limitless

—Хёнджин—

Он хотел, чтобы опьянение в его теле говорило за него, но он просто облажался бы, если бы продолжал убеждать себя в чем-то необычном. Конечно, дело было не только в алкоголе — не только из-за алкоголя он просил Феликса просто остаться с ним и крепко обнять, не только алкоголь позволил ему услышать, как Феликс произнес эти слова так, словно от этого зависела его жизнь. Дело было не только в алкоголе, потому что иначе он не дрожал бы в теплой комнате, отзываясь на прикосновения, по которым скучал больше всего. Феликс остался Феликсом. Ему больно признавать это. Феликс оставался Феликсом, даже когда часть его самого изменилась. Он всё ещё был Феликсом, когда продолжал ласкать его щеку, его огрубевшие пальцы зажигали воспоминания на него коже, создавая огонь из символов. Феликс всё ещё оставался Феликсом из-за того, как он заставлял Хёнджина чувствовать. Он знал, что он не самый лучший человек, но каждый раз — каждый грёбаный раз — Феликс держит его так, как он держал Хёнджина прямо сейчас, заставляет его чувствовать себя таким, каким он был раньше. Он был лучше, потому что рядом с ним был Феликс. Он был лучше только потому, что Феликс держал его. Ему хотелось, чтобы алкоголь говорил за него, когда он сказал «Не уходи, Ликс», потому что если бы это продолжалось дальше — он снова разбил бы себе сердце. Что-то стукнуло у него под рёбрами — это был не обычный стук, ощущавшийся каждый раз, когда Феликс проявлял свою любовь к нему – этот стук оглушал слова, мелькающие в затуманенных глазах. Феликс смотрел на него сверху вниз, вес его тела тянул бёдра Хёнджина в одну сторону, и он был готов упасть, если бы Феликс не держал его. Всё, что он мог видеть — это фигура Феликса, его очертания, всё то, чего он жаждал обрести через недели, даже дни, после того, как покинул их обитель. Он мог видеть только Феликса. — Не уходи, — голос почти срывался на крик, — не уходи, пожалуйста, — и он утопал в боли, мешавшей ему говорить. Он почти всхлипнул, но закрыл глаза, чтобы загадать желание. Я не вижу тебя ясно, но знаю, что ты тут, я чувствую тебя. Я хочу, чтобы мои чувства прекратились, но они никогда не прекращались, и вот, по твоей милости, я здесь. Что бы ты ни делал, единственное, о чем я прошу, — будь со мной помягче, Феликс, дорогой, детка, пожалуйста, будь со мной помягче, потому что я не думаю, что смогу выбрать кого-то другого, кроме тебя. Если бы он мог смыть все чувства, которые он пытался похоронить, слезами - он бы заплакал водопадом. Но его любовь к Феликсу была не просто чем-то, что нужно было похоронить, заливая слезами. Всё, что он делал – это взращивал любовь, давая чему-то ещё бутоном распуститься в ней. Было по-зимнему холодно, но этот бутон стоял, высокий и гордый, тихий, но плачущий. — Не отталкивай меня, Ликс. Прости, — за многое, — мне станет лучше, — даже когда мне кажется, что уже, — я больше не буду тебя ни о чем просить. Просто… Выбери меня. Выбери что-то во мне. Даже если не всего меня. — Хёнджин, — он просто бормотал его имя, просто призыв к чему-то, все так обращаются к нему. Но с Феликсом всё иначе, — я никуда не уйду, — и, может быть, это был способ Феликса удержать его, держать в своих пальцах, как обручальное кольцо, как свадебное обещание, как знак обладания территорией, — я не хочу тебя отталкивать, наоборот, хочу поцеловать. Все началось с чашки кофе. Тёплого, уютного, немного сладкого, но полного всепоглощающей горечи. Это продолжилось повседневными приветствиями, позированием перед камерой, парнем, проявляющим интерес к тому, как несколько слов могут рассказать почти забытую историю любви длиной в год. Это не прекращалось, никто не хотел, чтобы это прекращалось, и всё потому, что никто не хотел забывать человека, сделавшего чашку кофе большим, чем просто собранием оттенков коричневого. Он открыл глаза, чтобы попытаться посмотреть в глаза, в которых он всегда утопал, и ниже, на покрытые солнечными пятнышками щёки писателя, самой сильной его музы. Феликс не был солнцем. Он был не просто солнечным, теплым и ярким, он был человеком с недостатками, и это в нём нравилось Хёнджину. Он не решал разлюбить Феликса. Он никак не мог решить разлюбить человека, сделавшего его тем, кем он был. Не имело значения, что Феликс больше не любил его, он любил не ради ответных чувств. Всё, чего он хотел — это чтобы Феликс любил себя больше всего на свете. — Тебе не обязательно меня целовать. — это разрывало его на части, но он должен был быть сильным и попытаться сделать сквозь туман. Разве он не должен был быть пьян? — Я просто хочу, чтобы ты любил себя. — Но я люблю. Он не знал, что это значит, но ощущения губ Феликса рядом с ним было достаточно. Феликса всегда было достаточно. Поцелуй был просто лёгким соприкосновением. Их губы прикоснулись и потёрлись друг о друга. Одна его рука тут же поползла к шее Феликса, а другая – к его пояснице, прижимая его тело к груди. Феликс вздохнул, открыл рот и позволил своему теплому дыханию увлажнить губы Хёнджина. — Хённи, — он никогда не мог насытиться этим ртом. Он позволил младшему положить руки на свою грудь. Феликс, должно быть, чувствовал его сходящее с ума сердце, - могу я..? Это может быть всё, что угодно, но Феликсу всегда можно, Хёнджин заверил его в этом. Иногда он думал о таком Феликсе. Руки Ли теребят края его рубашки, его пальцы заставляют мурашки пробегать по его копчику. Он закрыл глаза и попытался вспомнить, о чем думал несколько недель назад. Феликс прижимался к нему, его зад находился прямо на его закрытом одеждой члене, а голова была погружена в мягкую подушку. Он подумал о Феликсе, целующем его в челюсть, о том, как язык смакует его вкус — соль и пот, а зубы касаются кожи, из их глоток вырываются приглушённые звуки, их эрекции теперь рядом друг с другом, соприкасаются, вызывая достаточно возбуждения, чтобы слиться. — Феликс, подожди, — позвал он Феликса сквозь пелену, скрывающую его чувствительность, схватив того за бедро. Феликс, должно быть, посмотрел вверх, он не был уверен, — ты хочешь этого? — Я никогда не хотел так кого-то, Хёнджин-а. Уйдя и отдав всё Феликсу, он не пытался бороться за то, о чём думал постоянно. Для других это могут быть просто их тела, удовольствие, которое они приносят, и похоть, но не для Хёнджина. Изгиб плеч Феликса был идеальным местом, чтобы отметить его кричащим красным и пурпурным цветом, указывающим на то, что Феликс был его, только его. Нагота торса Феликса, выступы его ребер, кривые линии на животе, торчащие маленькие соски и грудь, вздымающаяся так же быстро, как бьется его сердце — всё это олицетворяло красоту и человечность, которые были в нём на протяжении всего времени. Покачивание бёдер Феликса было чувственным, словно библейский грех, представленный любовной связью грешников. Холодные небоскребы пальцев Феликса на его коже были вечными, уверенными, будто говорили ему: «Я выбираю тебя». Он вытянул руку, притягивая Феликса к себе, чтобы попробовать этот необыкновенный и влажный сон, божественность, хранившуюся в его рте. Феликс двигался вместе с ним, целовал его с жаром и страстью, безмолвной преданностью и признанием рамок, за которые они вышли вместе. Их языки метались, обнажённые, как всегда, окутываемые лишь воздухом вокруг, и сладко шептались между собой. Их души пытались исправить слияние их тел. Было ощущение, что они оба голодны. Дыхание Хёнджина сбилось, воздуха почти не осталось, когда Феликс наклонил голову и потянул его нижнюю губу на себе. Джин открыл глаза. Длинная дымка, украшающая его величие, исчезла, оставляя лишь Феликса и его раскрасневшееся лицо, широко распахнутые глаза, приоткрытые губы и язык, играющий с верхними зубами. Феликс улыбнулся. Улыбка, выходящая за рамки идеально ровных зубов и пухлых губ. Улыбка, продолжавшаяся морщинками на глазах. Улыбка, которая так ему подходила, была такой приземлённой. Поцелуи путешествовали от его живота к тазу, гибкие пальцы пытались расстегнуть брюки, и всё, что Хёнджин мог сделать, это приподнять бедра, когда каждое касание к его члену было подобно исповеди. Пальцы Феликса обвели вздувшиеся на нём вены, и старший сделал толчок вверх, головка показалась из-под хватки Ли. Хёнджин попытался сосредоточиться на мельчайших деталях Феликса. Он не хотел кончать так быстро. Он не хотел заканчивать ночь, которую должны были провести возлюбленные, а не бывшие. Феликс был исключением. Феликс был не просто бывшим возлюбленным. Феликс был его возлюбленным, а он был возлюбленным Феликса. Обнажён. Скоро он будет полностью обнажён, и Феликс тоже. Ли опирался на его правую ногу, почти сгибаясь над страшим. Он мог сказать, что Феликс жаждал его, не только из-за того, как нежно он лизал член Хёнджина, и не из-за кончиков пальцев, чуть более розовых, чем его ствол. Феликс жаждал его, потому что этот поступок был безрассудным, но любовь и вожделение Феликса – нежными. Жар рта Феликса сводил его с ума. Он таял в нем, даже когда в комнате стало вдвое теплее, удваивая то, что он Хёнджин чувствовал внутри. Было так влажно, так тесно — Феликс был единственным, кто мог сделать это с ним. Нежные стоны отдавались в комнате, два голоса слились в один, симфония их тоски, их гармоничный вой, поющий для одного человека в разных песнях. Сломленный поэт сосал его, покачивал головой, пока горло не воспалилось, и он отстранился, чтобы остановиться. Сломленный художник ухватился за золотые пряди шевелюры поэта, сжимая их, как самое притягательное сокровище, предназначенное исключительно для того, чтобы утихнуть вместе с ним. Я обладаю тобой. Его сердце обливалось кровью. Больше нет, но я хотел бы. Его любовь начала изливаться вслух. — Черт… Феликс, я думаю, я собираюсь… — он закусил губу, сдерживая себя от скулежа одного единственного имени, и только его. Феликс надавил, расплющил язык и крепче сжал хватку. Для того, кто уже близок. — Феликс, — он оттолкнул младшего, сел и поцеловал его. Но на этот раз без оговорок, без вопросов, перекидывающих сознание то в одну, то в другую сторону. Всё, что здесь было, — это нагота, поэт, художник, воспоминания, поэзия, кости, искусство и песни — в конце концов, это была их ночь. Не как возлюбленные, не как бывшие, а просто как Хёнджин и Феликс. Феликс с радостью ответил ему на поцелуй, запечатлев правду, о которой никто не говорил. Он обнял лежащую на нем тяжесть, ощутив жар вокруг пальцев и смазку, любезно предоставленную до этого ртом Феликса. Он толкнул пальцы внутрь, слегка двигая ими, чтобы посмотреть, какое выражение появится на лице Феликса. Феликс только открыл рот и посмотрел вниз. Он толкнулся ещё раз, широко и резко, чтобы подготовить Феликса к исправленной — он всегда будет любить его. — Я не делал этого с тех пор, как ты ушел, — признался Феликс. Его щеки были слишком чистыми и розовыми для того, чтобы это был розыгрыш. Хёнджин улыбнулся бледной фигуре человека, которого любит больше всего. — Я тоже. Было что-то утешительное в осознании того, что у них с Феликсом все еще есть что-то общее. Это заставило его почувствовать, что он связан с младшим не только физически, но и эмоционально. Он вспомнил Феликса и его стихи, а ещё ту прозу, которую поклялся хранить вечно. — Ты готов, детка? – это была не оговорка, а нежность. Феликс кивнул, вероятно, смущенный. Он играл на грани, ожидая, пока головка наконец войдёт. И когда это произошло — Ох. Вожмись в мои кости, сказал ему Феликс. Почувствуй их твёрдость, словно удар о стену. Сжать его плоть, пометить, потому что он - художник. Тело Феликса не было храмом, но он заслуживал поклонения, каждой частичке, изгибу, уголку, шраму и отпечатку на нём. Он любил Феликса не просто за то, что могло дать его тело, он любил Феликса, потому что Феликс любил его так же сильно. - Всё нормально? – затаив дыхание спросил Феликс, двигаясь вверх и вниз, создавая трение, так, чтобы головка упиралась в его простату, и громко вскрикнул, - о боже. Хёнджин не знал, что с этим делать. Он был за гранью удовольствия, возбужденный, ожидающий оргазма Феликса, и в то же время он был настолько твёрд, что это причиняло боль. Над ним был сломленный мальчик, но вместе с теми осколками, которые этот мальчик отколол сам, появилась золотая пыль. Именно столкновение сделало его красивым. Именно слияние их светлых полос делало его красивым. Кто сказал, что сломленный мальчик перестал быть красивым? — Ликси, я очень близко… — выдавил он, почти умоляя. Феликс посмотрел на него сквозь маленькие щелочки глаз и снова закрыл их. Он обхватил пальцами член Феликса. — Подожди, детка, еще немного. Ох. И так просто они исправили всё. Он не решал разлюбить Феликса, потому что если бы он когда-нибудь это сделал, то просто солгал бы себе. Правда в том, что вместе мы безграничны, Феликс. У меня нет ничего, кроме моего тела, которое будет вечно гореть вместе с тобой и для тебя.

***

Он проснулся от света, который не потрудился одеть его прошлой ночью. Он вскинул руки и обернулся, простыня, покрывающая его обнаженный торс, переместилась на фигуру рядом с ним. Он внимательно осмотрел его, подождал, пока он шевельнется, — вскоре до его ушей донесся тихий храп. Это было не всем, это не было сном. Он привык просыпаться в пустой постели и только с подушками, сопровождающими его ленивое утро. Он привык к звонку телефона, когда Джисон кричал на него, чтобы он встал и пришел на работу после того, как проспал несколько часов, а не минут. Он привык к пустоте, пустым попыткам запечатлеть любовь, которая всегда напоминает ему о Феликсе. Он не хотел, чтобы что-то заканчивалось. В конце концов, он любит Феликса. Он не хотел видеть засохшие слезы на еголице. В конце концов, он любит Феликса. Он не хотел открывать рот и говорить, он был слишком пуст, чтобы что-то сказать, но он должен был. В конце концов, он любит Феликса. — Феликс, — он коснулся предплечья младшего, любуясь сердитыми морщинками на его лице. Волосы на макушке в беспорядке, светлые пряди обрамляют его тонкие черты. Он собрался и коснулся его большим пальцем, — Феликс, проснись. Мы должны пойти на ваш семейный обед. От: Джисон Моя комната в 3101. Я не знаю, почему ты настоял на том, чтобы жить с Феликсом, но Хёнджин, не будь слишком опрометчивым. Постучись в мою комнату, если станет слишком тяжело. Кому: Джисон До сих пор всё было легко? — Прости, что сплю на твоей кровати, - низкий хриплый голос приветствовал его. Он поднял голову и положил телефон обратно на тумбочку. Феликс выглядел опухшим, но все еще пах маслом ши, запахом лосьона из ванной. — Прошло много времени, — он задумался, слегка улыбнувшись, прежде чем убрать руку от Феликса. — Что? — Прошло много времени с тех пор, как я просыпался рядом с тобой. Он имел в виду хорошее. Но в то же время он имел в виду, что я счастлив, что ты здесь со мной, я счастлив, что ты решил остаться. Он хотел лучшего для Феликса. Каким бы безоговорочным это ни было, он не мог сказать Феликсу ни одного из этих слов. Он не стал ждать, пока Феликс ответит ему, и встал. Собрав их одежду с пола, вспомнив ночь, которую они провели, похмелье, пропитавшее всё его тело, и так быстро, как только мог, побрел в ванную. — Я пойду, подогрею тебе ванну, — прошептал он Феликсу, ощупывающему покусанную кожу на шее. Ли быстро вмешался, почти ругая его. — Вероятно, сейчас ты тот, кто не может идти прямо из-за всего того соджу, что ты выпил, — он звучал устало. — И? Я всё равно бы нагрел ванну для тебя— — Не делай всё за меня, Хёнджин. Джин закрыл лицо ладонями, желая сделать что-то большее. Звук воды, льющейся в раковину, в сопровождении шагов, приближающихся к ванной, сказал ему поторопиться и взять себя в руки. Голова словно разрывала всё его существо, его тошнило, мята и желчь смешивались во рту. Он ел с Феликсом. Он пил с Феликсом. Он коснулся Феликса. Он услышал Феликса. Он вырисовывал метки за метками на Феликсе. Он спал с Феликсом и просыпался вместе с ним. Он и Феликс. — Минхо-хен написал, — кто-то ткнул его в бок. Это был внезапный сдвиг всего, через что он прошел, — наши родители не могут дождаться, чтобы увидеть тебя снова, — сказал он. Он и Феликс… Кем они были? Феликс посмотрел на него через зеркало. Их шеи выставлены напоказ, Хёнджин обнажён сверху, Феликс снизу. Это не было редким зрелищем. Это было просто… Остатком того, что осталось от них: слова, которые никто из них не мог ни написать, ни сфотографировать. — Я имел в виду именно то, что сказал прошлой ночью, Феликс, — он просверливал дыры в отражении. Образовался ком в горле, кадык Ли подпрыгнул. Феликс не выглядел потрясенным, но и не расплылся в улыбке. — Я тоже имел в виду то, что сказал, Хёнджин. Я хотел сказать, что люблю тебя, но решил, что не в моем праве говорить тебе это. Не знаю почему, но я помню все, что произошло в ту ночь, когда мы позволили нашим телам разжечь огонь, о котором мы даже не подозревали. Это было не так душераздирающе, как я думал. Мы сожгли ту же любовь, мы сожгли одно и то же прошлое. Феликс развернулся и ушел. Но, прежде чем его тело прошло мимо двери, он остановился на полпути внутрь и наружу. Нога снаружи, нога внутри. Нога, которая уйдет, нога, которая останется. — Мы можем поговорить об этом после свадьбы моего брата? Конечно, он кивнул.

***

Прямо перед ним сидели Минхо, Чан и родители Феликса с дальней стороны стола. После того, как Феликсу были отправлены объятия и поцелуи по прибытии, Минхо уже потащил их к обеденному столу и спас младшего от создания лжи за ложью. — Ах, мы с Хённи были заняты. Вы знаете, что он много путешествует по работе. — На самом деле мы не публикуем так много! Мы любим наслаждаться моментами друг с другом. — Моя книга продвигается хорошо! Хённи поддерживал меня с самого начала. — Ах… да… мы еще не говорили о свадьбе. Минхо сначала посмотрел на Феликса с таким беспокойством, что было для него обычным, в то время как Чан хихикнул в его сторону, ободряюще потирая рукой бок Джина. — Спасибо, что пришли, Хёнджин-а, — Чан крепче сжал его. Это могло означать многое, Хёнджин знал это. Это может означать спасибо за это, спасибо за то, что ты всё ещё рядом с Феликсом, спасибо за любовь к Феликсу, за то, что всё ещё поддерживаешь его, а может быть, это может означать только одно… — Спасибо, что сделал его счастливым, Хёнджин. — наконец сказал Чан, прежде чем отпустить его и повернуться к Минхо, поймав руку Ли своей. Чан обменялся улыбками и приветствиями с Феликсом. Было похоже, что они давно не виделись, и улыбка, которую Феликс подарил Чану, была доказательством этого. Хван прикусил внутреннюю часть щеки. В этом углу комнаты он чувствовал себя одиноким. Он не хотел чувствовать себя таковым, нет. Но в том углу комнаты, где все наблюдали за двумя братьями, Минхо с супругом и Феликсом с его предполагаемой второй половинкой, он был как напоминание на этой свадьбе. Минхо подошел к нему и коснулся его шеи. — Хёнджин-а, — голос Минхо был мягким. Не громко, чтобы помешать Феликсу услышать, даже шепотом, чтобы Хёнджин почувствовал вес его слов, — спасибо, что пришел. Спасибо за все, что ты сделал для Феликса. Вероятно, он был слишком ошеломлен, чтобы стоять ровно, потому что Феликсу пришлось смотреть на него и нервно хихикать. — Ты что-то сделал с ним, хён? – обвинил он Минхо. В то время как Хо только улыбнулся и поцеловал Феликса в макушку, Чан излучал на него такую же теплую улыбку, оставив его в оцепенении. Он даже ничего не сделал Феликсу. За что они его благодарили? — Спасибо, что вернул нашего Феликса, Хёнджин-а, — Минхо повернулся и потянул Чана. Я не мог понять, что твой брат говорил мне, Феликс. Я чувствую, что должен был понять его. Что я должен был понять тебя. Но я не мог этого сделать. Итак, когда ты бросил последний взгляд на своего брата, прежде чем посмотреть на меня, я думаю, что смог понять, о чем они говорили. Феликс, помнишь, как я говорил тебе, что звезды не только на твоих щеках, потому что твои глаза буквально сияют? Они перестали сиять, когда я попросил тебя выйти за меня замуж. Но теперь я увидел проблеск этого, крошечный, предварительный просмотр радости, написанной в твоих ореховых глазах, прежде чем ты притянул мою руку к своему телу и переплел наши пальцы. Это было действительно давно, мой звездный свет. Феликс сжал пальцы и дал о себе знать в одиночестве, охватившем Хёнджина. Тот посмотрел вниз на их руки и снова на Феликса. Он думал, что это невозможно. Невозможно было видеть, как Феликс так широко улыбается, сдерживая головокружительный смешок, все время притягивая Хёнджина к себе, никогда не оставляя его руку в покое. Ему казалось, что он провозглашает — провозглашает всем, что Хёнджин принадлежит ему — каждым рывком своей руки, каждым прикосновением к запястью, каждой каплей пота, которые они смешали, и ладонями, которые они потираются друг о друга. Это казалось невозможным, но это было не так. - Это Хёнджин! Тот, о котором я рассказывал вам и тёте, о ком было написано в разделе благодарностей в моих книгах. — Ах, он? Честно говоря, мне очень повезло, что он у меня есть, дядя. — Мам, я люблю его, но не выдавай мои грустные секреты, пока я ещё учусь в старшей школе. — Ты устал? — Феликс положил на тарелку аккуратно нарезанную куриную грудку и взял овощи, — прости, что таскал тебя повсюду. Вокруг них болтались люди. Некоторые шумы состояли из звона и лязга посуды и тарелок. Кто-то пыхтел, кто-то хихикал, но среди всего этого хаоса стоял только Феликс и его величайшее беспокойство за него. — Я не возражаю. Можешь тащить меня куда угодно. — заявил он, изо всех сил стараясь выглядеть беззаботно. — Ты когда-нибудь обращал внимание на что-нибудь ещё, когда дело касалось меня? Вопрос не увенчался успехом. В любом случае Феликс был прав. — Нет.

***

От: Джисон Чан-хён сообщил мне, что ты ходил на их семейный обед. Ты в порядке? Кому: Джисон Почему бы мне не быть в порядке? От: Джисон Ты точно знаешь почему, Хёнджин. Кому: Джисон Мы провели ночь вместе. От: Джисон Ты идиот. Кому: Джисон Я все вспомнил, Джи. От: Джисон Конечно, ты вспомнил. Это же Феликс. Кому: Джисон Я был счастлив прошлой ночью. Я не знаю как, но это действительно было так. Феликс сел на угол своей кровати. Он начал печатать, не обращая внимания на Хёнджина, который откровенно пялился на него. Хёнджин вспоминал, что произошло — много всего, но там был Феликс, отпечатавшийся у него на сердце. В том, как пишет Феликс, было что-то такое, что трогало Хёнджина до глубины души. Нет, дело не только в том, что Феликс чаще всего писал о нём, но и в том, что ему требовалось время, чтобы собрать что-то из того, что у них есть, и создать из этого жизнь. Было что-то в том, как Феликс закусил губу, закрыв глаза, размышляя о словах, которые он произнес, что придало Хёнджину некую форму силы, даже мужества, чтобы вернуться в свою постель и наблюдать за любовью всей своей жизни - делать то, что он любил больше всего. Он любит Феликса. Это было видно по затуманиванию его глаз, как будто свет внезапно вспыхнул на его радужной оболочке, и вот глаза широко распахнуты, и всё из-за того, что Феликс, наконец, улыбался, когда печатал. Возможно, они были правы. Феликс вернулся. Феликс больше не выглядел так, будто ему хотелось плакать, пока он писал. Хёнджин перевернулся на бок, достал камеру из футляра и направил ее прямо на Феликса. — Феликс? Феликс не оглянулся и кивнул. — Конечно, сфотографируй меня, Джин, - его пальцы печатали всё быстрее и быстрее, улыбка на лице становилась все шире и шире. Хёнджин всегда любил свою работу, потому что это была не просто работа. Для него это было призванием — создать что-то с обыденностью жизни и быть художником — и Феликс был его музой. Феликс всегда был самым красивым среди них всех. Его любимое произведение искусства. Его произведение. — Я люблю тебя, — прошептал он так, чтобы услышали его собственные уши, но не Феликса. Феликсу это было не нужно. Он сфотографировал Феликса. Это был момент, когда я понял, что как бы я ни старался убежать от того, что я чувствую к тебе, убежать от тебя просто невозможно, Феликс. Ты меня постоянно затягиваешь, клеймя меня: твой, твой, твой, и вот я, позволяю тебе. Потому что, если бы я не был твоим, я бы предпочел не быть ничьим другим, Феликс. Я люблю тебя таким. И после ещё пяти фотографий Феликс наконец посмотрел на него. Прямо в объектив, глаза в глаза, губы в губы. Феликс открыл рот: — Я тоже тебя люблю, — и улыбнулся, прежде чем закрыть экран своего ноутбука.

***

Свадьба была грандиозной. Зная, насколько Минхо любит золотые детали в белом, было ожидаемо увидеть вышитые золотыми нитями белые ткани, окружающие проход. Хёнджин не торопился, чтобы изучить каждый их элемент. Изгибы их линий, четкие края и каждую деликатную деталь места, которое когда-то были частью его сна. Ему нравились пионы на каждом столбе, разделяющем скамьи, дерево которых казалось залакированным до блеска, красный длинный ковер был расправлен, ни складочки, ни грязного пятнышка, а посередине, прямо перед ним, алтарь и правильно расставленная рама из инжира, листьев, цветов, всё вычищенное и чистое, символизирующее новое начало. Новую главу. Он перестал оглядываться и сосредоточился на церемонии, происходящей перед ним. Провозгласить кого-то своим партнером на всю жизнь, целовать его на глазах у всех и создавать связи не только с его именем, но и с его телом — в этом был весь смысл. — Я очень люблю свадьбы, — это имело смысл. Феликс имел так много смысла. Хван разжал сжатый кулак и выпрямил спину. — Я знаю. — Приятно смотреть, наблюдать, — пробормотал он, чувствуя, как его кожа приближается к коже Хёнджина. Хёнджину пришлось собраться и внимательно наблюдать. — Это действительно так. Минхо-хён выглядит счастливым. Чан-хён тоже. Оба жениха повернулись лицом друг к другу, их улыбки излучали большую часть слов, которые они хотели сказать. Они достали исписанные листы бумаги и держали микрофоны под подбородком. Минхо начал говорить. Рука Феликса скользнула к запястью старшего, потянув того за манжету. — Хёнджин-а, — голос Минхо был размыт голосом Феликса, — мне очень жаль, что я не смог выйти за тебя тогда. Хёнджин закрыл глаза и позволил этой руке вложиться в его. Он знал это. Он знал это с самого начала. Он ожидал, что это произойдет. Он ожидал получить ответы, которые так жаждал услышать, на свои вопросы о том, почему и как. Почему ему мало? Как ему может быть достаточно? Почему Феликс не может выйти за него замуж? Как Феликс выйдет за него замуж? Почему это не могут быть он и Феликс? Как там будут он и Феликс? Он ожидал этого. Он ожидал, что будет влюбляться в Феликса снова и снова. Он ожидал, что навредит себе, увидев Феликса под трепещущими лепестками цветов, именно таким, каким он представлял его себе. Он ожидал, по крайней мере, почувствовать Феликса вот так, прижимающегося к нему, когда голос его брата разносился по всей комнате. Это могли быть он и Феликс, но не они. И он думал, что это нормально. Но он был не в порядке. — Я боялся брака, потому что между нами многое изменится, а я этого не хотел. Я был доволен и счастлив. Прости, Хёнджин. На этот раз не я сделал фото, где ты смотришь на меня. Это Джисон сфотографировал, как мы смотрим друг на друга, как Минхо-хён и Чан-хён смотрели друг на друга. Знаешь, Феликс, теперь брак казался формальностью. Всё, что изменится, это наш статус, но не то, как мы относимся друг к другу, и на этот раз, я более чем уверен, нам не обязательно жениться, не тогда, когда ты не готов. Вместе мы безграничны, Феликс, и неважно, кто есть кто. Я люблю тебя сегодня даже больше, чем вчера. И это не значит, что он не должен быть в порядке. — Я всё ещё хочу выйти за тебя замуж, Феликс, — ему хотелось, чтобы взгляда в его глаза было достаточно, чтобы Феликс почувствовал все, что он чувствовал. Он хотел, чтобы его глаза установили связь между ними — ты больше, чем мои желания, Феликс, — но если ты не хочешь, я не возражаю. Я выйду за тебя замуж. Может быть, не тогда, не сегодня, не завтра или в любой другой день. Я был бы счастлив выйти за тебя.