Правила игры

Гин заметил их ещё издалека, когда шёл по длинному крыльцу общежития. Двое в чёрной форме ждали напротив двери их комнаты, один из шинигами сидел на перилах, задумчиво дымил сигаретой и рассматривал стайку студенток во дворе. — Ну наконец-то, — донесся приглушенный выдох до Ичимару. Оба оживились — не оставалось сомнений, что они здесь забыли. Желание развернуться и, не сбавляя шага, убраться отсюда, стало стократ сильнее, но Гин упрямо шёл им навстречу. — Долго будете ждать, у Рангику экзамен, — бросил он, разводя руками. — Ничего, и ты сгодишься, — серьёзно ответил шинигами, щелчком выбрасывая сигарету и принимая официальный вид. — Постарайся обойтись без лишнего шума, тебе это точно ни к чему. Пойдём. У Гина похолодели руки. Можно было не прикидываться дурачком, играя: он не сомневался, какому ведомству принадлежат оба офицера. Знакомое злое бессилие не позволило даже огрызнуться, когда его пихнули в плечо, вынуждая следовать за чёрной спиной, пока второй шинигами шёл позади. На них почти не обращали внимания — так, бросили пару взглядов встреченные старшекурсники, больше завистливо разглядывая форму, о которой мечтали. Припомнят ли они Гина, когда увидят заспиртованным в колбе где-нибудь в анатомическом театре исследовательского отдела? Это было уже даже не смешно — возвращаться в двенадцатый отряд, проходя тот же путь, те же ворота и ничуть не изменившиеся с самого первого раза коридоры, холодные и напичканные извивающимися по стенам проводами. Комната измерения рейацу показалась ещё огромнее, когда здесь никого не было. Посередине темнела уснувшая бездействующая машина и погасшая стеклянная труба. Гина даже не остановили перед ней, и дурное предчувствие усилилось. — Вы всех подопытных крыс так торжественно сопровождаете? — не выдержав, прицепился Ичимару к своим конвоирам. Ему не ответили. Вряд ли с ним собирались прогуляться и показать устройство системы, как дорогому гостю. А иная судьба здесь для чужака — под скальпель и микроскоп, а потом в банку с формалином, если что останется. В комнате, куда его привели, было так ужасающе холодно и нестерпимо светло, что казалось, яркие лампы под потолком источают белую дымку. Гин морщился, находил раздражение во всём — болели глаза от света, на жёстком металлическом стуле, куда его усадили, было неудобно, чудовищно замёрзли пальцы и колени. Только бы не думать о предстоящем, и не поддаваться панике. Вместо этого он тщательно поддерживая внешнее равнодушие и силой сохраняя улыбку, устроился на стуле и огляделся. В окружении нескольких экранов и клавиатур сидел Акон, ещё несколько офицеров стояли вдоль стен, а те двое, его сопровождавшие, возились позади. Гину удалось не вздрогнуть, когда чужая рука бесцеремонно оттянула ворот белого косодэ и прижала к солнечному сплетению холодный датчик с тянувшимся за ним проводом. Вопрос тут же нашёл ответ — конечно, именно здесь находилось Звено Цепи и Сон Души. — Кажется, вы уже измеряли мою рейацу, — заметил Гин. У него изо рта вместе со словами вырывалось стремительно тающее облако пара. Но ничего подобного не было видно, когда заговорил офицер рядом с ним: — А мы и не измеряем. Он выразительно кивнул на экран, где бледно-голубые вспышки хаотично колыхались на чёрном фоне. Гин хотел задать ещё вопрос, но при новой волне паники экран расцвёл синими всполохами. Так вот каким был детектор лжи, о котором столько разговоров. Пора начинать бояться. — Давай, Таро, — благосклонно разрешил Акон. Таро ещё больше соответствовал этому сдвинутому отряду и их капитану. Обритый на полголовы, с угадывающимися под кожей на виске ребристыми проводами и горизонтальными, как у козы, зрачками. Он уставился на Гина, отчего по экрану мигом пошли полосы. — Ичимару, ты же понимаешь, зачем мы тебя сюда приволокли? — голос, вопреки ожиданиям, оказался вполне человеческим, хотя слышались в нём странные механические звуки. — Понятия не имею, — процедил Гин. Экран выдал искривленную вспышку. — Врёт, — спокойно прокомментировал Акон, не сводя с него глаз. Просто отлично. — Хорошо, — почти доброжелательно протянул Таро. — А что насчёт твоей руки? Не скажешь, что это за божественная печать? Гин взглянул на розоватое пятно на ладони. Подарочек от Хогиоку. Теперь всё становилось ясно. Духовная сила Хогиоку была так сильна, что оставляла следы, которые не исчезали некоторое время даже с тела шинигами. Должно быть, меч каким-то образом её сдерживал, не давая фонить на весь Сейрейтей, но Ичимару и это не уберегло. Гин явственно почувствовал собравшийся под кадыком липкий комок. Опасения сбывались, но слишком стремительно, чтобы успеть к ним приспособиться. — Откуда мне знать. Мало ли, в какую дрянь вляпаться успел. — Врёт. Таро этому нимало не удивлялся и посмотрел на Гина так, словно именно этой реакции ожидал. — Ничего, Ичимару, не торопись, времени предостаточно, а мы подождем, — уступчиво сказал он без единой интонации в голосе. От холода Гин почти не чувствовал ног, спина затекла, а жесткое сиденье врезалось в кости. Пульсация в месте крепления датчика распространилась на всю грудную клетку. Вопросы сыпались беспрерывно, не отличаясь разнообразием: не было названо ни одного имени предателей, ни одной конкретной вещи. В действительности ли они надеялись, что Гин расколется сам, или же... у них не было уверенности, что он действительно к этому причастен? Боялись проколоться сами, ведь речь шла, несомненно, об одном из главных секретов двенадцатого отряда. — Врёт, — сквозь зевоту протянул Акон в сотый раз. Он поскрёб пальцами затылок и, запрокинув голову на подголовник кресла, уныло посмотрел на Таро. — Завязывайте уже, я есть хочу. Гин обессилено поднял голову. Здесь не было часов, и он даже примерно не мог сказать, сколько прошло времени. От проклятого света слезились глаза, в горле пересохло, а мысли перепутались. — А сколько слухов ходило, — пробормотал Ичимару хрипло. Страх отступил на двадцатом вопросе, осталось безразличие и усталость, — будто тут пытают до смерти. Теперь понятно — вы просто морите скукой. — Пытки — это следующий этап разговора, — пояснил Таро. Суженные в две щёлки зрачки не были видны на бледной радужке. — Тебе не терпится к нему перейти? — он мгновение подумал, обернулся и негромко обратился к одному из подскочивших офицеров: — Хотя он прав, я тоже не вижу смысла тянуть. Куро, запри дверь. Доигрался. Шинигами приободрились, а офицер радостно кинулся исполнять приказ. Таро наблюдал за этой возней с явным удовольствием. — Стоять! — донесся от дверей знакомый голос, и Гин вскинулся, мимолетом заметив, как присвистнул Акон, смотревший в тот момент на экран с показателями его рейацу. Кагекио придержал дверь, не позволяя её закрыть. С нескрываемой злостью он посмотрел на офицеров двенадцатого — так смотрят на свору хулиганов, не больше, — на измученного Гина и негромко выругался. — Кира-тайчо, — заговорил Таро, расправив плечи и вздёрнув голову, — это закрытая территория, вы не можете... — Это вы, — перебил капитан, ткнув в его сторону пальцем, — не можете. А я могу. Освободите Ичимару. Таро растерянно застыл. — Вы не понимаете, что здесь происходит, Кира-тайчо, — сдержанно выговорил он, отмеряя каждое слово. Не было сомнений, будь перед ним не капитан — выгнал бы взашей, не утруждая себя объяснениями. — Так может ты мне и расскажешь? — устало и сердито спросил Кира. Он предупреждающе глянул на бормочущего офицера и подошёл совсем близко. Белая хаори при ярких лампах почти светилась, но Гин не сводил взгляда. У Таро дрогнула рука по направлению к виску. Он нервничал. — Хорошо, — резко выдохнул он, сдаваясь. — Посмотрите сами. Капитан скептически взглянул на мониторы, весь его вид говорил — он выслушивает это исключительно затем, чтобы убедить самого же Таро в полном идиотизме его доводов. — Это не может быть случайностью... Если бы у нас не сохранились данные о работе Урахары..., — доносились обрывки фраз; Гину начало казаться, что он теряет слух. А может, уже и сознание. Потому что мгновение спустя громкий и отчётливый голос Кагекио перекрыл все увещевания офицеров: — Меня не волнует, что показалось вашему Куротсучи. Отпускайте Ичимару, он уже практически в моём отряде, и ответственность за него несу я. Шинигами повскакивали со своих мест, беспомощно глядя то на капитана, то на Таро. — Вы? И вы по непонятной прихоти готовы отвечать, если он что-нибудь выкинет? — напряженно спросил он. — Не выкинет. Я верю Гину. Ичимару видел, как экран за спиной капитана расчертила яркая вспышка. Но это лишь подтверждало, что проклятый детектор работал как надо: Гин чувствовал себя именно так. Внутри что-то перевернулось и мурашками вскарабкалось по спине. Капитан искренне верил в него. Готов был отстаивать, если понадобится, и дальше. — Всё? — агрессивно спросил Кагекио. Молчаливая ненависть офицеров была красноречивее слов, Кира победно усмехнулся и бросил: — Отцепляй от себя эту ерунду, и пойдём, Ичимару. Собственное тело еле двигалось, когда Гин, наконец, сполз со стула и с отвращением сдёрнул с груди датчик. Кожа под ним покраснела. Ветер на улице показался горячим, а солнечный свет — желтоватым и потускневшим после ламп лаборатории. Гин остановился на крыльце. Как мухи, пережившие холода в полуживом состоянии и оживающие с первым теплом, он медленно приходил в себя, глубоко вдыхая сухой воздух и отогреваясь. Словно несколько лет провёл в подземельях и наконец-то выбрался на свободу. Как знать, может, так получилось бы и в самом деле, если бы не капитан. Слишком многое было бы иначе, если не он. Кира стоял рядом на случай, если Гину всё-таки не удастся удержать гуляющее равновесие. — Ничего не сделали? — не было и намека на шутливый тон. Тот спрашивал не из любопытства, не ради подкрепления чувства собственного благородства, которое сейчас законно мог испытывать — вытащил из такой передряги, буквально из-под скальпелей психов, — а просто потому, что беспокоился за него. Ичимару поднял голову, встречая взгляд капитана. Тот ждал ответа и нахмурился, не получив его сразу. Если это была не унизительная форма благотворительности, то зачем оно Кагекио? — Нет, — выговорил Гин; голос сел, — ничего, — с усилием повторил он. — Всё в порядке. Кира с сомнением кивнул, больше не задавая вопросов. Только когда они покинули территорию лабораторий и вышли за ворота, напряжение пошло на убыль. Не сменилось облегчением, а всего лишь оставило за собой дурное опустошение. Идти никуда не хотелось, и только рука капитана, легшая ему на затылок, вынуждала делать шаг за шагом. По-видимому, все метания отражались на лице Гина, раз Кира, внимательно смотревший на него, так быстро всё понял. И пусть. Чувство благодарности, не успев укорениться, сменилось злобой и обидой, жгущей изнутри. Но разозлиться на Кагекио по-настоящему он уже не мог. Перешёл какую-то точку невозвращения. — Слушай, если ты и дальше будешь молчать и делать вид, что всё хорошо, я тебя силой отведу к Унохане, — пригрозил капитан. — После Уноханы станет ещё хуже, Кира-тайчо, — насилу выдавил из себя улыбку Гин, но от этих слов действительно полегчало. — Ну, это ты зря, — усмехнулся Кагекио. — Унохана-тайчо быстро тебя на ноги поставит, как новый будешь..., — он посмотрел на пояс Гина, ожидая увидеть ножны, которых, естественно, там не было. — Как твой меч, кстати? — А как ему быть, — уязвленно отозвался Ичимару, — Как была железка, так и осталась. Разве что, их теперь две. Капитан не сказал больше ни слова. Так они и шли. Закончились белые стены двенадцатого отряда и сузились промежуточные улицы. Ничего не изменилось, только внезапно Гин начал чувствовать давление в висках. Он пару раз глубоко вдохнул, но это не помогло, ещё больше потянуло к земле. Он посмотрел поверх крыш на горизонт — может, наползала буря? Нет, небо оставалось безмятежно, только мелькал на его фоне рой странных чёрных мух. Гин несколько раз сморгнул и понял — это не мухи: чёрные точки плясали у него в глазах, вместе с тем, как наливались свинцом мышцы. Кагекио тоже что-то почувствовал, он нахмурился и напряженно вслушивался. Гин, наконец, понял, что это. Полыхание нескольких десятков взвинченных и разгоряченных рейацу. Они свернули с улицы и остановились перед воротами другого отряда. Широкая площадь перед ними была забита людьми: мелькали чёрно-белые одежды и даже выделялись парой белых пятен капитанские хаори. Одновременно столько человек не собиралось даже на пышное празднество Танабата. И нет, не могло так пахнуть на празднике — ветер принёс запахи крови и металла, что-то смутно связанное с ними осталось у Гина как прощальный подарок из прошлой жизни. — Что там происходит? — с неприятным предчувствием спросил он, тщетно пытаясь увидеть хоть что-нибудь; спины смыкались слишком плотно. Кира вслушался. И кивнул, в его глазах отразилось понимание, не принёсшее с собой страха или волнения. — Знакомое дело. Пришёл новый Кенпачи. Гин посмотрел на толпу, гудевшую всё громче и яростнее, сквозь шум звучали лязги стали, от сплетения духовных сил раскалялись воздух и стены. — Ты иди, посмотри, — видя непонимание Гина, посоветовал Кира. — А вы? — А я уже видел раза три. Всё равно весь Сейрейтей узнает исход уже к вечеру. Заодно подожди меня здесь, я вернусь. Капитан ушёл, Гин же стоял как к месту приросший, не решаясь окунуться в то, что ещё издалека вселяло ужас, но манило к себе. Как публичная казнь — последнее развлечение среди одинаковых будней. Пробиться через толпу было сложно, на него никто не обращал внимания, все рвались туда, внутрь круга, смотрели, орали, даже если сами ничего не видели за мельтешащими спинами и затылками. Какая-то всеобщая истерия передавалась и Гину. Кто-то толкнул его, Ичимару споткнулся о чужую ногу и чуть не вылетел вперёд, оказываясь прямо перед открывшимся зрелищем. Следы крови были везде: на каменных плитах, на мечах, на хаори капитана и лохмотьях сцепившегося с ним в беспощадной драке чужака — пришедшего Кенпачи, чье имя орала толпа. А тот... нет, таким человек просто не может быть. Шрамы покрывали всю кожу, казалось, она должна осыпаться лоскутами, как обрывки ткани — живое существо просто не может выдержать столько ранений. Но тот не замечал ни старых шрамов, опасно натягивавшихся при каждом движении, ни новых; он даже не отшатнулся, когда клинок капитана рассек ему бровь и упёрся в кость, только отрывисто захохотал и дёрнул головой назад. Гину почудился скрип кости. Ичимару ещё не видел настоящих кровавых боёв. Видел, как насмерть забивают палками за сворованную с прилавка еду. Видел, как быстро перерезают горло и хватают деньги у ещё не успевшего свалиться трупа. Видел, как в драке разбивают камнем висок. Это было в Руконгае, откуда они бежали в благообразный белый Сейрейтей, мнимый рай для душ. Но Гин быстро убедился, что раем он был только для тех, кто все ещё оставался снаружи: прогнившую сущность старались не показывать, прикрывали ложью и величием благородных кланов. Сейчас, когда чудовищная стычка превратилась в увеселительное зрелище, проступало истинное лицо всего Общества Душ. Все торопились попасть в первые ряды. Разве что детей не притащили посмотреть. И кричали, срывая глотки от восторга. — Хоть бы шикай сперва вызвал. Сенмура-тайчо уделает его с этой железякой. — Ага, ты погляди, как он «этой железякой» размахивает! Да чую, он... Э, Кёраку-тайчо, четыре тысячи на победу нового Кенпачи! Гин резко повернулся, не поверив своим ушам. Но капитан Кёраку в самом деле стоял здесь и, расслабленно пожевывая стебель сорванного цветка, смотрел за боем. — Не боишься проиграть? — спросил он, как о проигрыше в кости. Нет, это не просто сбежавшаяся кучка ротозеев, увидевших бойню, не случайная битва, не случайные зрители. Это — громкое событие, ставшее одной из традиций. О-Бон Мацури, праздник мёртвых, терялся на его фоне. Его ждали так же, как ждут торжества, ждали, когда придёт новый смельчак, посягнувший на место капитана, и начнётся зрелище. Этот смельчак пришёл через те же ворота, которые проходили они, ради того, чтобы убить или оказаться убитым. Прошёл через весь белый город, сонно спавший в солнечной пыли, собрал за собой любопытную толпу, побросавшую дела ради редкого удовольствия. Вот оно, блистательное и чистое намерениями пристанище душ, считающих себя благородными защитниками. — Да... Недолго Сенмуре осталось, — негромко проговорили за спиной, Гин не оглянулся — не хотел видеть говорившего это с таким спокойствием. — Я даже рад, что задержался дома... Не хотелось бы попасться этому Кенпачи первым. — Да, это было бы не так зрелищно, Куросаки-тайчо, — ответили ему, и оба рассмеялись. У чужака слиплись волосы от крови и пота, а в глазах горел животный азарт. Он налетал, не пытаясь уворачиваться от ударов в ответ, беспощадно обрушивал тяжелый меч с крошащимся обколотым лезвием на противника. Он был счастлив в своём безумии. Кажется, это сумасшествие берегло его, веселило ахающую толпу и отравляло страхом противника. Капитан Сенмура, которого боялся собственный отряд за кошмарный характер и безжалостность, уступал, защищалс, но уже не бил сам. И не успел ничего сделать, когда зубастый клинок обрушился ему на плечо, с отвратительным хрустом ломая ключицу. Кто-то должен был кинуться туда. Это не бой за честь — он превратился в массовое зрелище, а негласное правило союзников защищать друг друга должно быть выше первобытной традиции. Но никто даже не шелохнулся, Гин тщетно озирался и выискивал в толпе тех, кто осмелится выйти и остановить битву. Рядовые и капитаны смотрели, распахнув глаза, жадно впитывали расширившимися от возбуждения и ужаса зрачками каждое движение чужака, расслабленно добивающего противника, каждую судорогу оседающего на землю капитана. Жилистая рука за волосы вздёрнула Сенмуре голову, обкромсанная сталь меча точно и быстро перерезала вздрагивающее горло. Толпа театрально охнула, будто это правда их поразило. Гин бы не удивился, если бы следом прозвучало рукоплескание и овации. Его замутило. Чужак содрал с трупа хаори, как шкуру со зверя, забросил на плечо, обвёл всех взглядом из-под тяжелого лба и громко хрипло произнес: — Кенпачи из Зараки. На мгновение стало абсолютно тихо, все смотрели на нового капитана, привыкали к этой мысли. Кенпачи не ждал почестей, но готов был принять новый вызов, несмотря на заливающую глаза кровь и рубленную рану на боку. Всего на долю секунды он задержал взгляд на Гине — тот как белая ворона в своей форме торчал среди чёрных одежд, — и этого уже хватило, чтобы убедиться: за этими чудовищными глазами стоит не человек. В тишине раздался изумленный женский вдох, и все заговорили разом. — Слышал? Из Зараки. У нас уже был кто-нибудь оттуда? — Нет вроде. Хотя странно, район головорезов, оттуда им и идти. — Да вы видели, с кем он пришел? С ребёнком, девчонке лет пять. Боюсь представить, что он с ней делает... — Возможно, это его дочь, Судзуки-кун, — вежливо предположил до невозможности спокойный и ласковый голос. — Ох… Айзен-тайчо, не заметил, как вы подошли. Да, конечно, может и дочь. Гин всё ещё помнил Айзена накануне вечером, не приторно-добродушного, как пёстрый цветок с едким ядом внутри, а будто в самом деле желавшего ему добра. Смешно. — Ты удивлен, Гин? — Ичимару всё-таки кольнуло изнутри, но не от неожиданности: ему показалось, что Соуске читал его мысли. Запоздало он понял, что спрашивал капитан не о том. — Я понимаю, весьма странная традиция, но ей уже пять сотен лет. Это одиннадцатый Кенпачи. Десятый пришёл незадолго до того, как Сейрейтей покинул Урахара, ты мог это ещё помнить. У Гина чуть не вырвался нервный смешок. Айзен так легко говорил об этих вещах, как каждый из присутствующих здесь — о зрелищности боя и ошибках Сенмуры, стоивших ему жизни. Кенпачи тем временем пошёл прочь, и шинигами почтительно расступились перед ним. Толпа начала расходиться, наваждение рассеялось, оставляя за собой смущение и лёгкое чувство вины, с которым они оглядывались на труп бывшего капитана. Распластавшись на земле, над ним рыдала какая-то девчонка с белым шрамом на щеке. На месте остались только несколько растерянных медиков и Унохана, с молчаливой скорбью ожидавшая, когда площадь опустеет. Гин резко отвернулся к Айзену. Он хотел бы что-нибудь ответить, что-нибудь едкое и злое. — Здешние традиции не сильно отличаются от ваших собственных, Айзен-сан, — раздраженно улыбнулся Гин. Айзен кивнул, мол, продолжай. Ичимару бы продолжил, но в тот момент его перебил подошедший Кагекио. — Что, всё-таки победил? — запыхавшись, спросил Кира. Но уже сам разглядел за склонившимися медиками проигравшего и беззвучно присвистнул. — Я, конечно, никогда теплых чувств к Сенмуре не испытывал, но такого ему бы не пожелал. — Таковы правила, Кира-сан, — развёл руками Айзен. — Мы не можем их менять по своему усмотрению. Гин скосил на него глаза. Какое потрясающее лицемерие. Видеть одновременно Киру и Айзена было странно. Схлестнулись два мира Гина, у каждого из которых была своя правда. Каждому из них Гин говорил что-то своё, и было невероятно представить, что получится, узнай каждый из них всё, что знает второй. — Да, Гин, я тут... В общем, раз уж так вышло с твоим мечом, — опомнился, наконец, Кира. — Случается, что духовной сущности не нравится форма, в которую её вселяют. Так что, может и хорошо, что ты сломал тот клинок... Гин только теперь заметил в его руках свёрток тёмной плотной ткани, и на него острое неприятное волнение. Замер и Айзен, даже не утруждая себя сделать вид, что не слушает их разговор. — Мне всё равно, будет этих мечей дома сто или девяносто девять. А тебе, я помню, он понравился, — с улыбкой добавил Кагекио. И развернул ткань, протягивая знакомый вакидзаши. У Гина тряслись руки, когда холодные ножны легли в ладонь. Кагекио, должно быть, расценил это, как онемение от радости. Ичимару стоял еле живой, тупо смотря на меч. Хогиоку сонно мерцала в дневном свете, напоказ, у всех на виду. Прямо на глазах у Айзена. Гин очень медленно поднял голову, чтобы посмотреть на Соуске. Капитан улыбался. Мышь сама напоролась на его когти.