Правила игры

Гин проснулся только следующим вечером. На улице ещё было светло благодаря длинному летнему дню. Несмотря на сквозняк, в комнате стояла удушающая жара. В кои-то веки Ичимару не замёрз ночью, он даже почти не просыпался. Лишь под утро открыл глаза, разбуженный движением рядом: Соуске проснулся с первыми ударами гонга и явно не спешил на собрание в первом отряде — капитан расслабленно перевернулся на бок, глядя на Гина, погладил его по волосам и что-то сказал. Ичимару тогда подумал, что всё действительно могло бы быть по-другому, если бы не зашло так далеко — сейчас Айзену нужно от него одно единственное, и когда он узнает, куда Гин умудрился спрятать Хогиоку, мигом сойдет вся лживая любезность. Этого хватило, чтобы снова закрыть глаза и погрузился в крепкий болезненный сон. Вечером он почувствовал себя ещё хуже. Вместе с накопившейся усталостью, не желающей сходить даже после двадцати часов сна, в теле оставалась и физическая слабость — заживающие раны ныли, в висках пульсировало, голову не хотелось поднимать с подушки. Он бы пролежал так до завтрашнего утра, если бы это был не дом Айзена. Гин приоткрыл глаза, щурясь. Ничего не изменилось со вчерашнего дня, только капитан больше не лежал рядом, небрежно положив широкую ладонь на его бедро, а сидел за столом, выписывая очередную документацию. Низкое солнце пробивалось сквозь щель сёдзи и светило Гину в лицо, выхватывало из рыжего сумрака потёртые татами и его занпакто, брошенный около футона. «Уходи отсюда...» — прошипела Шинсо. Ичимару ожидал, что в этот момент испытает хоть что-то, но ни радости, ни удовлетворения не было. Слишком дорого ему это обошлось. Кагекио оказался прав — дело было не в занпакто, а в форме, в которую его поместили. Или же в Хогиоку, пропитавшей своей рейацу клинок, пробудившийся от такого количества духовной силы? Так или иначе, Гин слышал голос — и тогда, спасаясь от пустых в тёмном мире, и теперь, медленно возвращаясь к реальности. В шипении Шинсо отчётливо слышалась ненависть не только к окружающим, но и к нему самому. Будь перед Гином не клинок, а змея, она бы извивалась и плевалась ядом, демонстрируя клыки, но так и не смогла бы укусить. Как и сам Ичимару. Оба они были до смешного жалкими — только это их сейчас объединяло. «Ничтожество... Беспомощный слабак... Надо было дать сожрать тебя. Лучше сдохнуть, чем терпеть такой позор» — она была в бешенстве. И одновременно счастлива, что он наконец-то её слышит. Гину же от чужого голоса в голове чудилось, что он сходит с ума — не каждый готов услышать собственные мысли от кого-то другого. «Один пустоголовый Кагекио ещё не понял, кого держит рядом с собой. От тебя все отвернулись, Ичимару. Кроме добренького Соуске» — сомнений не было — она смеялась. Так злорадно, будто не была с ним одним целым. «Да и тот... нашёл тебе более полезное применение. Как думаешь, что сказал бы Кира, увидев, как развлекается его будущий офицеришка?» Уж лучше не будить занпакто вовсе, если теперь не избавиться от этой гадюки в самом сердце. Гин решительно пошевелился и сел на футоне. Головная боль вытеснила голос Шинсо, и ему стало несколько легче, даже когда Айзен оглянулся на него. Одна змея сменила другую. — Как себя чувствуешь, Гин? Ичимару усмехнулся и поднялся, голышом, безо всякого стеснения направился к собственной одежде, уложенной в противоположном конце комнаты. Да и от Айзена ли ему прятаться? Не того пристального взгляда, которым Соуске проводил его от самого футона, надо стесняться. Гин достаточно давился своей детской наивностью, чтобы теперь начать понимать вещи, которых не замечал раньше. Например, такие вот взгляды — по ним ясно, что капитан, несмотря на все планы, здесь действует не по какому-то очередному умыслу. Ему нравилось то, что он делал с Ичимару, ему нравились и его кости, и его бледная кожа, и тощее угловатое тело. Сложно было поверить, что он не гнушается вполне человеческими удовольствиями. Однако отрицать очевидное дальше не было смысла. Минут пять Гин пытался надеть хакама. Руки болели чудовищно: вчерашние ожоги покрылись коркой благодаря стараниям Айзена, решившего, что Гин обжёгся собственным кидо. Поднять меч и повесить на пояс оказалось настоящим испытанием. «Уходи» — настойчиво повторила Шинсо, и теперь у Гина не было причин спорить с ней: «Сохрани хотя бы остатки гордости». Он до последнего боялся, что Айзен остановит его; даже думал, если это случится, сможет достать меч, пусть толку от него — что с дубиной на меноса. Наступило короткое затишье перед бурей, которая обязательно грянет. Гин чувствовал, как шаг за шагом идет по пути — неправильному, указанному чужой рукой, — который выведет его туда, откуда дороги назад он уже не найдет. Страшное чувство приближающихся перемен и постоянно стоящего за его спиной Айзена вытягивали из него последние силы и волю сопротивляться дальше. В этом доме, насквозь пропитанном знакомой рейацу, он чувствовал себя мухой, попавшей в прочную паутину. Дергается, но запутывается ещё больше. — Дойдёшь? — Дойду, — как можно спокойнее отозвался Гин. Кто бы знал, каких трудов ему это стоило. — Тогда возьми. — Что это? — Гин нехотя подошёл к капитану, взял протянутую ему бумагу. В ней толком ничего и не говорилось, только официальное приглашение зайти в Академию. За пару недель он пережил то, что многие не переживают за всю жизнь, потому подобные вещи перестали его волновать. — Я не знаю, — пожал плечами Айзен, а у Гина зубы заскрипели от этой лжи. Соуске видел, что Ичимару на грани, улыбнулся шире и, будто вспомнив что-то, указал ему на поднос с едой на столе: — Правда не знаю. Не хочешь поесть? Сегодня к завтраку чудесные дайфуку. Гин вылетел на улицу, истерично хлопнув сёдзи. Пожалуй, самое сложное в шинигами — чрезмерный срок их жизни: столько сознание нормального человека не способно выдержать. Слухами о спятивших офицерах полнился Готэй. Многие из них уходили в двенадцатый отряд, другие поступали известным лёгким способом, третьи славно бросались в разгар боя в одиночку на десяток пустых. Труднее всего, должно быть, приходилось капитанам. Гин не знал, как можно жить столетиями, но видел, что такие долгожители вроде Укитаке и Кёраку находят утешение либо в меланхоличных прогулках у пруда, либо шумных пьянках в отрядах. Гин думал... да что там, теперь уже надеялся, что не перевалит за первую сотню лет. Иначе байки о сумасшедшем капитане, слившемся с мечом, покажутся не такими дикими. Рыжую шевелюру Матсумото он приметил издали. Не заметишь это — так грудь уж точно не пропустишь. Гин в какой-то момент даже обрадовался встрече — ему решительно нужно было с кем-то поговорить. Едва ли разумно рассказывать ей всё, что не выходило из головы — слишком далеко была от него Рангику, историю пришлось бы начинать с событий семилетней давности, но хотя бы поделиться... да чем угодно, и послушать в ответ её глупую болтовню. Сейчас он завидовал той лёгкости, с которой она держит голову, улыбаясь то тому, то другому, перекидываясь улыбками с подругой, шепчущей ей на ухо очередные сплетни. Он завидовал лёгкости её мыслей, очевидности поступков, предсказуемости её завтрашнего дня, недели, и, пожалуй, всей её жизни. Рангику прошла мимо, задев его плечом, но даже не обернулась. Гин встал как вкопанный, глядя ей вслед. Неторопливой походкой она удалялась, будто в последний раз — ему вдруг показалось, что на этом оборвалось последнее, что связывало его со временем шатания по Руконгаю вместе с писклявой рыжей девчонкой. Она была уже не той малявкой, что хватала его за руку при малейшей опасности, что протянула бы ему половину украденной булки . Черта, за которую уже не вернуться, оказалась намного ближе, чем он ожидал. Шаг — и назад не повернуть. — Матсумото! — крикнул Гин, глядя в рыжий затылок. — Рангику! Стой, нам надо поговорить. Она сделала шаг, другой уже медленнее, и всё-таки остановилась, медленно поворачивая голову. У легкомысленной девицы, что крутила половиной выпускников, как хотела, оказывается, тоже бывали тяжёлые взгляды. Гин понял, что до неё ему больше не достучаться. — О чём нам с тобой разговаривать? — то была даже не обида, а что-то больше и глубже, он так и не успел понять. Может, просто не захотел. — Мы вообще знакомы? — Перестань, Рангику, мы живем вместе. Матсумото улыбнулась так, что тут же поджала хвост и испарилась её невзрачная подруга. Улыбка с её губ слетела, когда она подошла ближе. — Я уже сомневаюсь в этом, Ичимару. — А ты не сомневайся, — улыбнулся Гин так же лживо, как улыбался капитан пятого отряда. Хлесткая пощёчина обожгла ему щеку. Рангику закусила трясущуюся губу, но чудом справилась — смолчала, сжимая и разжимая тонкие пальцы. Должно быть, ладонь у неё тоже горела. — Мне нужно было слушать других — все с самого начала говорили, что не стоит греть на груди такую змею как ты, Ичимару. — Ну, если такая грудь, то почему бы и не… Еще пощёчина. — Заткни свою пасть, Гин. Вот, значит, что для тебя значит то, что мы сюда вместе добрались. — Эта самая змея привела тебя сюда, Рангику. — Меня никто не приводил. Я дошла сама. Вот оно как? Гин присвистнул, играя до конца — желание сказать правду, всё ещё было с ним, но изо рта тек один яд — сложно удержаться, защищаясь. — Когда мы виделись в последний раз, Гин? Когда Айзен иллюзией утащил его подальше от Сейрейтей. — А до этого? — не унималась она. — Что было до этого? Ты пропадаешь часами, потом сутками, теперь неделями. Я не знаю ничего о тебе — с какой стати нам жить в одной комнате? Тебя там чёрт знает сколько не было. — Уверен, одна ты не останешься. — Ты прав, не останусь. Если бы ты хоть раз поинтересовался, давно бы узнал, что я переезжаю к Наоки. Я почти не бываю у нас, я не знаю, на что надеяться и когда тебя ждать. Заберу вещи сегодня. Я собрала их ещё вчера, но даже тогда тебя не было. Гин фальшиво улыбался. Несмотря на то, что перевернулось что-то внутри, он понимал, что всё вело к этому уже давно. Был ли смысл искать виновных, если виноват он сам? Он ошибся ещё когда не рассказал ей все сразу. Тогда верх взял стыд, сейчас — страх, а потом не будет рядом самой Рангику. Той Рангику, что всегда была под боком, пока, как и Гин, не научилась на собственных ошибках. Однако ей разорвать тяготившую связь оказалось легче, чем ему. Теперь бабочка вырвалась, легко махая крыльями и поднимаясь всё выше. Гин же так и остался копошиться в земле. — Я всё понял, Ран-чан, — кивнул он. Та, в свою очередь, склонила голову в ответ: — Мне жаль. И пошла догонять подругу. Более трогательного расставания она не могла бы себе придумать. Вернётся в комнату, посмотрит на их хлам и взвоет от каких-то несуществующих проблем, которые только украшают её жизнь, придают ей множество ярких оттенков, не дают заскучать и почувствовать пустоту происходящего. Она обернулась через пару шагов, вспомнив что-то. Лучше бы не вспоминала — это стало последним доказательством того, что новая жизнь окончательно вытеснила прошлое: переживания многих лет забылись в секунду из-за сказанного на ходу: — Не знаю, во что ты ввязался, Гин, но будь осторожнее. Вчера вечером я застала Тоусена-фукутайчо у нас на пороге, он что-то искал. Не хочу даже знать, что ему понадобилось от тебя. Иначе этот слух пролетит по всей Академии, — как бы извиняясь, призналась она и ушла, оставив Гина одного. Вслед ей он даже не посмотрел. Произошло то, чего Ичимару так боялся — ищейка Айзена почуяла Хогиоку. Кого, кроме слепого, чувствующего рейацу лучше всех остальных, посылать на поиски ничтожно маленького шарика с неимоверной силой, сконцентрированной в ядре? Нужно ли радоваться, что Айзен недооценил? Соуске полагал, что это всего лишь вопрос времени, и даже не рассматривал варианты, в которых Хогиоку могла быть вне Сейрейтей. По крайней мере, Ичимару надеялся, что не рассматривал — стоило ему лишь заподозрить что-то и привести Тоусена в Уэко Мундо... Страшно было не от того, что он возьмет Хогиоку себе. Скорее всего, Гин жив, пока она не найдена. Если раньше Айзен играл с ним, не воспринимал всерьёз, берёг для выполнения собственных планов, то теперь увидел в нём серьёзного противника, из-за которого эти планы могли рухнуть. Разве не этого Гин добивался? Разве не должен был быть он счастлив теперь, когда шёл по пустому коридору Академии, когда открывал дверь и непослушными руками принимал бумагу о переводе, врученную ему вместе со скупыми поздравлениями от декана? Разве не должен был он обрадоваться, увидев уведомление о назначении в отряд? Разве не должна была на его губах застыть улыбка, когда глаза его читали одно и то же слово второй, третий, десятый раз, а голова не желала понимать? — Поздравляю вас с переводом в пятый отряд, Ичимару, — официально улыбнулся декан в густые усы. — Скажу прямо, я не очень-то в вас верил, но вы всем доказали, чего стоите. Гин стоил ровно столько, сколько эта бумага и чернила. Ничего. Пару слов Айзена, по сценарию покорно уступившего один несданный экзамен обыкновенному ученику, которого не хотели содержать на средства Академии ещё десять лет. Вот она — стоимость его желаний, стремлений, целей, ради которых он лез из кожи вон. Не в третий отряд, к Кагекио, туда, где он уже почти почувствовал себя нужным. В пятый. — Вы не слишком-то довольны. Это не то, что вы ожидали? — Нет, — мотнул головой Ичимару и поклонился, как того требовали правила. — Это именно то, чего я ожидал. Когда за ним захлопнулись тяжелые двери, а в лицо подул прохладный ветер, Гин, глядя на пустую площадь, не знал, что делать дальше. Куда пойти после того, как тебя привязали к будке? Когда все, кому ты был интересен, забыли о твоем существовании. У него отобрали даже возможность радоваться тому, о чём Ичимару грезил целый год — держать в руках бумагу о переводе и насмешливо улыбаться бывшим однокурсникам. К чему теперь эта поганая бумага в его руках? Гин смял её и бросил под ноги; ветер покатил лист дальше, сдул со ступеней и потащил в траву. Такое ощущение, что его самого взяли за загривок и протащили так же — по Руконгаю, до Академии, в Уэко Мундо и обратно. Как беспомощную куклу на веревочках. А как с ним наиграются, он обнаружит, что разучился ходить сам, не ведомый хоть кем-то. Что скажет Кира, когда узнает, что он теперь в другом отряде? Не посчитает ли Гина предателем? Почему у него всё не сложилось, как у Рангику? Просто, обыденно, предсказуемо — три составляющие воображаемого счастья, о котором Гин устал мечтать, забыл и упрятал в дальний угол. Страшно существовать, постоянно боясь, что последний человек может отвернуться в любую минуту, потому что у него достаточно причин для этого. У Гина было слишком много вопросов. Спасение он видел лишь там, куда больше всего боялся идти. Комом в горле засело ощущение, что ему надо выговориться, рассказать все и остаться рядом с Кирой. Оно терзало его всю дорогу, а на подходе к воротам в знакомый сад стало просто невыносимым. Но, как стремительно начинается лихорадка с укуса змеи, так же внезапно прошла его тревожность, едва он увидел капитана на крыльце. Защемило где-то в горле, Гин даже не смог ответить, когда Кира, завидев его, улыбнулся, приглашающе похлопал по полу рядом с собой. Ни словом, ни улыбкой он не поприветствовал Кагекио, и даже спрятал взгляд, усаживаясь рядом с ним. Гин не знал, зачем пришел. Зачем мучил себя и его? Ичимару действительно был змеей, потому что видел — капитан слишком близко всё воспринимает и переживает проблемы Ичимару как собственные. Гину того и хотелось. Долбанной заботы, долбанного внимания, долбанного дома с крыльцом, людей, которые трясутся за тебя, ждут тебя, интересуются тобой и заметят, если ты сдохнешь. Гин ошибся с самого начала, но разве он один когда-то ошибался? — Ещё немного, и ты растворишься, Ичимару, — Кира какое-то время смотрел на него, но потом снова взглянул на сад, тихо шумевший от вечернего ветра. — Бледнее юки-оны, а кости-то... нет уж, Гин. Шизука там наварила целую бадью какого-то полусъедобного варева — она это супом называет, представляешь? На вкус так себе, но наедаешься с пары ложек. Так вот, иди и скажи, чтоб тебе тарелку налила, иначе никаких больше спаррингов. Тебя же ветром унесёт. Кира поднял трубку и закурил, облокотившись о ступеньку позади. Он откинул голову и медленно выдохнул дым, который тут же принесло к Гину. Едкий табак — единственное, что можно было найти в Сейрейтей. Иначе — только с грунта, в десятки раз дороже из-за официального запрета, несмотря на который все продолжали им торговать. Капитан рассказывал, что раньше курил чаще и не такую дешёвую дрянь. Пока не предпочёл порадовать Шизуку красивым кимоно и сэкономить на себе. Из таких простых радостей, наверное, и должна состоять жизнь? — Каждый раз как за трубку хватаюсь — выгоняет из моего же дома, представляешь? — в никуда проговорил он и замолчал. В умиротворенном саду журчала вода. За забором, скрытым вишнёвыми деревьями, рассмеялись кому-то в ответ, чужой голос громко прокричал незнакомое имя. Постоянно доносился ненавязчивый шум шагов и жизни. Сидеть бы здесь вечно. Сколько можно врать и прятаться от самого себя? — Ты пришёл не тренироваться. Что случилось, Гин? Кира не трепал его по голове, не говорил тошнотворно-равнодушное «всё будет хорошо». Даже не давил на него пристальным взглядом — так и продолжал наблюдать за опадающими лепестками цветов, кругами на воде и колышущейся травой. — Я был в Академии сегодня, — решился Гин и как последний трус посмотрел на капитана, ожидая реакции, ожидая разглядеть в голубых глазах «не говори» прежде, чем он расскажет все. Зачем скрывать это от него? Страх перед чем-то одним, как вирус, перекинулся на всё остальное. Гин заврался. Он почти надеялся, что где-то ошибется, а Кагекио разгадает остальное. Но, как назло, слова с его губ слетали продуманными со всей осторожностью предложениями, в которых не было ничего, кроме общеизвестного. В них не было даже самого Гина, ему всё больше и больше хотелось, как Шинсо, зарыться в холодный песок его внутреннего мира и закрыть глаза. Пожалуй, не оставалось больше никого, с кем ему хотелось быть рядом. Кроме капитана, что сейчас слушал его с предельным вниманием, хотел помочь и видел в нём не неудачника из Академии, не дрянь, поломавшую ему все планы, не змею, способную укусить в любой момент, а того, кем Ичимару был на самом деле. Гин глубоко вдохнул — он задыхался, ему было трудно, хотелось просто опереться о плечо капитана, зная, что его руку не скинут. А тот бы позволил, ничего не поняв. — Меня перевели в пятый отряд. Я узнал только что. Не понимаю, почему именно туда. Врал. Понимал, всё он понимал и отлично знал, что слово Айзена стало единственной и решающей причиной, почему в нужную графу вписали не ту цифру, о которой мечтал Гин. Кира нахмурился, но не более. Уверенность не уходила из его взгляда даже в такие моменты. — Странно... Знаешь, я подал заявку на твой перевод ещё месяц назад. Айзен подал раньше. Все изначально было предрешено, однако это не помешало Соуске дразнить его, вести по ложному пути, привязать к себе даже крепче, чем Гин был привязан к Кагекио. Его с Айзеном связывала далеко не простая ненависть. Стыдно было вспоминать, что именно со слепого обожания началось знакомство с Соуске. Всё вместе давало гремучую смесь из невозможности уйти и неконтролируемого желания отомстить. — Гин, — окликнул его Кира, но тот упрямо смотрел вниз. — Слушай, Гин... знаю, сколько это значило для тебя, но перестань так убиваться. Эй, ты меня слышишь? Посмотри на меня, — он утешал его, пускай видел, что Гин кусал губы от унижения перед самим собой. — Ты думаешь, я с самого начала поступил в третий отряд? Нет, отправили в восьмой, года на два, но как вспоминаю... ерунда это всё. Не знаю, почему ты так не любишь Айзена-тайчо, но даже если так — он тебе не враг. Не враг. Так кем ему был Айзен? Отравив всю его жизнь, тем не менее, он сделал больше, чем другие. Но не больше, чем Кира. — Теперь он твой капитан. От этих слов к горлу комом подступила жуткая обида, глодавшая изнутри, заставляющая отворачиваться и чаще моргать. Да нет же, он не будет... — Он твой капитан, — повторил Кира медленнее, увидев, что слова дошли до Гина. Он думал, что его опустившиеся плечи значили понимание, а вовсе не глухое отчаянье. — Тебе придётся с этим смириться. Но даже если пройдет месяц, два, год, а тебе все ещё будет не по себе — ты сможешь перевестись, когда всё уляжется. Я уверен, он напишет для тебя хорошую рекомендацию. Точно такую же, как при окончании Академии. Официальное позволение бездарности пойти под его крыло, в отряд, известный самым добродушным капитаном, не настаивающим на изнуряющих утренних тренировках, понимающим всех и каждого. — Гин, Айзен-тайчо не изверг, тебя может пугать его излишняя услужливость... честно говоря, она и меня поначалу напрягала, но худшее, что с тобой у него случится — пролежишь в четвёртом отряде пару часов после лёгкой стычки с пустыми. Честно говоря, Соуске намного умнее меня, у него в отряде самая низкая смертность, даже меньше, чем у Уноханы-тайчо. Он каждого бережет, он знает, кто чего стоит, кого куда следует направлять. И, конечно же, он знает, чего стоишь ты, Гин. — Это не так, — ясно проговорил Ичимару. Просто в какой-то момент ему стало физически трудно терпеть эти слова. Кира не знал, как ошибался, он стоял на противоположном конце от правды, видел только ту сторону монеты, которую демонстрировал всем Айзен. Он был на стороне Гина, но никогда не поверил бы кому-то, заявившему столь нелепое, глупое, недоказанное. В лучшем случае посмеялся бы, а в худшем... в худшем поглядел на Гина так, как сейчас. С немым укором, не требующим объяснений. — Всё так, Гин. — Вы ошибаетесь, Кагекио-сан. — Расскажи мне, в чём? Он смотрел на него. Боже, как же пристально он смотрел. Он видел его насквозь, всю трусость и слабость, так почему же не видел ложь, которую принял за правду? — Что ты так давно хочешь мне сказать? Расскажи ему. Расскажи ему, и всё закончится. — Я не могу, я... Кагекио сделал то, что не должен был. Быть может, все закончилось бы — Гин смолчал, ничего бы не случилось, но вдруг в каком-то порыве жалости Кира положил ладонь ему на затылок, прерывая бессвязный бред. Гин не отпрянул назад только потому, что держали — капитан смотрел на него слишком близко. Разрушая последние границы, ломая последнюю защиту. У Ичимару перехватило сердце, он сжимал и разжимал пальцы, не решаясь оттолкнуть его или схватить за рукав. — Послушай меня, — серьёзно проговорил Кира. Он смотрел в глаза и говорил с большим доверием, нежели кто-либо за всю жизнь. — Мне не всё равно. Я не знаю, что ты скрываешь, и если не говоришь, значит не надо. Ты можешь злиться на меня, что я не из Руконгая, что не прошёл то, через что прошёл ты. — Вовсе не поэтому... — Тогда я не понимаю. Знаешь, что спросил у меня на днях Кёраку-тайчо? «Что ты носишься с этим оборванцем?». Я хотел ответить, но не смог. Сам не знал, почему. Шизука рассказывала, что в детстве ты был ещё хуже. Кажется, мы даже встретились с тобой тогда: я порядочно испугался, увидев тебя ночью на пороге — думал, смерть за капитаном пришла, призрак какой, худой и бледный, ан нет. Ты, оказывается, ещё тогда знал Соуске. В этом дело, да? Не в этом. Гин осознал это так внезапно, что дёрнулся назад, стыдясь, ненавидя, презирая себя. Дело было не в Соуске. Не в Хогиоку. Из-за Айзена он мог бы умереть, тот имел власть незаметно выманить его из Сейрейтей, он мог бы уничтожить его под носом у первого отряда, как тогда офицеров — никто бы не заметил. Но только теперь Гин понял, что не был в полной его власти. Оставалось что-то, что давало ему силы существовать до сих пор, что-то, что не позволяло отчаяться. Дожить хотя бы до этого момента. Мог бы Гин ради такого пройти всё ещё раз? Кагекио был причиной. Кагекио был с ним рядом, и Гин сходил с ума. — Я имею право знать. Имеет, но Ичимару не мог себе позволить сказать. — Что с тобой происходит? Как он мог понять? Тот, кого ждет любимая жена, у кого всё просто не может закончиться плохо, кто сам создал своё счастье, которое не сможет разрушить Гин. Даже вторгнувшись сейчас в его мир и перевернув все вверх дном. — И даже если кажется, что всё плохо — уже завтра проснешься и взглянешь на все другими глазами. Готов поспорить, увидев твои способности, Айзен совсем скоро назначит тебя офицером, а там и до лейтенанта недалеко. Ты же этого хотел? Или тебя так расстраивает другая цифра? Не думай, что это что-то изменит, Гин, — он никогда не фальшивил, когда улыбался. У него было множество оттенков улыбок — и радостная, и нахальная, и самая заразительная из возможных, и настоящая, живая, не исполненная лживой доброты, на которую Гин вдоволь насмотрелся, а естественная, какой улыбаются только очень близким людям. — Двери моего дома для тебя всегда открыты. Можешь приходить, даже вечером, как сейчас, Шизука будет вопить, но ты и так не очень-то её жалуешь. А она, кстати, о тебе постоянно спрашивает — не знай я её, начал бы ревновать, но на деле она переживает не меньше меня. Невыносимо трудно и больно быть здесь третьим лишним. — И всё-таки я понял. Так, наверное, стоило ответить тогда Кёраку, но не сообразил, растерялся, а язык у меня не такой острый. Дело в том, что нет причин. Не ищи их, Гин, иначе это заведет тебя в слишком далёкие дебри, — признался Каге. Было ясно — хотел уберечь от того, что испытал на личном опыте. — Прими это как данность. Если тебе нужно помочь, я помогу. Мне всё равно, что ты недоговариваешь. Знаешь, я давно понял, что ты не очень-то веришь в людей. Не знаю, почему, но, наверное, повод у тебя есть. И если ты всё-таки ищешь причины, если тебе так легче, придумай самую корыстную из возможных. Считай, что мне мало Шизуки, Изуру, считай, что я хочу, чтобы ты был рядом. А если хочешь приучить человека к себе, лучше приучать его с самого детства — это всем известно, так легче, так он никуда от тебя не денется. У Ичимару всё поплыло перед глазами, но лицо Кагекио различалось так же ясно, можно было рассмотреть до единой детали. Знала ли Шизука, какие необычные у её мужа глаза? Тоже голубые, но с тёмной четко очерченной радужкой. Обращала ли внимание, что, несмотря на его светлые волосы, ресницы были несколько темнее, замечала ли, как изогнуты брови, как чуть приподняты у начала, что делало его моложе, даже когда он хмурился? Конечно, знала. Конечно, так же близко рассматривала его лицо. Конечно, любовалась так же, как Гин сейчас, много-много раз. — Ты это хотел услышать? В чём бы ни была проблема, она решится сама собой, ты сам скоро это поймешь. Служба даже в нелюбимом отряде — просто служба, как учеба, её не выбирают, а выбирают тех, с кем ты будешь отдыхать от этой службы. Успокойся и посмотри на меня, — попросил Кира. — Эта причина была тебе нужна? Не эта — давай придумаю другую. Только, знаешь, все они будут сходиться в одном. Я просто не хочу, чтобы ты куда-то уходил, Гин. Вот он — решающий удар. Ичимару не выдержал и всё-таки сорвался. Лопнуло, как перетянутая струна, видимое равновесие, наружу устремилось все, что сдерживали эти прозрачные стены. Защипало глаза, но Гин не отвернулся. Вот оно как бывает. Так не вовремя... — Гин... Кагекио не стал его отпускать. В нём самом что-то поменялось, в его взгляде появился вопрос, но он сам нашёл ответ. И не испугался, не оттолкнул его, он всё понял, пусть не принял. Это ставило большую чёткую точку в конце всех предложений. У Гина текли слезы, как у ребёнка. — Хватит, — строго наказал капитан и потянул его к себе, но Гин упёрся ладонями ему в грудь, сопротивляясь. — А ну перестань, чёрт тебя дери! — зарычал тот и прижал к собственному плечу. Ичимару не успел убрать руки, ему было неудобно, сложно дышать через капитанское хаори, но он боялся двинуться, чтобы не разрушить хрупкое равновесие, мнимую связь между ними — им, утирающим слезы, и Кирой, державшим его в грубых объятьях так, словно тот хотел убежать. А Гин бы мог. Вырваться и припуститься со всех ног куда глаза глядят — разумнее, лучше и легче всего. Какая жалость, что он всегда был слишком глупым для таких вещей. — Успокойся... — тихо-тихо проговорил Кира у него над ухом. Не просьба, не приказ, не желание поскорей избавиться от обрушившихся проблем. — Успокойся, давай... Пройдет всё, шинигами долго живут, тебе надоест на пятом десятке. Мне тоже надоело, а тут вот... Гин хотел ответить, и не мог. Что-то мешало, глодало его, сжимало горло всякий раз, когда он открывал рот. Держало его в невидимых тисках страха увидеть разочарование. Оно отравляло ему жизнь и, одновременно, было чем-то слишком большим и непостижимым, чтобы можно было отвергнуть. — Всё пройдет. Выкинуть из головы, как все незначительные мелочи, сделать вид, что всё по-прежнему, не было сил. Теплая ладонь лежала на его спине, согревая, унося ото всех проблем и одновременно обещая, что они убьют Ичимару, стоит ему выйти из короткого забытья. Не было пути назад. Кира всё понял, когда Гин повернул голову, прикасаясь щекой к его косодэ. Он всё понял, когда Гин вдохнул его запах, закрыл глаза и тихо выдохнул, до боли вцепился в капитанскую хаори. Ему было спокойно и тревожно одновременно. Ему хотелось и смеяться, и кричать. Попробовать, какова эта забота, ему хотелось получить ту же нежность, ему хотелось увидеть тот же взгляд, какой видели ненавистный кирин ребёнок и его чёртова жена — они не заслужили этого. — Мне кажется, что не пройдёт, — прошептал Ичимару ему в плечо. Капитан вздохнул. — Пройдёт, Ичимару. — А если нет? Кагекио молчал, впервые в жизни, не находя ответа на простой вопрос. Молчал, а у Гина все разрывалось в груди. — Я не знаю, — наконец ответил он. И затянулся из трубки. Запахло дымом, вечернее благоухание сада притупилось, но даже запах табака не был неприятен. — Прости. Действительно не знаю, Гин. Он был прав, решений у этого не существовало. Капитан надеялся, что он справится с этим, а Гин даже не представлял, как признаться в подобном перед самим собой. Так просто и так страшно. Он по уши влюбился в Киру.