто громкий хлопок, но для него это было нечто большее. Это было похоже на визг скрипучей мебели, ржавый двигатель его стиральной машины, скрип газовой плиты, вопли их споров, шутки, проклятия их любви, увядание того, что они посадили — оно перестало цвести, в конце концов приводя к гибели их последних обещаний. Он не хотел заставлять Хёнджина плакать, это одна из тех вещей, что он ненавидел делать с человеком, которого любил больше всего. Он не собирался открывать рот и ломать то, что осталось между ними. Он не имел в виду все, что сказал той ночью. — Ты можешь оставить меня в покое? Пожалуйста. — Нет, — в его голосе слышалась скорее мольба, чем возражение. — Если хочешь, можешь жить со мной. Минхо-хён забронировал для нас номер с двумя кроватями, — Ликс был уверен, что звучит отчаянно. Он мог бы произнести длинные слова извинений, но не стал. Хёнджин посмотрел на него, его глаза были широко раскрыты, улыбка все еще была нежной, но становилась все длиннее. Хёнджин открыл рот: — Да, хорошо, — и кивнул.

Я не могу жениться, Это правда. Но я не говорил, Что за тебя не выйду. И может, если спросишь вновь, Тебе отвечу «да». — выходи за меня

Он не решал разлюбить Хёнджина: это то, что он продолжал повторять в мыслях, изматывая себя к концу дня, думая и думая без остановки, пока у него не заболела голова. Он не решал разлюбить Хёнджина. Это просто произошло естественным образом. Не было знакомого тела, будившего его поцелуями, не было скопления ношеной одежды у двери в ванную, растение на подоконнике повяло, больше не глядя на солнце, а банка с кондиционером для белья на полу в ванной стояла почти пустой. Существование Хёнджина угасало, и Феликсу не за что было держаться по ночам. В кровати не было ничего, что могло бы согреть его, дешёвые средства для ухода за волосами из местного продуктового магазина не соответствовали тому, что часто использовал Хёнджин, а штатив на противоположной стороне его рабочего стола больше не держал кольцевую лампу. Он уже не тот, каким был до того, как Хёнджин оставил его совершенно одного. Он не мог винить Хёнджина за то, что он сделал — тот не написал ему, не позвонил, и даже не вернулся в кафе, которое помогло им стать теми, кем они были. Он не мог винить Хёнджина, потому что Ликс сам выбрал это: решил оттолкнуть его, заставить уйти, заставить выбрать его даже после всего, что он сделал с ним. Он не решал разлюбить Хёнджина — это была совокупность всего, что произошло, всего, что произошло между ними двумя, и того, что не произошло. Он не решал разлюбить огромную часть себя просто так. Ему просто нужно было отпустить Хёнджина, чтобы тот, наконец, перестал всегда выбирать его. Хван не смотрел на него, но и не делал ничего, кроме того, что лёг на спину, вытянувшись. Феликс украдкой взглянул на его лицо. Хёнджин проснулся. Он знал, что он сделал, он никогда не пытался забыть обо всем этом. Он знал, как его слова ранили Хёнджина – тот всегда говорил ему об этом. — Дорогой, — Феликс почувствовал нос Джина на своей шее, вдыхающий его запах, - я прочитал то, что ты прислал мне по электронной почте, - он продолжил прижиматься к коже, и младший не мог не смеяться от ощущения его дыхания, отросшей растительности на лице и мягких губ. Феликс нажал клавишу ввода и потянулся, чтобы коснуться светлых волос Хёнджина. — Иди спать, малыш, — пробормотал он, прижимая голову Джина к себе, прежде чем мягко подтолкнуть его, чтобы он взглянул на теплый желтый свет их цифровых часов, — уже почти три, а тебе завтра на работу. Феликс почувствовал, как его тело приблизилось к телу старшего, руки обвились вокруг его талии и стащили со стула на колёсиках. Хёнджин заставил его повернуться лицом к лицу, поставил колени на его сиденье и положил руку на его подбородок. — «Вожмись в мои кости, почувствуй их твёрдость, словно удар о стену. Сожми мою плоть, оставь следы, я холст, ожидающий твоих красок. Моё тело не храм, но ты можешь поклоняться каждой частичке меня, даже любить меня. Я не способен чувствовать, но люблю тебя сильнее, чем могу» Хёнджин страстно произносил его прозу голосом, проникающим в душу, словно колыбельная, и всё это время поглаживал большим пальцем кончик подбородка Феликса, в конце притянув его лицо к своему и поцеловав. Ликс небрежно притянул Хёнджина к себе, заставив того чуть не упасть на рабочий стол с открытым документом. Курсор моргает, буквы смешиваются, почти танцуя в танце их губ. Он хотел, чтобы Джин был ближе, ближе, чем он когда-либо мог быть. Он хотел, чтобы Хёнджин был напротив него, чтобы Хёнджин был внутри него. Рука сжала челюсть младшего и заставила голову наклониться в сторону, пока язык Джина по-хозяйски исследовал его рот и нёбо, безуспешно пытаясь проникнуть ещё глубже. Он отстранился, тёмные глаза прожигали взглядом Феликса. — Ты причинил мне боль в нужных местах своими строками, Ёнбок-а. И, я могу быть эгоистичным, чтобы просить об этом, но могу ли я сохранить их навсегда? — он знал, что имел в виду Хёнджин. И если Хёнджин хотел, чтобы никто не видел эти слова, он бы с радостью удалил их из своего документа позже. Он беспорядочно кивнул и спустился вниз. Джин взял его на руки, поцеловал и бросил на кровать. — Ты можешь сказать мне, о чем ты думаешь, Ён… Феликс, — голос Хвана напугал его, застав в гостиничном номере. Он поймал взгляд старшего на себе.

Вожмись в мои кости. Я забыл, Каково быть собой. Вожмись в мои кости, Захвати, раздави, измельчи. Вожмись в мои кости, И вновь сделай меня Частью тябя. — вновь.

— Я думаю о тебе, — он сказал это без притворства, с достоинством, свободой, для того, чтобы достучаться до замершего Джина. Хёнджин повернулся к нему, глядя так, как смотрел на него Феликс. Их тела были в одной комнате, но всё равно так далеко. Их тела встретились, но слов недостаточно, чтобы размыть границы и снять ограничения. — А что я? — Хёнджин поднял руку и поймал Ликса за щеку. — Я искал тебя по углам своей комнаты. Но сейчас ты прямо здесь, здесь, передо мной.

***

Он не хотел двигаться. Не тогда, когда Хёнджин был тут же, не торопясь листая ленту в телефоне, а Феликс был на противоположной стороне, пытаясь придумать продолжение книги, которую он пытался написать. Он не хотел двигаться и заканчивать день. Он даже не хотел заказывать доставку их еды в номер, за которую его брат, должно быть, уже заплатил, потому что боялся побеспокоить и перевернуть что-то, что должно было просто остаться здесь. Ему не хотелось двигаться и искать, о чем подумать, о чём вспомнить, только из-за того, что фигура Хёнджина двигалась прямо перед ним. Он знал, что сам сделал это, сам сделал выбор. Но мог ли он отменить выбор того, что он разлюбил Хёнджина? Он разбил себе сердце несколько раз в тот день. Он думал, что с ним всё в порядке, думал, что будет в порядке, и наконец-то сможет дышать в той же комнате с человеком, которого любил так сильно, что посвящал ему свои книги, частички себя. Он должен был быть в порядке, а не чувствовать жжение в груди. Но это не так. Он не был в порядке. Он по-прежнему всё чувствовал. Он чувствовал это, даже когда Хёнджин практически ничего не делал. Это было несправедливо. Но не для него, а для Хёнджина. Феликс пытался печатать на своем ноутбуке, его челка прыгала по лицу, он был готов высунуть глаза сквозь веки. Он сильно, почти яростно моргнул и провел пальцами по засаленной и грязной клавиатуре своего ноутбука. Он хотел услышать звук щелчка — именно это больше всего заставляет его чувствовать себя писателем — и хотел заглушить шепот в своей голове, заставив его посмотреть в лицо человеку, которого он любил больше всего, и попросить его пойти и пообедать с ним. — Феликс, — услышал он голос, но решил не оглядываться, чтобы не разочароваться в себе. Это не его имя, он умолял, чтобы это был не он, — прости, что беспокою тебя, но… Но Хёнджин никогда не беспокоил. Его душило то, что он находится с бывшим возлюбленным в одной комнате, пытаясь нормально прожить этот день. Это было словно удушающий захват на шее, из-за которого хотелось закрыть ноутбук и попросить человека, которого он раньше любил, помочь ему. Просто протянуть руку помощи. Он даже не мог заставить себя повторять те же слова, о которых он заставлял себя думать каждый раз, вспоминая Хёнджина. Я не собирался переставать любить Хёнджина. Я не… я не хотел разлюбить его. — но вот он, одинокий мальчишка с негнущимися пальцами, пишет о прекрасном лице своего бывшего возлюбленного, придавая значение каждому слову только потому, что снова и снова обманывал себя одним и тем же. — Я хочу купить тебе что-то, прежде чем ты начнешь писать. Что ты хочешь, чтобы я купил? И это больно.

Мои слова продолжали кричать, Бесчисленные буквы покрывались швами. И я печатал так осторожно, Словно боясь, что ты их увидишь. Но, если честно, Кажется, что уже всё равно. Это ты, дорогой. Мои стихи всегда о тебе. — ты.

Ему было больно продолжать печатать имя Хёнджина, словно любовное письмо от влюбленного дурачка-подростка, было больно ждать, пока его разум перестанет плакать и переводить свою тоску в стихи, когда он мог просто взять его за руку и извиниться. Хёнджин был здесь. Хёнджин уже сказал, что простил его. Но его присутствие было похоже на сон, он боялся, что Джин в конце концов перестанет быть рядом с ним. — Могу я пригласить тебя на ужин? — Ликс бормотал, его слова были почти задушены, он слишком боялся значения, которое они имели. Он был занят, блуждая глазами по белой пустой странице своего документа, и не смог увидеть, как Хёнджин затаил дыхание, только чтобы выпустить его с грустной улыбкой. — Тогда это свидание, — ответил он. Он не решал разлюбить Хёнджина. Он просто выбрал, в первую очередь, себя. Он знал, что не поступил неправильно, это был правильный выбор. Но он поступил неправильно с Хёнджином. Настолько неправильно, что он не мог поднять голову, когда тот попросил его после приглашения на ужин, посчитав это свиданием двух бывших любовников. — Ёнбок-а, — это имя заставило его прикусить губу. Он очень хотел услышать это от этого голоса. Этот определенный голос и это определенное имя, - я не ненавидел тебя. Перестань быть таким строгим к себе. Ли нажал кнопку удаления и закрыл крышку ноутбука. Он не стал бы плакать перед Хёнджином, у него не было причин плакать. Ему нужно было пойти на ужин и развлечься на свидании. Он не был самым интересным человеком из тех, что он знал, но он понравился Джину. Феликс посмотрел на Хёнджина со слезами на глазах, но уверенно, с улыбкой. — Здесь, — Хёнджин указал на него, — здесь мой Ёнбок. Кто в здравом уме приведет свою половинку в суши-бар, где подают не только сырые морепродукты, но и разнообразный ликёр, способный нейтрализовать морской привкус во рту? Феликс, возможно, уже дважды или трижды ударил себя по лбу, поняв, на что он только что указал Хёнджину, когда они ещё шли. Ранний вечерний ветер успокаивал. Было не слишком холодно, но и недостаточно жарко для того, чтобы они сняли свои пальто. Прогулка была спокойной — то, чего он хотел несколько месяцев назад, когда пытался прогуляться по оживленному городу, самую малость надеясь, что он увидит Хёнджина — и его рука качалась вместе с движением его тела. Он наслаждался ароматом моря и влажностью, которую он придавал их коже, опускаясь частичками соли на их обнажённые участки кожи. Какими бы липким они ни были, ему нравилось не только это, но и пальцы, слегка касавшиеся его собственных, как он обычно описывал это в своих книгах. — Где ты хочешь поесть? — Хёнджин пытался отвлечься от своих мыслей. — Где ты хочешь поесть? — он просто повторил то, что сказал Джин. Тот остановился, и Ликс тоже остановился, повернув голову в его сторону. Этот момент – один из первых за долгое время, когда Феликс напрямую посмотрел на то, как выглядит его бывший возлюбленный. Дело было не только в его внешности, но и грации, излучаемой им, когда он взмахнул стрижеными волосами, открыв взору слегка подкрашенную бровь и потрескавшиеся губы. Он больше не хотел, чтобы этот поступок причинял боль. Не должно быть ничего болезненного в том, чтобы смотреть на одного из самых красивых людей, которых он когда-либо видел, и желать, чтобы он сам был хоть сколько-нибудь разумным и достаточно достойным того, чтобы заслужить его. — Ёнбок, ты только что повторил то, что я сказал, - Хёнджину удалось улыбнуться перед ним, но это была не просто улыбка, нежная, как всегда. Это было больше похоже на улыбку, которую он обычно получал всякий раз, когда делал что-то смешное, но сейчас он знал, что ничего подобного не случилось. — Мы редко едим на улице, потому что мы едим либо твои пересолёные блюда, либо мою прилично приготовленную еду… — Хэй! — прервал его бессвязную беспорядочную речь. Несмотря на то, что он Хёнджина больше не любит — он всё равно знал так много о нём, и, прежде чем тот успел продолжить то, что собирался сказать, Феликс оттащил его и отвел в ближайшее найденное им заведение. Глаза Хёнджина сверкнули от увиденного. От Хвана разило алкоголем. Он знал, что Хёнджин всегда был слаб к алкоголю, и, конечно, и сам Хёнджин знал об этом, но он настоял на том, чтобы выпить стакан или два, что превратило его в полный беспорядок, а Феликса — в смотрителя этого бардака. — Просто… знаешь… — Хёнджин изо всех сил пытался подобрать слова, и Феликсу это показалось весьма милым. Он улыбнулся и провел пальцами, поддерживая его шею, — Я не хочу… — продолжал стонать старший. Феликс этого не планировал. Он не представлял, что снова будет делать это с Хёнджином, и позволил себе напомнить и запечатлеть его личность прямо во всем своем теле. Вот оно. На его коже, на его одежде, на его теле, запахе и в его мыслях, пробегающих мили за милями, глаза метнулись к лицу Хёнджина. Вот оно - самое близкое расстояние, на котором они были. И после того, как он ранил Хёнджина, возможно, разорвав его на куски, Феликс и подумать не мог, что сможет коснуться пальцами его уголков глаз, проследить очертания его носа, обвести губы большим пальцем. Его колени были прижаты к удобному матрасу, в то время как бывший возлюбленный тихонько похрапывает и бормочет бессвязные фразы и слова. — Я не буду тебя просить… — он услышал, как Хёнджин икнул, его грудь немного приподнялась, и он снова опустился на кровать. Ликс провел большим пальцем по пересохшим губам, — … снова выйти за меня замуж. Просто будь со мной. Хёнджин был пришит к краям пальцев Феликса. Его отпечатки были нанесены на его кожу, его пот и его истории, которые он продолжал писать, даже не используя ручку и бумагу, не используя пальцы и клавиатуру. Хёнджин был привязан к нему, он никогда не пытался отделить его от себя. И пока он смотрел, как тот пьяно просит его остаться, ему было больно не только за себя, но и за свою бывшую любовь. Он не решал разлюбить Хёнджина. Он не мог этого сделать. Не тогда, когда именно Хёнджин был той причиной, по которой он продолжал любить его. Чья-то рука скользнула ему на бедро, притягивая глубже. Это не было сильным захватом, он мог бы отдернуть руку и вернуться на свою сторону кровати, печатая все свои разочарования и чувства в виде стихов. Но он перестал выбирать себя. Он хотел выбрать Хёнджина. Рука схватила его, и прежде, чем она отстранилась, она высосала всю энергию из грустного человека своим прикосновением. — Хёнджин-а, — слабо прошептал он. Из его рта почти не вылетало ни звука, — прости, что не сказал «да». Прости, что оттолкнул тебя, — с помощью языка и большого пальца, в последний касающегося губ Джина из него выплёскивается уязвимость, — я боялся тогда и боюсь сейчас. Но я не думаю, что мои чувства изменились — мне очень жаль. Я всё ещё люблю тебя. И он выбрал Хёнджина. Даже если это означало отстраниться от него.

Мои пальцы коснулись тебя, В ожидании слов, что будут пролиты. На твоих губах Они кажутся новыми. В моей груди лишь вина: Я не выбрал тебя тогда. Но сейчас – выберу, И только что выбрал. — последний поцелуй.