Врёшь, тебе нравится

Etiám sanáto vúlnĕre, cícatríx manét — И зажившие раны оставляют шрамы.

Она обернулась. Рон оказался позади неё, но быстро задвинул её себе за спину. Гермиона оценила этот жест где-то на краю сознания: они оба знали, что именно она была лучшим дуэлянтом в трио. Перед ними оказалось трое Пожирателей. И она знала двоих: Долохова и Яксли. Лицо третьего иногда мелькало в газетах. Кажется, его звали Джагсон. От вида неестественного подобия ухмылок, похожих больше на оскалы, по спине Гермионы пробежал холодок. Окутал ледяной коркой позвоночник. Её затошнило, но она не позволила себе расслабиться. Каждая секунда сейчас на счету. Да, шансы на успех были ничтожно малы, но палочка Рона всё ещё была у него в руке, а Гермиона… Ну, она была объективно бесполезна сейчас. Бархатная сумочка, закреплённая на бедре под мантией, и лежащий где-то в её недрах кинжал Блэков, пропитанный ядом, слегка придавал уверенности. Вот только сможет ли Гермиона воспользоваться им? Сможет ли найти его среди всего хлама? Чёрт, если они с Роном выберутся, она будет носить нож на бедре каждый день. Или даже два ножа. И даже на ночь не расстанется. Должна. Она должна их спасти. Расклад не в их пользу. У неё нет выбора. Чёрт, ну почему всегда так? Почему расклад всегда не в их пользу. Почему Гермионе приходится раз за разом спасать и спасаться. Закончится ли это когда-нибудь? Сжалится ли над ней судьба, пощадит ли её душу? Неужели для того, чтобы всё это кончилось, её бездыханное тело должно камнем рухнуть на асфальт? Других вариантов нет? Гермиона сосредоточенно пыталась вспомнить всё, что когда-либо слышала об этих Пожирателях. Разговоры в Ордене, сплетни, упоминания в газетах. Однако любая информация, хаотично лезущая в голову, вселяла в неё ещё больший ужас. О Джагсоне она почти ничего не знала. Надеяться на то, что он — внезапно — отличается радушием или милосердием… опрометчиво. Антонин Долохов был одним из самых сильных дуэлянтов, приближённый, как и Яксли, к своему ужасному Хозяину. Яксли. Он должен быть мёртв. Так писали в официальных сводках, которые Гермионе попадались после войны. Но чёртов ублюдок стоял перед ней здесь и сейчас. Живее всех живых. Нужно будет предупредить Гарри, если они с Роном выберутся. О Боже, а что, если… Если нет? Бедный Гарри. Может, и хорошо, что она не успела вернуть родителям память. Некого будет им оплакивать. Нет! Так просто они не сдадутся. Если бы у неё только была палочка… Гермиона с тоской взглянула на оружие в руках Рона. К её гордости, его рука даже не дрожала. Он касается ее кончиками пальцев и его лицо становится сосредоточенным, Рон пытался аппарировать, догадалась она и всё бы отдала, чтобы почувствовать сейчас так ненавистную ей воронку сжатия, но этого не происходит. Она видит, как Пожиратели смеются над их попытками и понимает, что они наложили запрет на аппарацию. Чёрт. Чёртчёртчёрт. — Что, детки, собираетесь на праздничную вечеринку в честь победы над величайшим волшебником? — выплюнул Долохов. — А среди почётных гостей такие же, как вы сами, куски грязнокровной мрази и предатели крови? Я угадал? Яксли лишь ухмыльнулся. Он, очевидно, не самый большой любитель поболтать. Что же, это делает его только опаснее. — Ага, по случаю победы величайшего волшебника Гарри Поттера, — парировал Рон, и Гермиона едва не зажмурилась. «Зачем, Рон, зачем ты провоцируешь их? Нам нужна тактика. Их нужно отвлечь или хотя бы оглушить чем-то», — в отчаянии подумала она, оглядываясь вокруг и стараясь не упускать Пожирателей из поля зрения. Они стояли в тихом переулке, который находился довольно далеко от людных мест. Но может, если она закричит, их услышат? И что дальше? Нет. Нет, слишком рискованно. Крик заставит Пожирателей заткнуть её, и тогда дуэль неминуема. А пока они не шевелились, эти несколько секунд ощущались, словно тишина перед взрывной волной за окном. Когда видишь, как облако огненно-красного гриба взбухает в небе как самый страшный и неумолимый фейерверк смерти. Последний фейерверк в жизни. Но пока никто из Пожирателей не успел выкрикнуть заклинания, у неё было несколько секунд, чтобы обдумать возможные варианты. Мнимая безопасность неподвижности, которая окрасится в кровавый, прежде чем Гермиону вместе с её мечтами и планами размажет по стене чужая ненависть. Ненависть ни за что. Она ведь не могла ничего сделать со своей кровью. Это просто кровь. Просто то, кем она являлась. Это даже не её выбор. Все эти хлысты презрения, что она получала с самого первого курса… просто за то, что она какая-то «не такая». За то, что смела быть той, кем не может не быть. Но чёрта с два она сдастся. Если ей суждено умереть сегодня, она заберёт хотя бы нескольких ублюдков с собой. Двое из троих — уже неплохо. Гермиона вновь взглянула на Пожирателей: они стояли слишком далеко от стены, чтобы можно было обрушить ту на них. Слишком далеко друг от друга, чтобы одним заклятием можно было поразить двоих. Возможно, если она отвлечёт одного на себя, Рон справится с другим, а третий? И кого отвлечь? Долохова? — Смотри, Корбан, предатель крови осмелел и смеет поднимать палочку на чистокровных, защищает собой грязное отродье. Не пора ли нам смыть этот позор магического сообщества? Яксли снова промолчал, но сделал шаг вперёд, и Рон выше поднял палочку, к счастью Гермионы, в этот раз не поддавшись на провокацию. Кажется, он тоже просчитывал варианты. Её мозг все ещё лихорадочно соображал, когда она услышала выкрик Долохова: — Инкарцеро! Глаза Гермионы в ужасе расширились. Это было тёмное заклинание. Тёмное и опасное в первую очередь тем, что обездвиженный может снять его с себя только в том случае, если знает участок тела, на который наложено заклинание. Как назло, луч этого заклинания прозрачный, а значит, можно было лишь увидеть, куда была направлена палочка, но Гермиона и этого не смогла сделать: Рон загородил обзор, прикрыв её собой. Судорожный выдох вырвался из неё, когда Рон выставил щит и отбил заклинание. Он был сосредоточен как никогда. Она должна что-то сделать. Гермиона незаметно потянулась к сумке, но Яксли заметил шорох, исходивший с её стороны, и, шепнув что-то, выпустил фиолетовый луч заклинания. Щит поглотил и его, но рука Рона на мгновение дрогнула. Заклинание отнимало его силы. — Орбис! — выкрикнул Рон, направив палочку на Яксли, но тот блокировал заклинание, отступив назад и выставив щит. — Круцио! — услышала Гермиона, и кровь застыла в её жилах. Рон отбивал заклинания, но оба Пожирателя нападали, загоняя их в тупик. Третий же просто приближался к ним. Дым от заклинаний мешал увидеть противников. Гермиона метнулась к сумке, стараясь не упустить шанс достать кинжал. — Сектумсемпра! — выкликнул Рон. Услышав стон за стеной магического тумана, Гермиона понадеялась, что заклинание попало к нужному адресату. Руки предательски тряслись, пока она на ощупь рылась в сумке в надежде выудить оттуда пусть не кинжал, но хотя бы что-то. Тяжёлое дыхание Рона пугало, он задыхался, а время поджимало. Как это часто бывает, секунды словно растягивались, но это не помогало, потому что все её тело деревенело от страха. Она лишь старалась не отвлекать Рона от дуэли. В ушах стучало сердце. Или кровь. Гермиону трясло так сильно, что, казалось, ей никогда не ухватиться на рукоять ножа, даже если случится чудо и она найдёт его в этой, чёрт побери, проклятой сумочке. — Ступефай! Вот он! Чёртов клинок! Руки Гермионы сомкнулись на рукоятке, когда она услышала начало заклинания. — Экспе… Не мгновение ей даже стало легче. Она не стала даже оборачиваться. Обезоруживающее заклинание Рон точно отобьёт. Но уже через секунду она почувствовала дикий жар на спине… — …ллимелиус! О, нет! Нет! Это не обезоруживающее заклинание. Это поджигающее. Жар распространяется по спине. Гермиона наспех стаскивает с себя мантию, стараясь не задеть Рона, не отвлечь его от дуэли. Но огонь пробирается по её свитеру к волосам. Она не может дотянуться до него. Она пытается стянуть мантию с тела, но сумка на поясе сковывает движения, не позволяя избавиться от горящей ткани. Застопорилась. Ни на сантиметр вниз. А жар на спине всё распространяется. Чёрт возьми. Чёрт. Чёрт. У неё есть лишь доля секунды, чтобы решить… Рон или она. Если Гермиона закричит… Мерлин, как же больно. Гермиона сжимает зубы: от боли её трясёт, как в лихорадке. Она закидывает мантию за спину, пытаясь погасить огонь, хотя и прекрасно понимает, что это бесполезно. Магический огонь не погасить так просто. Нужно заклинание. Если она закричит, отвлечёт Рона — шанс на его спасение будет упущен. Если же нет, она, вероятнее всего, сгорит. Но она… Она ведь без палочки… А у Рона такая большая семья. И Молли уже потеряла одного сына. Она не может потерять ещё и Рона. И Гарри. Милый Гарри уже и так натерпелся. Рон поддержит его. Они всегда были близки. Ближе, чем она когда-либо смогла бы быть, наверное. Ее мальчики… В ноздри проникает — намертво оседает в них — тошнотворный запах сожжённых волос. Господи… Клинок в её руке нагревается и едва не выскальзывает рук. Гермиона прижимает предплечье к слезящимся глазам и позволяет себе задушенный всхлип, прежде чем сделать это. Огонь пожирает её плоть, а она не настолько сильная, чтобы дождаться конца дуэли. Она не выдержит. Все, что у неё есть — сейчас. Рон уже отошёл от неё, хоть и по-прежнему рядом. Он уже не нападает, только отбивает заклинания. Гермиона видит, как он устал, а она ранена. Скоро все будет кончено. Сквозь режущую в глазах боль Гермиона старается разглядеть хотя бы одного. «Забрать ублюдков с собой. Хотя бы одного. Забрать с собой». Слева от неё мелькает иссушенная фигура Джагсона, больше похожего на полумёртвого, страдающего от тифа пациента Мунго, чем на кровожадного убийцу, но Гермиона не позволяет себе обманываться. Джагсон так Джагсон. Жаль, не Долохов. Она бы с удовольствием утащила его с собой за тот шрам, что он оставил ей в Отделе Тайн. Догадываясь о её намерениях, Джагсон кричит ей, захлебываясь слюной: — Страх потеряла, грязнокровка? О нет, она его не потеряла — он внутри. Пробирается по её венам, немея и таща её за собой. В момент, когда Гермиона встречается с Джагсоном взглядами, он поднимает палочку, а она, насколько вообще может, крепче сжимает клинок. По привычке она мысленно сосредотачивается на голосе Тонкс, научившей её метать ножи, когда Гермиона решила оставить себе клинок. На память. Словно она когда-либо сможет это забыть. Словно это ей решать, сколько жить. Какая глупая ошибка с её стороны. Такие девочки, как она, редко допускают ошибки. Но если и допускают, они всегда фатальные. Голос Тонкс звучит плавно. «Держать нож нужно так, как будто ты держишь молоток за рукоятку». «Рукоятка ножа лежит в раскрытой ладони, обхватывай четырьмя пальцами». «Большой палец клади на верхушку». «Клинок должен успеть провернуться в воздухе минимум один раз, а лезвие — полтора». Джагсон примерно в двух с половиной метрах, а значит, необходимо завести запястье ещё дальше. За предплечье. Гермиона переносит вес с устойчивой ноги, выпрямляет руку и… кидает. Клинок со свистом рассекает воздух, и ей на секунду кажется, что она видит, как он разрезает реальность, потому что время словно останавливается. «Пожалуйста, попади в цель. Умоляю». Она успевает заметить, как глаза Джагсона расширяются, как его палочка вздрагивает в руке. Следующее, что она видит, переливы изумруда и рубина на рукоятке клинка. Это единственный раз, когда Гермиона думает, как прекрасны драгоценные камни, окрашенные кровью. Этот блеск на секунду замедляет её агонию. Клинок воткнут почти по рукоять в горло Джагсона, оседающего на асфальт. Это стоит Яксли секундной заминки, которую Рон использует, чтобы оглушить его. Если до этого Гермионе казалось, что время тянется, теперь оно взяло своё, потому что с момента, когда Рон направил на неё палочку с водой до момента, когда в его грудь ударил розовый луч, прошло, казалось, меньше мгновения. Или это Гермиона замерла в оцепенении ужаса. Что-то огромное ядовитое и чёрное ширилось в её груди вместе с тем, как исказилось лицо Рона от боли и струйка крови вытекла из уголка его рта. Такое родное и любимое лицо того, кто с нежностью будил её ещё этим утром. Совсем недавно. Когда всё было хорошо. Всего несколько часов назад. Она не могла двинуться. И ни единого звука вокруг. До момента, пока палочка Рона не упала на пол с оглушительным грохотом. Или это сломалась её жизнь? Что-то рухнуло. Что-то, чего не починить. Рон стал оседать, и только в эту секунду Гермиона увидела ещё один луч, летящий в неё. Соберись, Гермиона! Собранность. Сила. Храбрость. То, что было девизом Гермионы Грейнджер, которой она когда-то была. Когда-то. До первого хрипа Рона. Она кидается к палочке. Она ведёт дуэль с Долоховым. Она произносит семь заклинаний. Он попадает в неё инкарцеро. Она попадает в него режущим заклинанием. Она оглушает его. Гермиона кидается к Рону, кашляющему кровью. Падает, разбивая колени об асфальт. Её мантия саваном накрывает его ноги. Видно, как он с трудом пытается подняться, но неотвратимость судьбы придавливает его к сырой земле. Здесь должна лежать она. Грязная, бесполезная. Что она должна делать? Что она может сделать? Что у неё есть? Рон харкает красным. Гермиона пытается стереть кровь, словно, если она сделает это, всё вдруг прекратится. Он встанет и обнимет её. Его волосы будут щекотать ей щеки, когда он наклонится к ней за поцелуем. Она выхватывает палочку и чертит руну, прерывисто пропевая: «Вулнера санентур» — но заклинание не работает. Ещё раз. Ещё. Ничего не помогает. Должно же быть что-то ещё. Тут Рон хватает её за руку. Запястья всё ещё опутаны веревкой связывающего, до крови впивающейся в кожу. Жаль, недостаточно, чтобы полностью перерубить ей вены. Кровь с её запястий смешивается с кровью Рона на руках. Какая ирония. Через пару лет они должны были принести клятву перед алтарем и связать свою кровь. Но они сделали это сейчас. Захлебнулись в крови друг друга. Связаны смертельным исходом. Посмотреть ему в глаза. Посмотреть. Ему. В. Глаза. «Смотри, Гермиона, смотри, что ты сделала. Смотри, что с ним. Ты не смогла его защитить. Теперь смотри». Она поднимает глаза и уже знает, что увидит в них. Прощание. Нет. Конечно, нет. Им же всего восемнадцать. Война закончилась. Больше никто не должен умирать. Всё закончилось. — Всё закончилось, Рон… — Гермио… — он кашляет кровью, от одного вида которой не хочется дышать. Не думать. Не видеть. Не чувствовать. Не существовать. «Смотри. Смотри, что ты сделала». — Гермиона я не чувствую тела… — его бьёт такая крупная дрожь, что Гермиону начинает трясти вместе в ним. Она цепляется негнущимися пальцами за его рукав в тщетной попытке остановить его дрожь. Их дрожь. Мгновение. Их прощание. Грязь, кровь и слёзы смешиваются в смертельный коктейль, утаскивая их обоих в бездну. — Гермиона, я не чувствую своего сердца. Ты чувствуешь моё сердце? — Да, Рон, конечно, я чувствую. Всё будет хорошо, всё будет хорошо, обещаю. — Оно ведь всегда было твоим, знаешь? — его голос затухает до хрипа в конце. Она кивает сквозь слёзы. Он цепляется за её ладонь своей измазанной в крови рукой, которая ещё недавно гладила её по спине и обещала счастливое будущее. Он дрожит, слабеет в предсмертной конвульсии. — Не позволяй этому сломить вас с Гарри, хорошо? И передай всем… — Нет-нет, не говори ничего, — шепчет она, прижимаясь к его лицу и целуя его щеки, лоб, нос. — Мы справимся. Она прижимает руки к его ранам, но они продолжают расползаться под её пальцами, точно красные змеи. — Чёрт, как глупо-то… Я вас так люблю. Я так люблю тебя, Гермиона… Пусть Гарри позаботится о Джинни и, пожалуйста… Ох чёрт, мама… Блять, прости-прости, это сломает Джорджа, не допусти этого, ладно? Никто не должен страдать. Назло ублюдкам вы с Гарри должны… Его прерывает новый приступ кашля, зрачки расширяются. — Гермиона… Господи, ей нужна всего секунда, чтобы она могла что-то придумать, пожалуйста! Им нужна помощь. Помощь! Она не знает, можно ли переносить Рона в Мунго, но у неё нет выбора. Она не может сейчас вызвать патронуса. Не может сама вылечить Рона. Нужно аппарировать вместе с ним в больницу. Закашлявшись, он снова хватает её за руку. Замутнённым взглядом скользит по её лицу, словно запоминая черты. Стекленеющим… это ломает её изнутри. Крик, который она издаёт, ломает ей кости, разрывает лёгкие. Она почти уверена, что вот-вот умрёт вслед за Роном. Асфальт под ними трескается. Со стен падают камни, но Гермиона не видит этого. Не видит, как в расщелину меж землёй падает Джагсон. Не видит, как асфальт горит пламенем. Её мир полыхает. Задыхается. Она задыхается. Крик режет ей горло, режет ей грудь, режет её сердце, её жизнь.

***

Гермиона не хотела открывать глаза, гадая, что пострадало сегодня. Судя по звукам, окно не выбито. И, кажется, постель в порядке. Быть может, комод? Она открыла глаза и осмотрела комнату. Нет, не комод. Горела дверь. Чёрт. Вытянув пальцы, Гермионы вытащила из-под подушки палочку и одним взмахом потушила дверь. Конечно, лучше бы ей потушить ту вручную, не тратя драгоценную магию на это, но слишком накладно было бы идти в ванную, потом тушить водой, потом убирать воду… Хотелось верить, её сил хватит. Тёмная магия истощала её. Она питалась эмоциями. Хорошими, плохими — плевать. Главное — количество. Когда жизнь Гермионы становилась спокойнее, магия влезала в её сны, заботливо вливая в её безвольное тело кошмары о прошлом. Магия забирала у неё счастливые воспоминания, надежды и силы. Её жизнь. Крошила всё это до мелкого стекла и заставляла её глотать, наблюдая за смирённым отчаянием в глазах Гермионы. Потому что она не могла жаловаться, ведь сама это выбрала. Её выбор — её смирение. Никто не рассчитывает на спокойную долгую старость, заводя мантикору. Гермиона не рассчитывала на старость вовсе. По обыкновению она провела кончиками пальцев по шрамам на запястье. Когда она аппарировала в Мунго с Роном, его сердце уже не билось. Так её и нашли медики. Её боль плескалась в жестокой палитре оттенков: алая кровь с запястий капала на рыжие волосы лучшего друга, стекая на выбеленный мраморный пол. Остекленевшие глаза Рональда Уизли больше не смотрели на неё с любовью и обожанием. Его синеющие губы больше не изгибались в доброй улыбке. Не будет больше никаких шуток, никаких неуверенных комплиментов, никакого возмущённого возгласа. Ничего. От Рональда Уизли на свете не осталось ничего, кроме ещё не полученного Ордена Мерлина. Чтобы оттащить Гермиону от Рона потребовалось вызвать Гарри Поттера. Где-то на задворках сознания она помнила, как кричал Гарри, как плакала Джинни. Как колдомедики пытались обработать её раны, не отрывая от Рона, но её состояние сжигало их магию. Как Гарри пытался оттащить её, прижимал к себе её голову, на которой сгорели почти все волосы. Она помнила кровь, слёзы, крики и оглушительное отчаяние. Таким был последний день Гермионы Грейнджер. А на смену пришла она. Гермиона неторопливо прошла в ванную и залезла под душ. Её больше нельзя было называть Гермионой Грейнджер, не так ли? Гермиона Грейнджер не стала бы обращаться к Тёмной магии. Героини войны не планируют чужое убийство. Гриффиндорцы не боятся умереть. Из отражения в зеркале на неё глядела она и не она одновременно. Некогда густая грива теперь была обычными кудрями ассиметричного каре. Девять лет она не отращивала волосы. С того самого дня, когда они все сгорели. Лицо приобрело жёсткость. Черты стали тоньше. Скулы — острее. Да, она повзрослела, но от упрямой всезнайки её отличал, конечно же, взгляд. Тёмные глади её глаз были пронизаны ветрами прожитых потерь, сгоревшими факелами некогда счастливого человека. Поэтому и взгляд её отдавал пеплом, что забивал любой просвет надежды впереди. Гермиона изменилась. Все вокруг твердили, как хорошо она справилась со смертью Рона, с собственным многомесячным выздоровлением. Никто не знал, что она не справилась. Гарри… не понял. Не смог понять. У Гарри была Джинни. Иногда Гермиона позволяла себе думать, что было бы, если бы Гарри и Гермиона помогли друг другу справиться с потерей Рона. Была бы она так уничтожена? Невероятно глупо и совершенно бесплодно рассуждать об этом: она не любила тратить время на прошлое, если это не помогло бы ей избежать ошибок в будущем. Гермиона пригладила давно уже не такие буйные кудри, закрыв правую сторону лица длинной частью каре. Что ж, предстоит непростой день. Сегодня они с Блэком попробуют совершить то, что никто, вероятно, до них не делал. Она надела белую блузку, а сверху — портупею из драконьей кожи, пропитанную заклинаниями щита и способную предохранить владельца от большинства несложных заклинаний. Подумать только, она собирается сделать это с Малфоем. Ну, Блэком. Хотя… разница? Справа на армейский тренчик Гермиона прицепила небольшие украшения — «пути отхода», как она их называла: гладкий, размером с галлеон, шар с розой внутри и маленькую медную книжечку. Два запасных варианта на случай плохого исхода, которые она предусмотрительно носила каждый день. Блэк. Он в чём-то похож на неё. Наверное, он тоже видит в зеркале себя и кого-то другого. Внешне он все тот же. Ну ладно, не совсем тот же. Волосы стали чуть более тёплого оттенка и спадали ему на лоб. Ей показалось, или они вились? Наверное, показалось. Лицо приобрело мужественные черты. Но не настолько приторно правильные, а скорее гармонично-ассиметричные. Абсурд, но так и есть. Но больше всего поразили глаза. Они были… уставшие? Весь его вид являл собой образец какого-то чудовищного спокойствия. Именно это привлекало её. Выжжен он или умиротворён? Она надела удобные чёрные обтягивающие брюки и прицепила ножны к голени, откуда живописно торчал клинок Беллатрисы Блэк, унёсший бесславную жизнь ублюдка Джагсона. Поразительно, как одна и та же вещь может нести в себе леденящий ужас поражения и сладкий восторг победы. Этим ножом Беллатриса вырезала на её предплечье знаменитый шрам-клеймо «гряз-но-кров-ка». Этим ножом убила храброго Добби. И этого, казалось, должно было быть достаточно, чтобы этот нож отвращал Гермиону. Он и отвращал. О, она вздрагивала каждый раз, когда брала клинок в руки. Но бывали моменты, когда её пальцы скользили по созвездиям рубинов и изумрудов, впитавших чистейшую кровь её врага, и Гермионе неудержимо хотелось провести по нему языком, дабы прикоснуться к собственному триумфу. Она покрепче закрепила нож, проверив, чтобы край острия не задевал высокие сапоги на шнуровке: не скользкие, лёгкие и удобные, чтобы бежать, чтобы быть гибкой в дуэли. Поразительно, что Блэк не пытался общаться с ней. Будто нарочно, он избегал разговора. Было ли это продолжением его неприязни, или он настолько одичал? Огрубел? Помудрел? Она усмехнулась. Способен ли он на это? Или это она сейчас идеализировала его в желании разгадать? Одно она знала точно — недооценивать Блэков нельзя. Она научилась этому у безумной Беллатрисы, смелой и хитрой Нарциссы, скрытного Драко и, к её печали, преданного Сириуса. На поясе слева Гермиона застегнула кобуру с палочкой. Проверила, удобно ли доставать ту правой рукой прямым, сабельным хватом. Поправила кобуру точнее и повесила на тренчик слева штык-нож, который умело вытащила обратным хватом. Когда всё было проверено, она потянулась к мантии. Внутренний потайной карман был упакован под зелья первой необходимости. Внешний карман был расширен под бумаги и мелочи, необходимые министру и женщине. Она надела длинные кожаные перчатки, которые закрывали её шрамы на запястьях, как надевала своё одиночество на шрамы своей души. Люди не любят видеть шрамы, неловко отводят глаза, но не могут перестать смотреть. Кто-то даже потирает собственные запястья. Как глубоко они вспороли бы себе грудь, если бы увидели её шрамы внутри? Etiám sanáto vúlnĕre, cícatríx manét. Всё закончилось, но прошло ли? Ежедневный ритуал приносил спокойствие и уверенность. Когда-то давно Гермиона дала себе слово, что впредь будет бдительна каждую минуту и её нельзя будет застать врасплох больше ни-ког-да. Решались эти задачи с помощью пяти взаимосвязанных подсистем: ножи для поражения, портупея-шит для защиты, палочка для управления, зелья для жизнеобеспечения и «пути отхода» в виде артефактов для энергообеспечения. Из зеркала на неё снова глядела новая версия Гермионы Грейнджер. По крайней мере, эта версия была готова к сражениям, к ударам судьбы, к потерям. Эта версия была сильнее, подготовленнее, проще. Пустота проста, не так ли? Полая внутри и полная снаружи — комбинация силы. Гермиона прислушалась к себе, коснулась своей магии — та в ответ слегка кольнула её мягким пламенем в области солнечного сплетения. Страшно не было. С чего бы ей вообще бояться дементора? Она и так практически не чувствовала страха. Разве что перед самим концом. Но это логично, не так ли? Чем ещё, кроме смерти, её можно напугать? Её пытали, резали, мучили, жгли. У неё забрали родителей, любимого, друзей. В ней убили совесть, доброту и надежду. Чем ещё, кроме смерти, её можно напугать? Она грустно усмехнулась. Что ж, дементоры ждут, не так ли?