Врёшь, тебе нравится

Caesărem decet stantem mori — Цезарю подобает умереть стоя.

Этот день определённо был изматывающим. Гермиона ввалилась в дом, буквально ощущая, как печёт ступни: словно она прошла долгий путь в жаре пешком. На самом же деле, так давали о себе знать тяжёлое напряжение последних дней и магия, пожирающая её изнутри. Но в этом дне было и кое-то хорошее. Хорошее? Гермиона поморщилась. Хорошее неприменимо ни к ней, ни к Блэку, ни к их ситуации. Правильнее было бы сказать: она довольна. Скинув сумку с кучей документов на софу в коридоре, она двинулась к шкафчику на кухне в надежде выпить красного полусухого, прежде чем она сделает это. Привычная — почти пустая — бутылка в холодильнике встретила её манящим ароматом, и Гермиона налила себе варварски большой бокал. Взгляд её метался в пустоте, пока она молча потягивала вино. В доме стало особенно тихо, когда Живоглот покинул её. Старый любимый книззл просто ушёл однажды. Исчез, словно его никогда не существовало. Как сделали почти все её старые друзья. Как сделала прежняя Гермиона. С грохотом опустив бокал на столешницу, она направилась в кабинет. Все эти мысли о потерях сегодня особенно сильно наседали на неё, и ей было просто необходимо увидеть их. Почувствовать, что всё под контролем. Вспомнить, на что она выменяла свою прежнюю жизнь. Кабинет был защищён чарами, конечно. Сильнейшими чарами, которые Калопортусом не вскрыть. Меньше всего Гермионе хотелось, чтобы однажды Гарри обнаружил её кабинет, пропитанный такой знакомой ему энергетикой Тёмной магии, которая словно облепляла любого вошедшего в её надежный кров. Но только не Гермиону. Конечно, нет. Магия вокруг неё гудела от соединения с той, что бежала внутри. И это ощущалось… как Бодроперцовое в болезнь. Мгновенный всплеск энергии — так всегда бывало, стоило ей зайти в кабинет. Она двинулась к столу, на ходу расстегивая манжету на правом рукаве. Гермиона подошла к огромному зеркалу, похожему на Арку из Отдела Тайн с чёрной завесой. Стоило ей оказаться ближе, как прозрачная дымная поверхность завибрировала. Сегодня у Гермионы не было сил предаваться размышлениям — дело и сон. Магия была безжалостна к ней. Но не магии решать, что Гермионе позволено делать. Гермиона взмахнула палочкой: обвела неполный полукруг и рассекла воздух резким взмахом, шепча привычное заклинание. В ту же секунду рука с палочкой загорелась, но Гермиона, привыкшая к этой боли, лишь стиснула зубы. Мутная поверхность зеркала зарябила, как испорченный маггловский телевизор, а руны, нарисованные на зеркале её запекшейся кровью, загорелись огнём. Петр и Ансуз, расположенные в левом верхнем углу, горели ярче всех, и Гермиона наблюдала, как её кровь медленно стекает по стеклу. А замыкающие — Эйваз, Дагаз и Ингус — дымили, оставляя отвращающий запах горящей плоти. На поверхности поисковика показалась голова мужчины c тёмными грязными волнистыми волосами. Его заросшее безобразной щетиной лицо кривилось в отвращении так естественно, что было видно: эта эмоция была самой привычной и подходящей ему. Казалось, морщины только подчёркивали злобу и жестокость, маской осевшие на осунувшемся лице. Он, очевидно, был когда-то красив, но безумные пылающие ненавистью глаза не просто отталкивали — вызывали желание бежать и прятаться. Глаза Антонина Долохова даже спустя столько лет заставляли Гермиону нервно сглатывать. Он будто бы ничем не был обеспокоен: ел в той особой манере, как это делают люди, владеющие этикетом, но намеренно его игнорирующие. «Недолго тебе осталось, ублюдок. Я иду за тобой», — Гермиона повторяла эту фразу каждый вечер, наблюдая за ним и Яксли через Магический поисковик. Как и всегда, Долохов вздрогнул, словно мог услышать её, и оглянулся. И хотя Гермиона знала, что это невозможно, раз за разом наблюдала, как через тысячи километров затравленно оглядывается тот, кого она ненавидела всем сердцем. Тот, за кем она идёт. Тот, кто скоро умрёт от её руки. Первый из двоих. Её магические силы истощались: она чувствовала, как огонь на руке прожигал кости. Вынырнув из зеркала, Гермиона всё-таки вскрикнула от боли и, взмахнув палочкой, потушила руку, что уже успела покрыться волдырями. Тяжело дыша, она немедленно протянула красную обугленную ладонь к котелку у зеркала и, опустив ту в зелье, облегчённо застонала. Тёмная магия поиска всегда требовала высокую цену. В случае Гермионы — боль. Подумать только, когда-то ей казалось, что Круциатус — худшее, что ей довелось испытать. Но прошло столько лет, в течение которых она жгла себе внутренности и конечности, травила себя зельями для обрядовой магии, рассекала нежную кожу для ритуалов, что Круциаус мог стать для неё стаканом воды на завтрак, обед и ужин. Пожалуй, на Яксли её не хватит. Она посмотрит за ним завтра утром. Прижимая к себе дрожащую правую руку, покрывшуюся новой тонкой розоватой кожицей, но всё еще хранившую в себе фантомную боль от огня, Гермиона медленно поднялась на неустойчивых ногах. Крайне непростой день. Но теперь дни предстоят непростые как таковые. Паучий тупик и работа с Блэком никогда не могли бы даже надеяться стать её отдушиной. Впрочем, Гермиона ведь в этом и не нуждалась, не так ли? Всё, что ей было необходимо, — артефакт. Он — предпоследний пункт плана. Выйдя из кабинета, Гермиона осторожно прошла в гостиную. Перед её взором возник воображаемый блокнот, где она поставила галочку напротив пункта «разговор с Блэком». Несмотря на неутихающую боль, даже в её походке было некоторое едва уловимое довольство. Она смогла завершить ещё одно дело, которое и так непозволительно долго откладывала. Однако сжирающая руку Тёмная магия разрешила все её сомнения. Ей даже не потребовалось мгновение, чтобы погрузить комнату в левитационное состояние: все острые предметы в доме в одну секунду оказались в сантиметре от головы незваного гостя, как извращённого вида корона. Однако стоило Гермионе увидеть вошедшего, как все ножи с отвратительным грохотом упали на пол. — Гермиона, ради Мерлина, не могла бы ты не пытаться убить меня каждый раз, когда я прихожу? Вдруг у тебя всё-таки получится, потому что, ты уж извини, но приходить сюда мне хочется уже значительно реже. Лицо Джорджа Уизли содержало в себе привычную усмешку, но наполовину серьёзный и понурый взгляд выдавал в нём человека, уставшего от самой жизни. Его внимательные глаза пробежались по её правой руке, и он нахмурился. Гермиона уже знала, о чём пойдёт разговор. — Зачем ты постоянно за ними следишь? Они никуда от тебя не денутся, Гермиона. Ты попросту растрачиваешь свои силы, — старый друг привычно повалился на её мягкий серый диван и вытянул ноги. Он не сводил глаз с Гермионы, поэтому она старалась не показывать, насколько истощена. Но она и правда была ему рада, пусть даже такая усталая. Джордж Уизли был одним из тех, кто знал кое-что о том, что грядёт. Когда-то они вытащили друг друга за волосы из болота отчаяния. В конце концов, они ведь оба его потеряли, не так ли? Для Джорджа это был даже двойной удар. Он нашёл своё забвение в алкоголе, она — в депрессии. Они оба были разбиты, истощены и скованы болью. Джордж и Гермиона цеплялись друг за друга, потому что только они двое, в отличие от остальных, не собирались жить «как прежде». Все вокруг научились жить со своими ранами, но только не они. Всё это не могло не сблизить их. И поэтому, когда Гермиона рассказала ему, что хочет найти тех двоих убийц и заставить их заплатить, Джордж понял её. Более того, Джордж поддержал её. Гарри пытался воззвать к мировой справедливости, всё говорил о том, что пролито уже много крови… а Джордж сказал, что поможет ей всем, чем сможет. Тот день стал первым шагом в её плане «Судный день» — так она его назвала. Ей казалось важным дать название делу её жизни. В день, когда Гермиона поделилась своим желанием отомстить, а не отпустить, как сделали все остальные, глаза Джорджа Уизли впервые после войны загорелись. Конечно, он не знал всего. Джордж и понятия не имел, чего ей это стоило, хотя, вероятно, он догадывался о чём-то подобном. В конце концов, несмотря на свойственную ему дурашливость в поведении, идиотом он никогда не был. Если он и подозревал что-то, ничего не говорил. Возможно, боялся, что Гермиона передумает. Им обоим нужна была эта месть, благодаря которой они взращивали новую плоть на своих послевоенных ранах. Быть может, Джорджу казалось, что, если он попробует её остановить, она сделает это. Остановится. Только вот он не знал, что обратного пути для Гермионы никогда не было. Быть может, он даже думал, что, когда она найдет преступников и отдаст правосудию, они вдвоём смогут насладиться оставшимися годами восторжествовавшей справедливости. Он не знал, что для Гермионы выхода нет. А может быть, знал. Очевидно, для Джорджа месть по-прежнему была дороже, чем она. Поэтому они оба делали вид, что не догадывались о последствиях их выбора для неё. И Гермиона его не винила. В конце концов, её вендетта была смыслом её жизни. Началом и концом. — Я следила только за Долоховым, Яксли завтра, — сказала Гермиона, направляясь к необжитой кухне за чаем и печеньем. По пути она бросила взгляд на настенные часы: что ж, она сможет выспаться и за оставшиеся пять с половиной часов. Не впервой. — И как ублюдки? Надеюсь, коротают вечера за просмотром гниения собственных конечностей? — услышала она голос друга из зала. Джордж каждый раз придумывал для них наказание. Иногда они даже развлекались тем, что придумывали боггартов для Яксли и Долохова. Поискав печенье на верхней полке, она заполнила им блюдце. Кухня всегда была самым бесполезным пространством в её доме. Если её квартира в целом была лишена каких бы то ни было домашних мелочей, чего-то, что делает любой дом уютнее, то кухня и вовсе оставалась практически в первозданном виде. Такая же, какой её сдал арендодатель. На кухне Гермиона не готовила, гостей у неё практически не было, а значит, и кухонная утварь, и продукты были в дефиците. — Антонин ел. Выглядел он паршиво. Мне кажется, он скрывается где-то в Европе. Место не было похоже на Россию, — выкрикнула Гермиона, взмахом палочки отправляя покупное мятное печенье и чай в гостиную. Гостиная, в которую вернулась Гермиона, тоже не была наполнена уютом. Ничто здесь не намекало на её владелицу: никаких рамок с колдографиями, сувениров из путешествий или мягких подушек с кисточками на диване. На то, что квартира была хоть и дилетантски, но обжита, указывал только книжный шкаф, заполненный книгами и брошюрами. На верхней полке лежали стопки пергаментов. Но, несмотря на этот шкаф, сырость словно пронизывала квартиру. Гарри часто жаловался на холодный сквозняк и недостаток света, даже когда все окна были закрыты. — Как дела в магазине? — стандартный вопрос другу всегда разряжал обстановку. О чём о чём, а о своей работе Джордж мог говорить часами. — Филиал открыт, но Ли недавно заявил, что тот высасывает из него все силы. Слизняк пытается убедить меня, что в жизни есть что-то важнее, чем невидимые подушки-пердушки и съешь-меня-карты. Семья, дети и всё такое. — Каков паршивец, — отпив мятный чай, улыбнулась Гермиона. — Я так ему и сказал, — кивнул головой Джордж, откусывая печенье, и, словно только вспомнив, вытащил конфетку из кармана, — хочешь? Гермиона прищурилась и помотала головой. — Я на это не куплюсь, мне не семнадцать. Джордж только усмехнулся: — Да ладно тебе. Это всего лишь расслабляющие конфетки. Ничего особенного. Просто прими одну на ночь для лучшего сна, — с самым невинным выражением лица проговорил он.  — Два десятилетия дружбы с тобой научили меня двум самым важным вещам: никогда не оставлять тебя наедине с домашними питомцами и не брать из твоих рук ничего и никогда. — Ты не можешь отрицать, что Живоглоту пошли рысьи ушки. Ему даже нравилось! При упоминании питомца что-то защемило в её груди, но Гермиона быстро прогнала это ощущение. Не в первый раз кто-то родной покидает её. — Утешай себя этим, — усмехнулась она и продолжила пить чай. — Я подключила к «Судному дню» Блэка. Реакция Уизли была предсказуема. Гермиона видела, как вначале это было непонимание, когда Джордж не смог сходу сообразить, о каком Блэке идёт речь. Потом — недоумение, когда он осознал, о ком идёт речь, а после снова непонимание, потому что он явно не догадывался, зачем ей это нужно. И вот она — осторожность. Джордж прикидывал в голове риски. Кажется, он понимал, что, если спросит, зачем ей понадобился Блэк, она может выдать ему информацию об артефакте, которая, в свою очередь, вынудит его спросить, для чего этот артефакт нужен. И, когда Гермиона скажет ему, он будет вынужден остановить её. Но ведь они оба хотели этой мести, и каждый из них шёл к ней по-своему. Гермиона готовила типшар, а Джордж делал вид, что не знает, чего ей всё это будет стоить. Она понимала его нежелание говорить о последствиях, но что-то внутри неё каждый раз замирало в ожидании вопросов: «Ты, что будет с тобой?» или «А как же ты, Гермиона?». И каждый раз она отчитывала себя за малодушие. Она не просит помощи, ведь она уже всё решила. Ей нечего терять. Она уже всё потеряла. У Джорджа есть семья, Молли не переживёт потерю ещё одного сына. С Уизли хватит. А у Гермионы не было никого. На этой стороне никому до неё существенно не было дела. И тогда Гермиона просто решила сделать то, что хотела. Одна. Она не потянет их на дно. И сама будет стоять до последнего ровно, не дрогнув. Caesărem decet stantem mori, не так ли? Джордж кивнул и, прочистив горло, сказал: — Ну, если ты в этом уверена… Гермиона взглянула на него поверх кружки, а затем перевела взгляд в окно и поджала губы. — В том-то и дело, я не уверена. Но без него… — как всегда, ей хотелось сказать «я не успею», но Джордж вполне ясно давал понять границы его вовлеченности, а значит, она не имела права взваливать на него еще и это, — я могу не справиться. Она бы справилась, но время было не на её стороне. Ей иногда казалось, что на её стороне была только она. А всё остальное в этом мире — время, удача, судьба — против. Её сторона холодная, обжигающе ледяная, сумрачная, больная. Другая же была полна света, сил, человеческого тепла. И как бы сильно она ни пыталась найти вход — его не было. Большая прозрачная стена, за которой были всё её близкие и родные. Они лишь пожимали плечами на её попытки разбить стену, на все её стуки. И тогда она перестала стучать. — Молли? — тихо спросила Гермиона. Не было смысла прдолжать вопрос, он был понятен и так. Джордж поджал губы. — Не очень. Папа взял меньше смен, чтобы бывать с ней чаще, её приступы участились. Она путает меня с Фредом, Чарли — с Роном. А позавчера она забыла про Перси. В гостиной повисло скорбное молчание. Тяжёлый мокрый узел боли затягивался в груди Гермионы, перекрывая доступ к привычному кислороду, делая воздух резким, с привкусом ножа. Джордж откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. — Мы не говорим ей ни о ком из потерянных, но иногда она встает с кровати, чтобы пойти в нашу с Фредом комнату попросить понянчить Рона с Джинни, пока она сама будет готовить. Иногда она даже спускается на кухню и успевает сделать себе чай, прежде чем вспомнить. И тогда она… — Джордж поморщился, сдерживая слёзы, и покачал головой. Люди всегда качали головой, когда реальность была слишком тяжела для них. Словно говорили ей «нет», словно отвергали боль происходящего. Но, наверное, если бы это было так, все они, послевоенные, качали бы головой ежесекундно. Гермиона протянула руку к плечу Джорджа и слегка сжала. Она замялась, ей нечего было сказать. Молли не станет лучше, никому из них не станет лучше. И Гермиона была слишком умна, чтобы не понимать: месть для них тоже ничего не изменит. Она никого не вернёт. Но она что-то изменит для Яксли и Долохова. Оборвёт их жизнь наихудшим из способов. И Гермиону это устраивало. Джордж посмотрел на неё такими родными голубыми глазами и кивнул. — Я пойду, ладно? Завтра тяжёлый день. Нужно переубедить Ли в ценностях семейной жизни. Гермиона слабо улыбнулась. — До встречи, Джордж. Ей не нужно было видеть, как долговязая фигура исчезла в зелёном пламени, чтобы понять, что она осталась одна, ведь вся квартира погрузилась в мучительную холодную тишину.

***

— Я всё еще думаю, что ты зря нервничаешь, Гермиона. Конечно, твои заклинания всегда были у-у-у, — Рон вытянул губы трубочкой и покачал головой в явном желании рассмешить её, что вышло успешно, — но я уверен, что всё будет хорошо. Кингсли сказал, что предоставит всё, что нужно. Они вышли в немагическую часть Лондона, недалеко от Косой аллеи. Как всегда в конце лета, огромное количество магглов сновало по улицам, но Гермиона не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают. После войны все прошедшие четыре месяца у каждого из них периодически наблюдались посттравматические отголоски. Гарри временами задумчиво чесал свой практически заживший шрам. Рон то и дело оплакивал Фреда, запершись в комнате на несколько дней, отказываясь от разговоров с кем-либо. Иногда к нему приходил Джордж, и тогда они тосковали вместе. Сколько бы раз Гермиона ни подходила к двери с намерением постучать — за деревянным щитом его комнаты была тишина, хотя Гермиона никогда не ощущала магической заглушки. Сама же Гермиона нервничала из-за родителей, переживала за Гарри и всех Уизли, оплакивала погибших и кричала по ночам от кошмаров, вспоминая Мэнор. Поэтому сейчас она правой рукой проверила палочку в кармане мантии. — Я знаю. Просто такой огромный слой жизни был стёрт. Нельзя исключать все возможные физиологические и психические последствия. Мозг — хрупкая структура, а «Обливиэйт» — одно из самых… — Сильных заклинаний, я знаю, — Рон остановился и развернул её к себе лицом. — Но они всё ещё твои родители. Никто не может долго злиться на своего ребенка, что бы он ни сделал. Вспомни, каким идиотом был Перси на пятом курсе, — Рон поднял брови, как бы убеждая её в неоспоримости аргумента. Гермиона неохотно кивнула. — К тому же, мы с Гарри будем с тобой на случай чего. Они свернули на менее оживленную улицу, и Гермиона почувствовала, как Рон крепче сжал её руку в знак поддержки. — Я знаю, Рональд, спасибо, — она прислонилась к его груди, выражая признательность так, как умела. Ей по-прежнему было нелегко проявлять эмоции и чувства. Ну, не так, как Рональду, по крайней мере. И уж точно не так, как Джинни. И всё же она гордилась собой. Из абсолютно антисоциальной первокурсницы она выросла в эмпатичного человека, у которого были два лучших друга, подруга, масса приятелей и знакомых, о каждом из которых она старалась заботиться. Так, как умела. Гермиона позволила себе прикрыть глаза на секунду, впитывая тепло большой ладони своего парня, гладившей ее по спине. В тот момент ей даже казалось, что её жизнь — счастливый послевоенный эпилог. Долгожданный пазл сложился в прекрасную гармоничную картину… — А вот и грязнокровка с предателем крови. Посмотри-ка, Долохов, как окупилось наше терпение, — кровь застыла в жилах, когда Гермиона услышала за спиной скрипящий и пропитанный ненавистью голос. Палочка вылетела из её кармана. И она уже знала, что они проиграли.