Последний

      Снова тёмная комната…       Мы поболтали с Натой, пока шли до палатки Скальда. Он был неожиданно мрачен… Когда я спросил: «А где ты будешь спать?» — он лишь потрепал мои волосы и ответил, что подремлет за столом и что у него ещё много работы. Мы с сестрёнкой в обнимку улеглись на командирскую нехитрую постель, так тепло и приятно было засыпать под мирное сопение уже родной девчонки.       «Ната ведь так сильно устаёт, вечно в делах… Бедняга, даже спокойных снов не пожелала…»

***

      Это всё, что я мог вспомнить о прошедшем дне, сейчас же я лежал на ледяном полу. Из-за темноты рябило в глазах.       — Адель! Ты здесь?! — эхо растворилось в тишине.       «Странно: и сны мне не снятся, и Адель молчит…» Вдруг уши уловили еле слышные всхлипы и плач. Я тут же узнал голос моей недавней знакомой. Я поднялся, слепо побрёл в темноте, а звуки всё усиливались. Через пару минут, где-то далеко-далеко, стал мерцать голубоватый свет. Что-то внутри заставило меня встревожиться, пришлось перейти на бег. Дыхание сбивалось, с каждой секундой тревога нарастала.       Когда я добрался до места, передо мной предстала ужасная картина: Адель лежала на полу, поджав колени к груди, из её глаз бежали ручейки серебряных слёз, они стекались в громадную лужу, которая и светилась так далеко. Сама же девушка померкла, цвет кожи был ближе к мутному синему, глаза посерели, а губы чернели неровными пятнами, как и плащ, как и серебряные волосы, клоками выпадавшие с головы.       Я кинулся к ней, коленями упал в натёкшие слёзы, прижался лбом к голове, ожидая привычного тепла, но подруга была холодной, ровно так же, как и всё вокруг.       — Что такое? Ты заболела?! Адель! — голос почти сорвался, мне вдруг стало так страшно. Казалось бы, мы знакомы всего ничего, но моё сердце надрывалось при таком её виде.       — О… Хозяин, простите, я вас не вижу… — губы скривились — Вам стало легче? Вам не было больно?.. — девушка запнулась, закашлялась.       — Да!.. Да, я отдохнул… Но это не важно, что с тобой?! — сквозь подступавшие всхлипы, дико волнуясь, я еле выдавливал слова.       — Я рада… Я забрала вашу боль… Какое же тяжкое бремя несёт такой маленький ребёнок!.. — кашель вновь прервал служителя Арона, она дышала с ужасающим хрипом, пыталась что-то сказать, взять меня за руку…       — Адель! Так всё из-за этого?! Отдай! Верни всё обратно!.. Я не хочу, чтобы ты страдала за меня! Не умирай!.. Ты же была такой тёплой!.. Ты же… почти как мама… — Гул в голове усилился, в глазах появились искры, я зарыдал и истерично зашептал, уже сам не различая что…       Стоило мне на один день забыть о всех творившихся ужасах, как они вернулись с двойной силой. Холодный пот проступил по всему телу, от страшной колющей, режущей, крутящей боли я проснулся. Дышать было тяжело, мышцы сводило, спазмы заставляли выгибаться дугой и сворачиваться в колесо. Прокусывая губы в кровь, чтобы не стонать и не будить Нату, я срывал ногтями кожу, сжимал кулаки так сильно, что казалось, будто кости давно раздробились в пыль.       Видимо, в ночном штурме ежеминутно умирало очень много людей, со временем стало чуть легче. Я потихоньку привыкал к боли, лежал насквозь мокрый, во рту был противный металлический привкус.       Ната заворочалась, перекинула руку через грудь и прижалась ко мне. Я заметил: она плакала сквозь кошмар…       — Братик… Братик, я никому тебя не отдам! Уйдите! Прочь…       «Чего ноешь, Бесстрашный?! Тряпка! Ты просто не имеешь права жаловаться! Тебя ведь так любят!» — странные мысли и голос закружились в голове, а из глаз потекли слёзы, которые я, казалось, давно выплакал.       Так я уснуть и не смог. Утро я почувствовал, лишь когда в палатку вошёл командир. Зажглась настольная лучина, будто молоко разлившая тёплый свет по помещению. Кожаный доспех Скальда был поцарапан и порезан в нескольких местах. Лицо, ноги, грудь, руки по локоть — всё измазано в крови, а в глазах — пустота, всепоглощающая и ужасающая…       Вожак заглянул к нам, увидел меня и жестом подозвал к себе. Мы вышли на улицу, смрад был даже гуще обычного. Где-то за горой рождалась заря, а в лагерном сумраке дальше вытянутого меча не было видно ничего, даже огня.       — Почему не спишь? — охрипший загробный голос гулом отдавался в моей голове.       — Проклятие… Вернулось — У меня подкосились ноги, и я почти свалился, но командир схватил меня за рубаху и придержал. Мы оба ненадолго замолчали, собираясь с мыслями.       — Спасибо, Каил… Как бы это ни было эгоистично, благодаря тебе, мои братья погибали с улыбками на лицах — у старика покатились слёзы, которые он даже не пытался стряхивать…       Тогда я не понимал насколько он силён и долго ещё не мог этого осознать. Но вы просто представьте, какой силой нужно обладать, чтобы, находясь десятки лет на войне, сохранить человечность: воспитывать детей, смеяться и плакать, помнить всех соратников по именам, искренне их любить и горевать из-за потери каждого?..       Чем ближе мы приближаем человека, тем больнее нам его терять. Сколько же силы нужно, чтобы вкладывать сердце в каждого твоего подчинённого, терять его, а потом собственными руками рождать, рождать как сына, следующего воина и вести его на бой?..       Так мы и стояли. Прошёл ли час или только пять минут я перестал чувствовать время…       — Мне... Мне надо поспать: руки дрожат от усталости… Если тебе не спится, иди к кузнецу, он уже работает, может, это поможет тебе отвлечься. — Скальд через силу улыбнулся и присел на корточки, положил руку мне на плечо — я в тебя верю, хорошего дня! Он встал и, потягиваясь, прикрывая рукой зевок, направился в палатку, но перед входом замер, начал говорить даже не обернувшись.       — Каил, Ната говорила во сне?       — Д… Да — меня будто дёргали из одного мира в другой, собрать внимание в кучу никак не получалось.       — Это плохо, надо будет с Фэнем поговорить… Это ведь недав… Кхм… Не бери в голову, она поправится. — Скальд скрылся в палатке, а я ещё долго не мог сдвинуться с места, спина болела, голова кружилась, а ноги будто не слушались.       Словно гром средь ясного неба заработали требушеты, вновь чётко отбивая осадный ритм. Лагерь оживал. Ругань офицеров, крики раненых, уставшие, почти мёртвые лица солдат, трупная вонь и ещё не похороненные тела — среди всего этого я брёл на звуки молота и наковальни.       Горн светился в тумане будто маяк, мастер с профессиональной музыкальной мелодичностью работал молотом по розовеющему металлу. При каждом ударе, разлетающиеся искры озаряли его сосредоточенное и серьёзное лицо. Этот старик внушал уважение, казалось бы, он ведь такой дряхлый, одной ногой в могиле, но так легко гнулась сталь в его руках…       — Зелень! Пошевеливайся! Тут столько лат надо починить! — мастер махнул на кучу пробитых, промятых и прорубленных доспехов. Я молча принялся за работу, хоть руки и не слушались, хоть всё тело сводило приступами страшной боли, от работы мне становило легче. Все прочие звуки заглушились таким приятным, тёплым свистом мехов, воздух проходил сквозь угли, а те потрескивали и прогоняли тьму, искры разлетались от оранжевого раскалённого железа…       Я не знаю сколько времени прошло, работы меньше не становилось, а солнце к нам не попадало. Я поднимал пластинчатые доспехи и чётко, будто в жизни, видел, как умер их владелец. Вот у этого нагрудника проколота сердечная пластина, а вот у этого порвана кольчуга возле печени, а вот, редкий экземпляр, от плеча к животу идёт глубокая трещина, кто-то прорубил человека, может быть даже насквозь…       — Эй! Сходи за углем! Он в палатке. — мастер всё время молчал, ничего не спрашивал, ничего не объяснял, но я то и дело чувствовал его взгляд на себе, видел, что он рассматривает заплатки, которые я ставлю на броню, и проверяет скованные швы. Оторвавшись от незаконченной грудной пластины, я пошёл искать топливо. Я видел святилище моего мастера второй раз в жизни, это место представлялось неисчерпаемым кладезем знаний и искусств. Филигранно выполненные работы украшали все стены, всюду висели заметки, чертеж, схемы… Увы, но побыть здесь подольше у меня и в этот раз не получилось.       — Тебя где носит, разиня?! — ворчанье кузнеца вернуло меня на землю, я поднял корзину полную ценного ресурса, донёс до горна и равномерно покрыл уже поседевшие угли свежей партией.       Снова заработал молот, голова была занята любопытством, нет, вы представьте, ни болью или нытьём. Мне было до смерти любопытно находиться рядом с этим человеком, наблюдать за его трудом.       «Как жаль, что он не такой разговорчивый как Ната…»       Мысли затуманились, я продолжал работать, но даже не понимал, что делаю: тело двигалось само по себе. Кончились доспехи — настала очередь оружия. Расколотые мечи, погнутые кинжалы и выщербленные топоры — всё это мелькало перед глазами. В каждом предмете я видел короткую историю жизни, как его хозяина, так и самого инструмента. Силы были на исходе, пот уже пропитал землю около рабочего места, так, что та месилась грязью под моими босыми ногами.       Последний меч… Это, когда-то был хороший полуторник, сейчас же половина гарды была грубо отрублена, видимо вместе с рукой его владельца, зазубрины на лезвие были свидетельством того, как в неравном бою, против более сильного противника, хозяин клинка не раз старался себя защитить. Меч будто разговаривал со мной, рассказывал историю…       Захотелось плакать: это оружие хранилось очень бережно, солдат любил своего защитника, но было видно, что опыта ему в этом не доставало… Клинок служил, быть может, восемнадцати- двадцатилетнему, а теперь его воина ждала больничная койка, если не могила.       Изготовив новую деталь, я разобрал изделие и заменил неработоспособную часть, заковал трещины, отполировал и поставил в пирамиду. Не прошло и минуты, как клинок обрёл нового владельца. «Надеюсь они будут также беречь друг друга»       Я невольно провёл параллель: этот полуторник — Скальд. Он заботится и заботятся о нём, он горюет и будут горевать из-за него, но ни меч, ни командир никогда не смогут жить мирной жизнью, разве что пылится на поясе у какого-то дворянина, который наплюёт на чувства и желания своего инструмента... По спине побежали мурашки.       — Перерыв! Надо прилечь поспать! На тебе, горе реповое, лица нет! Пошли! — я почти ничего не слышал, руки, как и ноги, отказывались шевелиться. Буквально за воротник старик отволок меня внутрь кузни, потянул верёвку, и на землю опустилась кровать. Он уложил меня, накинул сверху плащ, дёрнул какой-то рычаг и с лёгкостью поднял под потолок. Мягкая постель, это была явно не солома… Стало тепло, я мгновенно уснул…

***

      — Каил, так мило, ты уже пришёл меня проведать? — голос Адель растекался в моей голове, было темно, но недолго, она явилась предо мной. Было видно: девушка выздоровела, от неё вновь исходил свет, пусть и не такой яркий, с губ и волос почти пропала чернота.       От боли и радости я разревелся, упал на колени, но не успел согнуться, как подруга присела передо мной и заключила в объятья. Наконец стало желанно тепло, я уткнулся в её плечо, из-под капюшона лился свет. Она прижалась ко мне головой и гладила волосы.       — Милый, такой маленький и невинный… Как жаль, что ноша свалилась именно на тебя… Но прости мне грубость и жадность, если бы не решение Рэджи, мы бы не познакомились, так что, будь возможность спасти тебя, я бы всё равно этого не сделала…       — Я… Я боялся, что мы больше не поговорим! Я так боялся…       — Спасибо тебе… Я знала, что мне будет тяжело, но на такое не рассчитывала… Наивная… — она посмеялась — Пойми, дело вот в чём. То, что ты называешь проклятием — дар именно потому, что чувствуешь ты лишь крупицу боли умерших. У меня такого нет… Паладины становятся почти невосприимчивы к душевной боли… Со временем… Практикуя путь веры, ты сократишь боль во много раз!       — Но… Мне очень плохо! Я не хочу! — рыдания захлёстывали слова, даже сейчас мне было нестерпимо больно.       — Капризный ребёнок… Но я всегда буду рядом. Ох, как же он додумался передать тебе такие силы без подготовки… Каил, потерпи, я уже тебе это говорила, знаю… Скоро станет легче. А сейчас, поспи, ты уже давно не отдыхал, а я попридержу боль на это время…       Адель поцеловала меня в макушку, стало легко и спокойно, агония отступила. Снов мне не снилось, но, когда я открыл глаза, то понял, что выспался, пускай боль и вернулась, но стало намного легче, может быть выработалась привычка, а может бои на фронте немножко затихли.       Я огляделся, прямо над головой были стропила, как спуститься, я, естественно, не знал. — Мастер! — собственный выкрик зазвенел в ушах, губы мои еле разошлись, а рот был полон противного запаха, проспал я недолго, но до этого я почти не разговаривал.       — Чего горланишь, болван?! — я оглянулся, совсем близко, за столом, сидел старик, он чертил что-то на папирусе. На кузнеце было странное приспособление, похожее на две застывшие расплющенные капли воды. Ледышки скреплялись тоненьким куском металла и лежали у него на носу… — Тут, всего лишь, нужно за верёвку потянуть…       Постель медленно опустилась, а мастер, кряхтя и покашливая протянул мне чертёж.       — Вот, он не закончен — твоя вина! Иди, куй! Всё что есть в кузне в твоём распоряжении… — хватаясь за спину он скрылся в темноте и, видимо, прилёг на свою койку.       На чертеже я разглядел нехитрую спату — короткий меч с закруглённым концом лезвия. Только вот ни гарды, ни точного чертежа рукояти, ни условий к её выполнению не было. Размеры и металл также не были указаны. Я подумал, что сделать просто меч будет неинтересно и ввёл несколько доработок.       За работой время летит очень быстро, на землю опустился вечер, а в лагере это означало конец серой ночи и начало оранжевого утра: солнце, наконец, стало попадать к нам сквозь дымный гриб.       — Ну-ка, замолкни! — старик въехал мне по спине своей клюкой. Из глаз посыпались искры, а из рук выпал молот, которым я успешно вытягивал металлический пакет. Мастер появился так внезапно, а я так был поглощён работой, что, чтобы прийти в себя и понять, что происходит, потребовалась добрая минута. Почему-то повсюду было тихо, даже слишком тихо. Мы с кузнецом вышли на дорогу. Все: стражники, солдаты, инженеры, медики — замерли и затихли, они смотрели на крепость, на ней толпились люди.       Вдруг сердце забилось чаще, даже не понимая происходящего, я чётко осознавал: сейчас будет, что-то очень важное.       Огромное белое полотно размоталось от самой вершины крепостной стены, до взрыхлённой обстрелами земли, весь лагерь взорвался единым боевым кличем, смеялся и плакал каждый: мужчина и женщина, солдат и раненый…       — Что пр…       — Крепость сдалась! — дед сплюнул, улыбки на его лице я не заметил — Хватит наших смертей здесь, пошли умирать в другое место… А если бы они выстояли, война бы кончилась… Слабаки, ну вас к Норе… — он развернулся и кряхтя зашагал к палатке. — Спрячь заготовку и долой с глаз моих, ты мне своей неумелой долбёжкой порядком надоел сегодня.       Недоумению не было предела, казалось странным, что в момент всеобщего ликования, кузнец так себя повёл, но, когда через пару минут я зашёл в палатку к командиру, на нашем вожаке тоже не было лица. Скальд щурился, вновь заполняя очередной лист бумаги.       — О! Ты пришёл — он что-то чиркнул — я рад, как прошёл твой день?       — Скальд, почему ты не рад? Мы же победили…       На лице собеседника проявилось раздражение, быстро сменившееся жалостью, он встал из-за стола и направился к выходу из палатки, жестом предлагая последовать за ним. Лишь когда мы оказались на улице он заговорил.       — Видишь ли, Каил, мы служим королевству Церит, одному из трёх Срединных королевств, которое пошло войной на своего давнего союзника королевство Брайс. Если бы мы не взяли эту крепость, ещё через пару недель провелись бы мирные переговоры между странами, ведь в такой ситуации страдают обе стороны, но теперь, война будет продолжаться до тех пор, пока либо у нас не кончатся все силы, либо пока Брайс не вернёт эту крепость… Каждый день в этой войне погибало тысячи человек, но теперь, благодаря нашей победе, будут погибать десятки тысяч. Для политиков это несомненно победа, ведь мы взяли стратегически важный для наступления замок, для солдат это несомненно победа, ведь они остались живы, а вот для генералов и командиров это поражение, ведь теперь придётся писать ещё больше писем за умерших подчинённых. Братоубийственная война — самая страшная из всех, и эта — как раз такая…       Мы смотрели на крепость, освещённую закатными лучами солнца. Именно так закончилась битва при крепости Молнир, унёсшая жизни, в общей сложности, более ста двадцати тысяч военных и гражданских. Это была одна из самых маленьких битв во всей войне, которая продлилась ещё четыре года. В ходе этой войны свои жизни потеряли более десяти миллионов человек, всех сословий и классов. Осталось огромное количество сирот.

Война кончилась 28 числа месяца Ишиды 1723 года по имперскому календарю.