Врёшь, тебе нравится

Vae victis — горе побежденным.

Уже много лет кошмары не имели над Гермионой такой власти, как во время войны. Годы назад, когда Гермиона с ребятами прятались в палатке, ей часто снилось, что их схватили. Снилось, как их пытают, как убивают одного за другим. Она кричала, просыпалась в холодном поту и слезах и не могла заснуть до утра. Теперь все было иначе. Когда ужасы становятся твоей реальной жизнью, когда реальность и есть кошмар, ты не плачешь. Ты просто лежишь и смотришь сухими глазами, как восходит солнце. Даже когда Гермионе удавалось забыться, ощущение, что она вот-вот вновь столкнется с ужасом лицом к лицу, мучило её сквозь сон. Но это не было чем-то удивительным. Тысячи людей видят кошмары, а потом встают, пьют кофе и отправляются на работу. Гермиона — одна из них. Это утро ничем не отличалось от предыдущих. Разве что рука не болела: лишь тупой зудящий осколок тёмной магии на задворках восприятия, словно колючее перо в перине, мешал Гермионе… Игнорировать его уже было так привычно. Как бы ей не претило сегодня одеваться по дресс-коду, Гермиона планировала посетить Министерство и отдать Нотту пару распоряжений, так что накинула синюю рабочую мантию и аппарировала максимально близко к «Паучьему тупику», где, судя по присланным с утра Малфоем координатам, находилось место их встречи. Гермиона оказалась на каком-то высоком холме, поросшем густой травой. Кое-где даже виднелись белые и фиолетовые цветы, а вдали проглядывались небольшое озеро и раскидистый дуб. Казалось, даже называть такой живописный отрезок природы «тупиком» — кощунство. Прямо за озером брала начало грязная и бедная улочка, покрытая серо-сизым туманом. Вот она под своё название подходила идеально. Где-то там, как предполагала Гермиона, и находился необходимый дом. Без сомнения, покрытый всеми известными волшебному миру защитными заклинаниями. Тем не менее, Блэк был крайне точен в расчетах. Дай он небольшого маху, и Гермиона расщепилась бы об дуб или угодила в озеро. Это было бы так в стиле придурка Малфоя из Хогвартса. Но он этого не сделал. Ей вообще было пока сложно судить о нём… Во-первых, она его не знала. Точнее, последние десять лет он не мелькал перед ней, и ей не было до него никакого дела. Даже лучшие из лучших, впрочем, как и худшие из худших, меняются за такой серьёзный срок. Вероятно, и в Малфое тоже произошли свои изменения. Будь у неё больше времени, она бы даже захотела узнать, какие именно. Исключительно из природной любознательности. Во-вторых, едва ли он легко к себе кого-то подпускал. Она видела рядом с ним разве что Крэбба и Гойла на первых курсах, а после — Паркинсон и Забини. Иногда Нотта, но значительно реже. Вряд ли Малфой — или Блэк, хотя ей в общем-то потенциальные инициалы на его надгробии были без разницы, — сближался с кем-то, хотя Гермиона не могла судить. Слизеринцы, как ей кажется, вообще не были замечены в тесных дружеских связях с кем-либо. Быть может, это являлось ещё одним нелепым правилом аристократии или просто сидело у них в крови. Гермиона краем уха улавливала шепотки про все их брачные игры, выгодные дружеские связи — мерзость и только, — но это не интересовало ее. Как, собственно, и что угодно другое, связанное с выпускниками змеиного факультета, кроме одного крошечного вопроса. Были ли они вообще людьми? А она сама? Была? Нехороший вопрос. Всегда, когда такие всплывали в её голове, Гермиона ненавидела себя. Ненавидела, потому что задумывалась. А значит, ответ был очевиден. Гермиона десятилетней давности не задумывалась бы. Её жизнь была проще. Белое, чёрное. Возможно, серое. Но, раз граница неясна, переступать и пачкаться не стоит. Но Гермиона переступила. Испачкалась. Завязла по самую грудь. Поэтому не ей судить. Ни слизеринцев, никого. Не после всего, что она сделала и ещё сделает. В-третьих, у неё банально не будет времени. Ну сколько ей осталось? Холодная дрожь пронеслась по её позвоночнику, как прикосновение смерти кончиками пальцев. Несколько месяцев? Полгода, может быть. Магия стребует своё. Выбора нет. Выхода нет. Все умрут, просто Гермиона — за дело. Но это не значило, что ей не было страшно. Ей всегда было страшно: и в молодости, и сейчас. Умирать всем страшно. Однажды в детстве Гермиона спросила прабабушку, которая только и могла, что сидеть у рождественской елки, скучает ли она по своей молодости. Но прабабушка Хоуп ответила, что в её возрасте она может скучать только по своему месту на кладбище. Тогда Гермиона спросила, не страшно ли той умирать. «Умирать всем страшно», — ответила прабабушка. Гермиона поняла её, стоя перед колбами с ядом на пути к философскому камню в одиннадцать лет. А потом понимала и каждый день после… Рука с палочкой резко взметнулась вверх. Её инстинкты поражали даже саму Гермиону. Она будто вооружилась раньше, чем человек вознамерился аппарировать. Она просто почувствовала, что больше не одна. Блэк. Оказывается, он не аппарировал: он поднимался на холм издалека, очевидно, свернув с той неприглядной улочки. В каждом его движении сквозили уверенность и спокойствие, словно он шел сюда, чтобы собрать цветы или посмотреть, как водная гладь озера отражает солнце. Блэк был одет на маггловский манер: чёрные брюки и водолазка им в тон. Гермиона вообще редко помнила его не в чёрно-белом. Возможно, она просто не обращала на него особенного внимания? В любом случае, она сама никогда не была любителем моды. Её максимум — шопинг с Джинни. Хоть Гермиона и не особо уважала все эти походы по магазинам и всегда соглашалась на них только потому, что ей как министру магии нужно было постоянно поддерживать гардероб на уровне. Почему её управленческие навыки подвергались сомнению, если она была в джинсах, — вопрос очень занятный. К тому же, Джинни ещё со времён обучения в Хогвартсе считала, что шопинг — лучшее женское времяпровождение. Абсурд, по мнению Гермионы Грейнджер. Но, так или иначе, из раза в раз Гермиона шла в Косой переулок в надежде почувствовать хотя бы каплю того азарта, поблёскивающего в глазах Джинни. Но этого не происходило, конечно. Зато у неё в шкафу появлялись то пара платьев, то юбка и брюки, а иной раз — парадные мантии и ненавистные ей туфли. Почему-то образ Блэка, подбирающего себе одежду, гораздо гармоничнее смотрелся в её воображении, чем она сама, несмело перебирающая в «Твилфитт и Таттинг» шёлковые ткани. И хотя мантия, надетая сейчас на ней, была лучшим образцом того, что продавалось в Косом Переулке, Гермиона чувствовала себя неуютно рядом с Блэком. Словно зудящее раздражение от колючего свитера преследовало её. Она хмыкнула. Хотелось надеяться, что Блэк вызывает такую реакцию не у всех. В противном случае, одинокая старость едва ли будет стоить этой его самоуверенной манеры. — Долго будешь меня разглядывать? «Ублюдок, вот ты кто, Малфой», — промелькнуло у неё в голове. — А по твоему взгляду не скажешь, — самодовольство расползлось на его лице, и брови Гермионы подпрыгнули вверх. Она сказала это вслух? Чёрт, неужели она настолько далеко ушла в себя? — Нет, просто у тебя на лице всё написано, — Блэк отвернулся и стал спускаться по малозаметной тропинке к углу виднеющегося серого здания. Она бы сказала ему, кто он такой и что она о нём на самом деле думает. Вместо этого Гермиона легонько потёрла кончики пальцев друг о друга и повернула кисть влево. Идущий впереди Блэк споткнулся, и она услышала злобное шипение. Что, уже не такой самоуверенный юный лорд, как минуту назад? Эта мысль даже заставила её улыбнуться. — Тебе что, пятнадцать? — злобно зашипел ей Блэк, поравнявшись на тропинке, — я словно снова в Хогвартсе. Шутки уровня Гойла. Гермиона повернула кисть опять, и Блэк снова запнулся и едва не свалился ей под ноги. В этот раз она практически засмеялась. Почти. — Блять, да прекрати! Может быть, утро было не таким уж невыносимым. Она повернулась к своему уже не такому надменному спутнику. — Что-то не припомню, чтобы я кидала в тебя заклятие подножки в Хогвартсе. Это скорее была моя роль: страдать от твоих идиотских подначиваний. Считай, испробовал на себе один мой день. — Почему бы тебе не испробовать один день из моей жизни? Шестой курс подойдет. Они оба нахмурились. Гермиона знала, что это нормально. Каждому кажется, что именно его проблемы, несчастья, именно его пережитое, — самое тяжёлое и болезненное. Она не могла не помнить, как избалованный самовлюбленный папенькин сынок в одно лето превратился в запуганного потерянного юнца с красными воспаленными глазами. Конечно, война пропустила и его через жернова, только Гермионе и дела нет. Всем в этом мире пора бы научиться разгребать свое дерьмо самостоятельно. У неё вот достаточно хлопот. И она никому ничем не обязана. Тем не менее, к надменности, которую она как министр магии в избытке демонстрировала «какому-то Разрушителю Проклятий», прибавилась маленькая толика заинтересованности. Хотелось надеяться, что в душе остался хотя бы клочок чего-то живого, в чём Гермиона сомневалась: Тёмная Магия брала слишком дорого. Впереди, не так далеко от холма, Гермиона заметила тихую улицу, через дорогу от которой располагались такие же неприметные, стыдливо потупившие черепицы дома с маленькими проулочками. Эти невысокие грязно-серые постройки наводили на мысли о брошенных мануфактурах опустевших городов, о нищете и мародерстве, что для цивилизованного Лондона было нетипично. Она пыталась предположить, какой из домов мог принадлежать Северусу, а какой — Лили Поттер. В фантазиях Гермионы худощавый неухоженный мальчишка в мешковатой одежде неопределенного цвета перебирался через забор, прячась за кроной дерева у окна, брал камешек и кидал в окно красивого аккуратного домика, из окон которого тянуло домашним пирогом и звуками спортивной передачи. Гермиона словно наяву видела, как рыжеволосая солнечная девочка высунулась из окна, а затем, увидев мальчишку, махнула рукой на забор и показала три пальца. — Здесь никого нет, Тунья, я же говорю, тебе показалось, — слышится в окне голос девочки, в то время, как мальчуган лезет по забору, потом, задев острым углом не по размеру большие изношенные брюки, перелезает через ограду и несётся к холму, оглядываясь через каждые пару метров. Пока наконец не замечает ту самую рыжеволосую девчонку, бегущую в жёлтом платьице в сторону холма, постукивая беленькими кожаными сандалиями по пыльной дороге. И Гермиона слышит задорные голоса детей. Веселый — девчушки, и более строгий пытающийся казаться старше, но наполненный скрытой нежностью — мальчишки. — Как чудесно быть министром. Очевидно, никаких срочных дел у них не бывает, — а этот голос совершенно точно не мог принадлежать мальчишке. Разве что заносчивому язвительному слизеринцу, решившему, кажется, довести её своей ядовитостью. — Не сомневаюсь, стоять и рассматривать невероятно увлекательные заброшенные дома, конечно, твоя голубая мечта, но у меня в отделе много работы, так что идём. Гермиона задумалась лишь на мгновение, а не сжечь ли к чертям его чрезвычайно хорошо уложенные волосы, дабы поубавить спесь. Но у неё не было на это сил, времени, да и волосы, честно говоря, были едва ли не лучшим качеством Малфоя-Блэка. А вот отрезать ему язык… Звучит недурно. Блэк внезапно остановился перед ней, и Гермиона почувствовала, словно на её плечи опустилось тяжёлое пальто. Защитные чары всегда ощущались, как что-то почти невесомое, вроде дождевика или больничного халата, но, поскольку это были защитные чары, наложенные Северусом Снейпом, Гермиона ощущала на себе шубу. Мокрую меховую шубу. Казалось, Блэк чувствовал то же, потому что ностальгическая ухмылка тронула его губы. Интересно, что Северус значил для него? Решив спросить об этом позже у самого портрета, Гермиона наблюдала за плавными движениями Блэка, снимающего защиту дома для неё. Перед ней всё чётче вырисовывалось старое и угрюмое, как его последний хозяин, здание, которое уже с порога отталкивало своей одинокой тишиной, казалось, безгранично лившейся из оконных щелей и двери. «Тупик» — это название вполне подходило месту. Не окончись жизнь профессора так трагично, он, вероятно, вернулся бы в этот старый дом, где его ждали бы долгие, сменяющие друг друга годы одинокой работы и тоски. А теперь на пороге она и Блэк. Они пришли сюда создать артефакт. Серая дверь с покоцанной ручкой засветилась лёгким туманом, и Гермиона с Блэком зашли внутрь. Внутреннее убранство жилища соответствовало фасаду: мрачные цвета, хлипкие конструкции и массивная тяжесть бесприютного дома были даже хуже, чем на Гриммо. Блэк, очевидно, уже не раз исследовал дом: он целенаправленно двинулся по тёмному коридору к единственной двери, через которую на пыльный скрипучий пол падали линии света. На стенах не висело портретов, принятых в домах чистокровных. Разглядеть состояние дома было трудно, поскольку сумрак окутывал каждый метр этого места. Это могло показаться жутким, если бы Гермиона не была Гермионой. В комнате, куда её пригласил Блэк, не было практически ничего, кроме дальнего стеллажа с книгами, покрытого паутиной и тянувшегося во всю стену. Посреди зала стоял ветхий стол. — Прежде чем мы приступим, предлагаю заключить Непреложный Обет, — сухо вымолвила Гермиона, оглядывая сырую комнату. Блэк кивнул и вытянул вперед руку. Как и в первый раз, его ладонь была… уютной? Гермиона терпеть не могла мозолистые или мокрые рукопожатия и с каким-то странным удовлетворением заметила, что его хотелось касаться. Безумие какое-то. — Обещаешь ли ты, лорд Драко Люциус Блэк, помочь Гермионе Джин Грейнджер в изготовлении артефакта тёмной силы «Судный день»? — Обещаю, — может быть, его и удивил выбор названия, но виду он не подал. — Обещаешь ли ты не распространять информацию о заключённом договоре ни во время его действия, ни после его завершения третьим лицам ни в письменном, ни в устном, ни в ином виде, если иное не оговорено между заключающими Обет? — Обещаю. Гермиона кивнула в знак того, что пришло время ему брать с неё клятву. — Обещаешь ли ты, Гермиона Джин Грейнджер, выполнить свои условия по предоставлению неотслеживаемого двойного портключа по выданным координатам? — Обещаю. — Обещаешь ли ты не распространять информацию о заключённом договоре ни во время его действия, ни после его завершения третьим лицам ни в письменном, ни в устном, ни в ином виде, если иное не оговорено между заключающими Обет? — Обещаю. Стоило Гермионе коснуться палочкой их сцепленных ладоней, как серебряная нить с голубыми проблесками впиталась в их одежду, оседая на коже немой клятвой, ценой которой была смерть. — Как ты смогла заключить Обет без свидетеля? В кабинете ты сделала точно так же, — Блэк, казалось, был всерьёз заинтересован, и это позволило Гермионе ощутить себя так, как она всегда ощущала себя с другими, но ещё никогда — с ним. Самой эрудированной, самой сильной. — Третье лицо — залог, свидетель заключённого Обета, но если его нет, свидетелем становится сама магия. И обязательства делятся не на троих, а на двоих, что делает Обет опаснее, поэтому его могут заключить только волшебники с высоким магическим потенциалом. Но магия — живая. Ты знаешь, она может выступать как буфер или как топливо, поэтому это опасный вариант Обета. — Как ты узнала о нём? — спросил Блэк, накладывая на комнату защитные чары. — Снейп подсказал. Он заключал такой же с Дамблдором, чтобы спасти Лили Поттер. Блэк кивнул, даже не поворачиваясь к ней, в то время как всё, что оставалось Гермионе, — теребить пуговицу на мантии, глядя на его приготовления к работе. Она была не из тех, кто готов бесконечно смотреть на огонь, воду и работающего человека. Она привыкла работать сама, поэтому чувство неловкого бездействия нервировало её. — После твоего ухода я активирую для тебя камин, чтобы тебе не пришлось пробираться снаружи каждый раз. Ах да, камин. На дальней грязной, похоже даже закопченной стене Гермиона обнаружила камин, из которого не хотела бы выйти никогда ни в одном из обозримых будущих. Надо будет почистить его перед уходом. — Я почищу его. Гермиона удивленно обернулась к Блэку. Он почистит? Он вообще знает хоть одно бытовое заклинание? По лицу Блэка было понятно, что он больше не намерен это обсуждать. Его палочка крутанулась вверх, и в лёгком дыму на стол опустилась… Мерлин… Это что, высохшая рука? — Что это? — в ней проснулся давно забытый азарт. Гермиона так давно не создавала что-то новое. Тёмные искусства не вызывали у неё ничего кроме тошноты и боли. Но это была необходимость. Сейчас даже этот жуткий предмет манил её новыми гранями знаний. Она скучала по этому. Скучала по изучению магии, по простой схеме Гермионы Грейнджер: узнала-изучила-применила. — Это… старый артефакт наподобие маггловского коллектора, который собирает избытки артефакта, генерируя их в нужный нам поток. К тому же, он работает как ограничитель, поможет тебе вернуться со всеми твоими министерскими конечностями домой. — Ты знаешь, что такое коллектор? — она удивленно взглянула на него. Поразительно, но приятно. Возможно, Блэк за эти годы стал более взрослым? Или хотя бы терпимым? Это облегчило бы их совместную работу. — Да, знаю, в создании артефактов нужно множество дисциплин. Рунология, нумерология, алхимия, трансфигурация, магия стихий, криптография, литография. Но помимо этого я изучал математику, физику и химию. Без этого артефакты не создаются. Он отчеканил это, даже не взглянув на неё, размещая эту… руку в центре стола и нанося защитные обереги на них и на комнату вокруг. Он не мог заметить её ошеломлённого лица. Блэк редко говорил, но каждый раз, когда он открывал рот, поражал её. Это могло быть как хорошо, так и плохо. Гермиона давно не испытывала интереса к другим людям, но ей это было и не нужно. И ничего не изменилось. У неё нет возможности изучать его, точнее, возможность есть, но нет времени… Когда рука была установлена, Малфой создал вокруг неё безопасную сферу и повернулся к ней. Её сердце похолодело. Она знала, что будет дальше. Казалось, вся правая сторона её тела горела. — Артефакт должен быть привязан к какой-то материальной вещи. Желательно, чтобы эта вещь обладала особым значением для отдающего энергию. Гермиона кивнула, надеясь, что волосы хоть немного скроют её выражение лица. Карман вновь потянул вниз. Она медленно опустила руку в карман, нащупав там холодный маленький предмет. Подцепив его указательным пальцем, Гермиона вынула золотое кольцо с маленьким красным гранатом посередине. Её обручальное кольцо. Когда-то она читала русскую классическую прозу, и в одной из книг тайный поклонник, одержимо влюблённый в чужую женщину, подарил той гранатовый браслет в знак своей любви. Вскоре он погиб, а женщина хранила гранатовый браслет до конца жизни. Какая жестокая ирония. Казалось, кольцо жгло Гермиону. Разъедало ей руку хуже адского огня зеркала. Ей хотелось сейчас же отдать его Блэку, но она застыла в нерешительности. Разве можно расстаться с ним? Отдать. Она не прикасалась к нему столько лет, но ведь оно было символом её любви. Должна ли она?.. На какое-то мгновение она даже забыла, что не одна в этом ужасном доме, полном скорби и тоски. Но она всегда одна. Где бы она ни была, она все девять лет одна. Кольцо лишь закончит этот ад. К тому же, от той Гермионы, кроме имени, в ней ничего не осталось. Ей нельзя ни о чём жалеть. Как ни странно, Блэк не торопил её и всячески избегал любого зрительного и словесного контакта. Это устраивало её. Даже больше, чем устраивало. Ей нравилось это. Его «рядом», но не «близко». Он не заискивал перед ней и её должностью, как делали другие работники Министерства, не спрашивал о её жизни, как журналисты, и не пытался починить её, как делали её друзья. Он просто делал, что должен был, и она делала то же самое. Идеальный тандем. Она протянула кольцо Блэку. Аккуратно взяв его, он закрепил его между большим и указательным пальцем иссохшей руки и повернулся к ней. — Нужна активационная фраза для работы артефакта. Гермиона не сводила глаз с кольца. Фраза? Что бы она хотела сказать в тот самый Судный день? — Vae victis, — едва слышно прошептала она и краем глаза заметила его кивок. «Vae victis» — горе побежденным, ведь это так? Именно артефакт поможет ей в этом. Самое время снять ярмо её горя. Эта удавка не позволяла ей отпустить. Не позволяла двигаться дальше, как просили все вокруг. Каждый шаг, который Гермиона делала навстречу исцелению, навстречу будущему, удавкой затягивал сильнее, пережимая артерии, не позволяя дышать, не давая надежды на освобождение. Пришло время затянуть её на шее у Яксли и Долохова, пока они оба не захлебнутся кошмарами, баюкавшими её все эти годы. Она будет затягивать ярмо отчаяния и знать, что их последние минуты будут наполнены криками и безумием, в то время как её — торжеством и отмщением. Ледяной холод прокатился у неё по позвонкам и коснулся корней волос. Ярость жаждала найти выход через магию, но Гермиона всё ещё была в силах держать её под контролем. Блэк обошел стол с другой стороны, и Гермиона оказалась прямо напротив него. Он был сосредоточен, взмахивая палочкой над кольцом, которое излучало едва уловимое свечение. — Что ты делаешь? — она не отрываясь смотрела на его движения палочкой, её магия чувствовала его магию, и это было… как лёгкое прикосновение к волосам, к ключицам или тыльной стороне ладони. Её новые навыки позволяли ей чувствовать потенциал волшебника. Это помогало ей, особенно в работе Аврората и в Отделе Тайн. Ей хотелось бы знать, как чувствуется её магия в ней, но, к сожалению, ей этого никогда не узнать, как не знают провидцы своего будущего. Магия Гарри чувствовалась, как соратница, как верная подруга, готовая при ясном намерении идти до конца. Магия Тео, пожалуй, была ближе всего к магии Блэка. Быть может, хотя бы это отличало чистокровных от остального люда, а может, слизеринцы просто были близки по духу. Магия Тео была его правой рукой, важной и значимой частью. Гермиона никогда бы не подумала, что магия Блэка будет ощущаться так. Так легко и естественно, как будто он был не просто един со своей магией, а словно он был ею рожден. Словно магия — это он. Она позволила себе всего минуту впитать это гармоничное ощущение. Поток его магии увеличивался почти неощутимо. — Я «открываю» кольцо. Чтобы оно могло стать артефактом, ему нужно магическое дно, к которому впоследствии будут крепиться все свойства артефакта. Гермиона кивнула, мысль о том, что последним её учителем станет Малфой-Блэк была одновременно нелепой и интригующей. Он работал сосредоточенно, не обращая на неё внимания. Намеренно или нет, но его отстранённость, гармоничные потоки магии и то ли эмпатия, то ли равнодушие к её явному психическому регрессу впечатляли. Гермиона провела кончиком языка по передним идеально ровным (спасибо, опять же, Малфою) зубам. Ей никогда не было интересно, как он живёт. Точнее, в детстве её интерес ограничивался вопросом, как у кого-то могла вырасти такая маленькая мерзость и почему именно ей выпала «счастливая» доля его жертвы. Сейчас же интерес к нему стал каким-то образом занимать больше её мыслей, чем она планировала. План был прост как три сикля: они заключают сделку, создают артефакт и расходятся. Расходятся. И никаких подпунктов у Гермионы в плане не было. Хоть она и любила подпункты. Но их там нет. Нет пунктов: «изучить природу его магии» или «узнать о его навыках беспалочковой и невербальной магии». В плане нет ничего про его прошлые изучения артефактологии. И совершенно точно нет — разгадывания выдержки и отстранённости Блэка. И она не разглядывает его. Она просто… интересуется. Он интересный. Да. Он интересный. Хотя бы потому, что ему ничего — портключ не в счёт — от неё не надо. Он не пытается выслужиться, не пытается ничего у неё узнать и не лезет с советами или насмешками. А это, во-первых, непривычно, поскольку за три года на посту министра магии она всё ещё не привыкла к подхалимам и коррупционерам. А во-вторых, не вяжется у неё с образом того сибарита, выращенного на спине павлинов в собственном саду, которого она ранее имела неудовольствие знать. Кусочки информации о нём не подходили друг другу, и цельная картина о его личности не собиралась. Вот почему он ей интересен. Что же могло произойти у Малфоя такого, чтобы он настолько изменился? Чтобы взял фамилию матери. Чтобы согласился помочь, ни разу не поторговавшись и не попытавшись узнать, зачем ей нужен этот противозаконный артефакт — бессрочный билет в Азкабан. Этот Блэк был каким-то другим. Гермионе не нравилось, когда что-то шло не по плану. Она любила рецепты, правила и классическую литературу. Всё должно быть понятно, стройно и логично. Если зелье становилось не того цвета или в пьесе персонаж выбивался из жанра, она анализировала весь процесс изготовления зелья или характер персонажа. Малфой-Блэк определённо приобрёл другой цвет и выбился из жанра. И ей бы хотелось знать, почему. Дело только в этом. Если в системе есть баг, нужно найти его. Точка А — «Избалованный мерзавец» — слишком далека от точки Б — замкнутый, терпимый (это под вопросом) и, несомненно, талантливый разрушитель проклятий. Между этими точками есть какие-то перевалочные пункты, и ей бы хотелось узнать, какие именно. Если позволит время, конечно. И будет возможность. Она не будет прям уж в лоб интересоваться. Выберет подходящее время и место и … — Где ты освоил беспалочковую магию? Аккуратно спросит. Блэк впервые с начала работы поднял на неё взгляд, и Гермиона заметила тень удивления на его лице. Не просто ледяной холод. За ним всегда есть что-то ещё. Не успел спрятать? Или эмоция такая сильная, что не скрыть? Занятно. — В Мэноре, — кратко и по делу. Что, чёрт возьми, он такое? Гермиона немного знала о нём, но хорошо помнила, что Малфой ещё в школе варился во всеобщем обожании. Он всегда — ну, за исключением шестого курса, но его в расчёт брать нельзя — был окружён подхалимами и влюблёнными фанатками, за слизеринским столом он всегда вёл разговор сразу со всеми. Его факультет следовал за его манерами и привычками и с первого дыхания подхватывал его волну. Чего стоит только его песня «Уизли — наш Король», которую скандировали слизеринцы весь пятый курс от мала до велика. А сейчас перед ней человек, явно не желающий с ней говорить. Что же, очень жаль, потому что она как раз очень настроена поговорить. — Очевидно, что не в Хогвартсе. После войны? Это заняло много времени? Он молчал несколько минут, словно растирая фитиль её терпения керосином, но когда он заговорил, его голос звучал тягуче, словно он делал ей одолжение своим ответом: — Как ты помнишь, Министерство лишило меня палочки на три года. Для волшебников с большим магическим потенциалом это практически смертельно. Гермиона фыркнула. Конечно, он считает себя таковым. Однако, наблюдая за его сосредоточенной работой, она не могла не признать, что едва ли он преувеличил. — Полагаю, на то и был рассчитан приговор. Свести с ума, не пачкая руки. Однако Мэнор — родовое поместье, за века напитавшееся кровной силой. Он помогал освоить эту часть магии. Для первого удачного заклинания понадобилось полтора года. До второго ещё три месяца. Медленно фильтруя информацию, Гермиона внезапно воскликнула, чуть не подскочив от волнения на месте. — Но нельзя освоить беспалочковую магию без палочки в принципе. Нужен энергетический Проводник! — Можно, — спокойно ответил Блэк, явно не желая продолжать разговор. — Но как же ты… — Это магия, Грейнджер, она может всё. Даже невозможное. У Поттера спроси. Гермиона замолчала. Она никогда даже не слышала о подобном. Беспалочковая магия одно из высочайших умений мага. Она осваивала её не менее пяти лет даже с палочкой. То, что говорит Блэк поразительно, это способно всё изменить! Правда возможно немалую роль сыграл Мэнор с его родовой магией, но, даже если это так, это все ещё невероятное открытие. Кто подтолкнул к этому Малфоя? Не мог же он сам об этом догадаться? — Ты когда-то слышал уже о таком? — Гермиона была уверена, что это либо один из семейных секретов коронованных Малфоев, либо старинный ритуал, который опять же доступен лишь избранным. — Нет. И всё? Мерлин, как будто слова платные. Нет… то есть, он единственный? Он единственный, освоивший беспалочковую магию без проводника на таком высоком уровне, и при этом он практически ничего не говорит? Не бахвалится? Не пытается блеснуть умениями и задеть её? Гермиона с интересом взглянула на него. Кто ты такой? — У тебя есть какие-то идеи, с чего ты хочешь начать? — негромко спросил он, обходя стол и вновь становясь рядом с ней. Пытался ли он увести ее от темы или в самом деле был так предан делу, она не знала. Но артефакт и вправду был первостепенен. — Вообще-то, есть одна, — Гермиона вытащила любимую палочку и начала медленно вертеть той между пальцев, все ещё взвешивая правильность своих действий. Стоит или нет? Насколько это опасно? И бесчеловечно? С другой стороны, они ведь бездушные существа, самые гнилые и жестокие. Одним меньше, разве так не лучше для всех? К тому же, в конечном итоге, она избавит мир от двух убийц. А Гермиона ещё в одиннадцать лет решила, что цель оправдывает средства. — Ну, Грейнджер? Или викторина рассчитана только на меня? Гермиона не отводила внимательного взгляда от его светло-серых глаз, надеясь не пропустить его реакцию. — Я планирую замкнуть в кольцо дементора. Брови Блэка взметнулись вверх, и он внимательно посмотрел на Гермиону нечитаемым взглядом. Она заметила, что это было практически единственным, что он себе позволял. — Вы умеете удивлять, мадам Министр. Как именно вы планируете запереть дементора в артефакте? Гермиона обошла стол по кругу, слегка задев Блэка краем мантии. К её удивлению, он даже не шевельнулся. Очевидно, он не испытывает былого отвращения или страха перед ней, как другие. Тёмная магия не оставила на ней видимых следов, кроме, пожалуй, более очерченных черт лица, но это могло быть и из-за того образа жизни, который она вела. Она встала спиной к нему напротив стеллажа с книгами. Она ощущала лёгкую пленку защитной магии на книгах. Возможно, к ним нужна будет руна или заклинание. — Ты прекрасно знаешь, что после назначения Кингсли министром, Гарри настоял на изгнании дементоров из Азкабана. Им выделили небольшую территорию, где бы они могли жить. Не то чтобы они были в восторге. Азкабан — их Родина с пятнадцатого века. Я хочу найти одного и… использовать его возможности для артефакта. А поскольку только нескольким людям известно их место пребывания, исчезновение одного дементора не будет проблемой. В любом случае, на выращивание уйдёт гораздо больше времени, чем у нас есть. Чёрт. Зря она заговорила про время. Но Блэк, казалось, даже не заметил этого. Только кивнул. — Это малоизвестная информация. — Полагаю, у министра магии есть некоторые преимущества. Гермиона повела плечом, словно бы говоря «ничего особенного, но так и есть». — И как только тебе живётся с этой невыносимой ношей? — в глазах Блэка загорелся игривый огонёк. Как вообще такое возможно? Это едва ли не первая живая эмоция, которую Гермиона успела заметить. — О-о-о, ты себе и представить не можешь, — она даже позволила себе небольшую улыбку. — Как ты планируешь поймать его? Или ты рассчитываешь на мою помощь? Она чувствовала иронию, но уже всё продумала, чтобы его очевидный отказ не задел её. В конце концов, изначально она планировала ловить дементора одна. — Не беспокойся, Малфой, твой жалкий патронус мне не нужен. Всё, что мне надо, — это чтобы кольцо было там и ты смог вместить туда дементора. Справишься? — Сомневаешься во мне? — одна его бровь исчезла под чёлкой, всё время спадающей на лоб. И Гермиона не хотела думать, почему она это знает. — Всегда, — она ухмыльнулась ему в ответ. — В таком случае, почту за честь разочаровать тебя ещё раз, — он оскалился и шутливо поклонился. Но в ту же секунду вся игривость сошла с его лица. — Мне понадобится пара дней, чтобы найти заклинание и создать нужную руну. — Ты собираешься… создать руну? — ей не хотелось, чтобы её голос звучал так ошеломлённо, но, чёрт возьми, это впечатляло. — А ты когда-нибудь слышала, чтобы в артефакт запирали дементора? Да, я создам руну, и, как всё будет готово, пришлю тебе сову. Он снова будто не замечал её присутствия, и потоки его тёплой магии окружили кольцо. Гермионе даже хотелось немного понаблюдать, но она понимала, что их разговор закончен, а неловкого молчания на сегодня было достаточно. Поэтому она кивнула и двинулась по коридору к выходу.