Врёшь, тебе нравится

«Tutte le strande partono da Roma» — «Все дороги начинаются в Риме / ведут в Рим».

Она знала, что, как только Чарли прибудет в Британию, по её душу явятся два рыжеволосых беса в лице Джорджа и Джинии, и Гермиону, как отъявленную грешницу, утащат прямиком в Ад, то есть в Нору. А была ли принципиальная разница? У Гермионы был прекрасный план из пяти пунктов, почему её не должно быть там, но у Джинни был свой, состоявший из семи пунктов, перебить которые Министр магии Великой Новой Британии была не в состоянии. Она могла бы соврать, что ей срочно нужно быть в Японии или у неё назначена встреча с самой королевой. Могла забаррикадировать дверь и сказать, что у неё был мужчина. Могла наложить заклинание на Джинни, чтобы та забыла, зачем пришла. Могла связать Джорджа его же руками-тянучками. И тем не менее она стояла здесь. В гостиной Норы. В центре семейного кипиша Уизли, Поттеров и ещё нескольких родственников и друзей семьи, имена которых Гермионе каждый раз приходилось судорожно вспоминать, когда к ней обращались. Все вокруг носились, словно рой пчёл. У каждого, казалось, было своё дело, которое им поручили ещё с утра, а Гермиона просто всё пропустила, поэтому и стояла здесь бестолковым болванчиком, пока мужчины что-то обсуждают в гараже Артура, а женщины готовят жаркое. Не то чтобы она не могла пойти на кухню к остальным, но за столько лет Уизли уяснили, что навыки Гермионы по части кулинарии остались где-то на уровне великолепной установки чайника и неповторимого раскладывания печенья по тарелочкам. Незаменимый помощник Гермиона. Однажды Джордж пошутил, что её хозяйственная беспомощность настолько очаровательна, что он бы женился на ней, если бы не боялся умереть голодной смертью. Ха-ха, Джордж, очень смешно. Гермиона, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания, разглядывала стену с колдографиями, не делая ни шага ближе, потому что это была та черта боли, черта потери, переходить которую смерти подобно. Ей ведь даже не нужно видеть эти моменты на колдо: перед ней и так, как в Омуте памяти, проносились воспоминания семейных ужинов, совместных праздников, общая тишина вечерних посиделок. А сейчас она стояла в гостиной Норы. Чужая. Одинокая бывшая невеста погибшего брата. Ничья и никакая. Шорох со стороны отвлёк ее, и в дверях показалась рыжая макушка Перси. Гермиона не была с ним близка, но знала, что в последние годы он старался бывать почаще в Норе, как и все его братья и младшая сестра. Уизли всеми силами отгоняли горе из каждого угла дома, когда-то ассоциировавшегося у них с уютом и тёплом. — Мадам Министр, — он сердито поправил воображаемый галстук и, плюнув на ладонь, зачесал волосы, широко улыбаясь. Что-то защемило в её груди ностальгической тоской. — Брось, Перси, — засмеялась Гермиона, не желая показаться ещё более чужой в этой семье. Ей и так чувствовалось, словно между ней и единственными родными людьми, что у неё остались, было расстояние, не поддающееся измерению. Всё сплошь изо льда и скорби. — Персиваль, я попрошу, — Уизли поднял палец вверх и улыбнулся наигранно важно, и часть льда рассеялась; если уж Перси пытается шутить, ничто в этом мире не может быть статичным. — Ты не могла бы присмотреть за мамой? Она в саду. О, нет. Нет, нет. Что угодно, но только не Молли. Гермиона готова испечь утку, перебрать маггловский телефонный аппарат вместе с Артуром и станцевать на заднем дворе, но только не идти к Молли, нахождение с которой было подобно операции без наркоза. Когда-то Гарри рассказывал, как Дамблдор плакал и умолял его при поиске крестража. Подобная мука была на лице Молли так часто, что не способная ей помочь Гермиона каждый раз словно проходила через Ад. И вот, ей снова это предстоит. Скрепя сердце Гермиона направилась в сад, буквально заставляя себя передвигать ногами на счёт «один-два-три». Ей удалось сделать шесть повторений, прежде чем она заметила маленькую седую Молли на сколотой покошённой скамье, окружённой температурными чарами. Она подсела к Молли, безразлично потирающей большим пальцем облупившуюся краску сиденья, и та подняла на Гермиону взгляд: знакомая заботливая улыбка вновь расцвела на скорбном потухшем лице. — О, Гермиона! Рон не говорил, что ты приедешь, Гарри тоже здесь? Гермиона сглотнула солёный ком боли в горле и кивнула, так и не найдя подходящих слов. — Хорошо, что вы все здесь. Джиневра так переживает из-за своих Ж.А.Б.А, ты не могла бы поговорить с ней? Всё, о чём она говорит — это как здорово будет организовать две свадьбы одновременно. А я хочу для неё лучшего. Она ведь должна для начала окончить школу, ты же понимаешь меня, дорогая? — Молли взяла её ладонь в свою, накрыв высушенной скорбью рукой сверху.       Материнское тепло будто подожгло её вину изнутри. Словно почувствовав это, Молли резко выдохнула, и обе её руки начали дрожать, так и не отпустив ладонь Гермионы. — Мои мальчики… Слёзы никогда не начинаются в глазах — они всегда вытекают из сердца, заполняя лёгкие Гермионы, мешая ей вдохнуть, встают поперёк горла, как самый острый нож. Она не поняла, кто из них двоих всхлипнул, но этот звук, звук последнего всхлипа утопающего, погрузил их обеих в могильные воды общей потери. — Гермиона, это не то, чего он хотел бы для тебя. Не та жизнь, — Молли заговорила быстро, словно боялась вновь провалиться в собственное безумие, слабые руки сжимали ладонь Гермионы так крепко, что она впервые испугалась, что её отпустят, — столько лет прошло, а ты всё в том же переулке. Гермионе и холодно, и горячо, и больно. Она поджала губы, чувствуя, как тёплые проталины слёз ищут путь к её сердцу. Когда она наконец нашла в себе силы посмотреть на Молли, увидела прояснившийся взгляд голубых глаз, таких же, как и глаза того, кого Гермиона не смогла спасти. Того, кто отдал за неё жизнь. За неё — никчёмную и пустую. — Ты должна найти своё счастье в ком-то, как это сделали другие, дорогая. — Простите меня, — Гермиона так часто хотела сказать это ему, и ей кажется, что сказать это хотя бы его глазам лучше, чем молчать десять лет. Больше у неё нет десяти лет. — О, милая, никто никогда тебя не винил, вы делали друг друга счастливыми каждый день, пусть моему мальчику и выпало этих дней так мало, — Молли снова всхлипнула и, крепко сжав её ладонь, поднесла ту к груди Гермионы, — но ты, ты, можешь быть счастлива с кем-то, твоё сердце ещё способно сделать кого-то счастливым, оно достаточно мучилось. Они смотрели друг на друга, не отрывая глаз. — Мы хотим для любимых счастья, Гермиона. А Рон любил тебя. Наверное, ей следовало сказать хоть что-то, но это было не в её силах. Ей хотелось надеяться, что Молли поймёт, как важно для неё это было услышать, хотя бы по тому, как крепко Гермиона сжимала её руку у своей груди. — Мерлин решил, что место моего мальчика в могиле, но не твоё, дорогая. Вам вдвоём больше не по пути. Пришло время выбираться оттуда. Гермиона устало кивнула и улыбнулась Молли как раз в тот момент, когда позади раздался звук энергичных шагов Джинни, которые невозможно спутать с другими. — Мам? Гермиона? Гермиона быстро вытерла слёзы рукавом блузки и откашлялась. — Джинн, мне уже… уже пора, я должна быть … «Где угодно, только не здесь». — …в Министерстве на срочной встрече. Мне очень жаль, передай всем мои извинения. Она аппарировала домой раньше, чем Джинни успела бы привязать её к стулу в гостиной, заставив быть частью семьи, в которой Гермиона уже давно чужая среди своих. Пустой тёмный дом, как сырое подземелье для неспасённой принцессы, окутало тишиной её одиночества, и Гермиона направилась в кабинет. Когда-то эта комната была центром двух её основных чувств: мести и надежды. Она мечтала отомстить ублюдкам и надеялась, что тогда удавка вины позволит ей вздохнуть хотя бы раз перед тем, как Тёмная магия не оставит от неё ничего, кроме нескольких строк на стылом гробовом камне. Но сегодня, войдя в такой знакомый кабинет, Гермиона как никогда почувствовала себя гостем собственного дома. Постояв несколько минут в кабинете, она двинулась к книжному шкафу и взяла с верхней полки книгу с рецептами тёмных зелий. Гермиона призвала ингредиенты в маленькую чёрную сумку, игнорируя гудящие нарывы магии. Не желая находиться там ни секунды дольше, она позволила зелёному пламени перенести её в дом, где теперь обитали её новые чувства: ожидание и интерес. «Паучий тупик» был прочищен, что удивило Гермиону: Блэк и правда подготовил для неё камин, даже не оставив взрывающихся слизней или разъярённых мантикор. Гермиона вышла в той же комнате, где они обсуждали с Блэком артефакт, и неизвестно, что её удивило больше — концентрация магии Драко или то, что он и в самом деле прибрался. У неё вырвался смешок, стоило ей представить его с веником в этой его бархатной мантии с драконом. Магия Блэка действовала на неё интригующе. Вступая в контакт с её силами, та словно сплеталась во что-то сильное. Гермиона чувствовала себя пушистой и игривой, полной сил. Она знала, почему. На глубинном уровне они с Блэком подходили друг другу: магически и …физически. И это имело значение, но не для того, на что они пытались сделать ставку — не на лёгкость взаимодействия, а на силу волшебных элементов. Артефакты, заклинания, любой продукт волшебства тех, чья магия гармонировала, обладал гораздо более мощной силой по сравнению с остальным. Это также могло объяснить и их реакцию друг на друга. Между ними никогда не было равнодушия. В школе они ненавидели друг друга, презирали и мучили. Сейчас же её неудержимо влечёт к нему, его магии и знаниям. Всё то же, что и в школе, лишь полюса сместились. Гермиона не могла в точности судить, что именно Блэк чувствует к ней, но старалась быть объективной. Едва ли он завёл бы тот разговор о её личной жизни, если бы она его не интересовала. Это было открытое послание, а она не была дурой. Пустой, покинутой и безжизненной — да. Но никогда не дурой. И она нравилась ему. Гермиона наконец оглянулась и вспомнила, зачем она сюда пришла. Именно этого она и боялась. Все эти мысли о Малфое-Блэке отвлекали её, а этого нельзя было допускать. Как бы ей подсознательно ни хотелось этого. По её самым пессимистичным предположениям, у неё осталось около четырёх с половиной месяцев, в лучшем случае — месяцев восемь. Но она не учитывала привязку артефакта к её магии. Когда это случится, её время значительно сократится. Но, поскольку сделает она это перед самым Судным днём, всё укладывалось в рамки её плана. Нужно будет только успеть заглянуть в Нору и на Гриммо. И Северус… Впервые ей пришла в голову прекрасная мысль. Она могла бы оставить портрет профессора Блэку, кажется, они неплохо ладят. В любом случае, она подумает об этом позже. Сейчас она должна сосредоточиться на своей части работы. Ей пришлось потратить почти год на то, чтобы узнать состав того Изумрудного зелья, что использовал Волан-де-морт для защиты своего медальона. «Напиток отчаяния» — так его называли в народе. По понятным причинам его ингредиенты не оглашались в учебниках при описании Второй Магической войны, и Гермиона не знала никого, кто бы владел этой информацией. Неизвестно было даже, создал ли его сам Волан-де-морт или кто-то другой, но всё же Гермиона делала ставку на Реддла. Хотя бы из-за названия и цвета. Ещё два с половиной года ей потребовалось, чтобы усовершенствовать рецепт под собственные нужды. Она изменила концентрацию и способ применения, что позволяло «напитать» артефакт им. Она также закольцевала эффект, а потому Яксли и Долохов будут раз за разом проживать самые страшные галлюцинации, сгорая изнутри. Это её устраивало. Правда создание Изумрудного зелья займёт никак не меньше месяца, но оно было едва ли не важнейшим компонентом артефакта, поэтому Гермиона была сосредоточена как никогда. Котёл перед ней уже нагрелся, и яд акромантула забурлил; с особой осторожностью Гермиона добавила желчь броненосца, и смесь покрылась плёнкой, удерживающей ядовитые пары внутри варева. Природа на самом деле продумывала каждую деталь, а волшебство делало это реальным. Каждое заклятие имело цену и контрсилу. Империусу можно было сопротивляться, окклюменция ослабляла Круциатус, и даже самому смертоносному заклятию Авады была противопоставлена сила, превосходящая всё на свете, — любовь. Среди волшебников было распространено понятие соулмейтов, но оно было столь бездоказательно, что это была скорее гипотеза, чем факт. Непреодолимое притяжение, не гаснущее годами, идеальная физическая совместимость, одинаковый интеллектуальный потенциал, проходящие черты характера — вот что отличало соулмейтов. Только Гермиона не понимала, чем соулмейты отличаются от обычных любящих друг друга людей. Она с трудом могла вспомнить чувства к Рону. Поначалу, когда она только начала забывать, ей казалось это предательством. Лишь со временем она поняла, что чувства теряются во мраке лет и печали. Зато боль потери не проходила, не забывалась, годы истрепали её, но она всё ещё разъедала Гермиону, как зелье на дне котла. Она знала из маггловской психологии, что это нормально: отрицательные эмоции оставляют больший след в памяти, чем положительные, и, возможно, потому она так и цеплялась за свою ненависть. Месть не позволяла забыть о том, что у неё отняли. Гермиона подняла четыре цветка аконита, которые казались нелепо-яркими среди затхлой серости этого дома, но она не обманывалась — такой аконит, растущий в горах, продуваемых всеми ветрами, был чудовищно опасен в сочетании с ядом акромантула. Зелье медленно поглотило фиолетовые цветы, и, когда Гермиона сделала два шага назад, из котла повалил едкий зеленоватый туман. Именно в этот момент из камина, загоревшегося тем же цветом, вышел герой её недавних мыслей. Блэк даже не пытался сделать вид, что удивлён её присутствием. Она полагала, что он узнал об этом в ту же секунду, как она пересекла каминную решетку в его «Тупике». Они уставились друг на друга. В последний раз Гермиона видела Блэка в его кабинете две недели назад. Сквозь зелёный туман он казался символично поцелованным смертью. Но она знала, что это не так. Именно за своей левой рукой она чувствовала могильный холод, тянущий её, зовущий к её лучшей подруге — Хозяйке Последнего Вдоха. Она так долго бегала от неё, чтобы однажды сдаться и признать, что дороги каждого из них ведут вовсе не в Рим, а к тому самому моменту, когда прожитые годы столкнут тебя в могилу. Поразительно, как мир мог вмещать столько граней, размывая их все. Зелёный цвет — цвет смерти, цвет глаз её лучшего друга, цвет первой травы — весеннего начала, цвет яда. Но чёрный, чёрный принадлежал Блэку. Он был, как всегда, собой — мантия, выдержка, осанка, костюм, Мерлин, он, наверное, и спит в этом костюме. Когда-то в школе, на первых курсах, они с Гарри и Роном шутили, что у Малфоя наверняка подушка с отверстием посередине, специально для его причёски, чтобы ни один драгоценнейший волосок не оказался помят. Сейчас же наоборот его прическа «контролируемого беспорядка» вызывала совершенно иные ассоциации с постелью, которые Гермиона совершенно точно не должна обдумывать! Даже забавно, что теперь её волосы уложены более аккуратно, чем у него. Жизнь всё расставила по своим местам. Ей всегда казалось, что они разные полюса, он — минус, а она, разумеется, плюс. Вот только это она планирует убить двух человек, пусть и Пожирателей, но всё же человек, а Блэк уже много лет обезвреживает опасные жилища чистокровных фанатиков, которые Министерство затем преображает в больницы, сиротские дома, библиотеки и учебные корпуса. Так что их полюса сместились, а значит, в этом мире возможно практически всё. — Я так и знал, что портрет Снейпа ты заказала из-за неразделенной любви к профессору. Гермиона моргнула. — Что? — Иначе я не могу объяснить, как ты получала почти такие же высокие оценки, как я, но позволила яду акромантула тебя одурманить. Это вот она издала этот звук вроде смеха и возмущённого фырканья? Господи, да что с ней в конце концов происходит? Это же Малфой-Блэк и его знаменитая манера общения. Судя по тому, как он общался с Забини, все эти издёвки для него что-то вроде «добрый день, как твоё самочувствие?». — Я не одурманена, Блэк! — То есть ты постоянно коротаешь дни в бестолковом оцепенении, глядя на мужчин? Я подам тебе свежую оригинальную идею совершенно бесплатно — попробуй расходовать своё время на что-то более полезное. — Мерлин, как ты только сам себя выносишь… — пробормотала Гермиона, уже наполовину не вслушиваясь в его ехидные речи. Блэк наклонился над зельем, держась на безопасном расстоянии и почти мгновенно выдал: — Экстракт болиголова добавляла? — Нет, сегодня ещё рано, завтра после полуночи, — по крайней мере, Блэк был компетентным негодяем, — кажется, я знаю, почему ты решил всё-таки работать, никаких запасов галлеонов не хватит, чтобы возместить моральный ущерб тем, кому приходится иметь, несомненно, травмирующий опыт общения с тобой. Она заметила улыбку Блэка, который обернулся к ней и упёрся бёдрами в стол, как недавно сделала она в его кабинете. Расстояние между ними стало катастрофически небольшим, и Гермиона почувствовала потоки его магии, ласкающие, казалось, даже её волосы. Интересно, что чувствовал он от соприкосновения с её магией? — Знаешь об этом не понаслышке, Грейнджер, а? — она практически ждала, что он подмигнёт ей, настолько эта фраза звучала игриво, — но не переживай за моё искупление, каждая минута рядом с тобой, я уверен, окупает все мои грехи. — В таком случае, придётся тебе провести рядом со мной остаток твоей жалкой жизни, — она закатила глаза. — Очень нетривиальный способ сделать предложение, Грейнджер, но мне надо подумать, хочу ли я умереть таким молодым. Она почти что-то сказала в ответ, прежде чем до неё дошёл смысл сказанного. Весь этот весёлый диалог так расслабил её, так упорядочил её одиночество по дальним полкам души, что оно уже не прошивало её насквозь. И это позволяло ей забыть о том, что именно она умрёт такой молодой. В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь постукиванием Блэка палочкой по своему бедру. Вдруг он посмотрел в потолок и совершенно незаинтересованно спросил: — Не жаль будет оставлять пост? Гермионе даже не нужно было спрашивать, как он догадался, что она оставит свой пост. Она недооценила Блэка, он был умнее, чем она думала, да и в целом отличался от себя прежнего как Маркус Флинт от Флёр Делакур. — Я сделала всё, что хотела и могла для Новой Магической Британии. Магглорожденные теперь могут занимать места, а чистокровные уже не опасаются за свою магию. — Ну, теперь у нас у всех равные права, это верно. Только вот мало кто позволит себе создать смертельный артефакт. Так что кто-то всё же равнее, — в голове Блэка не было насмешки, лишь сухая констатация факта, и как раз это злило больше всего. За его словами была правда, как он её видел, но чёрт возьми, он не знал, как дорого ей обойдётся этот артефакт. Она не намеревалась убегать, она бы никогда не поступила так. Она не трусиха. — Я не собиралась злоупотреблять своим положением, Блэк! Артефакт не повлияет на жизнь мирного населения, он нужен мне для справедливого суда над теми, кто его не получил. Ещё в Хогвартсе я боролась за равные права для всех, и, когда я пришла к власти, правильно внесла изменения в устаревшие и прогнившие политические системы. Я освободила тех, кто даже не знал, что он в рабстве. Что может быть хуже гнёта врожденного, смиренного? — Значит, это ты решаешь, что правильно, а что нет? Ты решаешь, кто заслуживает наказания и как их наказать? — Блэк смотрел на неё суровым взглядом настолько холодным, что, когда по старому замазанному дешёвой краской окну пополз иней, она без сомнений решила, что это из-за грозового фронта его взгляда. Но нет — всего лишь её магия выбивалась из-под её контроля. — Я решаю не за всех! Народ выбрал меня, как думаешь, почему? Потому что я — не больше, чем инструмент их воли. И при всём этом я… — Да брось, Грейнджер, у большинства людей нет никакой воли! Всё, что волнует их — новости «Пророка» и обсуждение квиддича в понедельник на нелюбимой работе. Воля есть у тех, у кого есть власть. Также, как и судьба даётся только слабым, сильные выбирают свой путь сами. Министр магии управляет простым людом, а не они им, во что бы тебе не хотелось верить своим гриффиндорским сердечком. Ты выбираешь курс страны, а архивный чиновник, когда-то отдавший за тебя голос, свято верит, что власть в руках у народа. Но всё, что у него в руках, — кружка сливочного пива по выходным или вялый член на колдо из «Развратной ведьмы»? — Не смей так говорить! Все эти люди, все те, кого ты так искренне презираешь, — имеют свои мечты и планы. Они надеются, что кошмар десятилетней давности не повторится. И да, ты прав, возможно, всё, что они могут сделать, — выбрать себе министра магии, но поверь, порой сделать выбор, даже небольшой, — настоящий подвиг, когда ты боишься. Тебе ли не знать, Драко. Воздух между ними вибрирует и прежде, чем Гермиона успевает осознать, что вывела из общего частное и впервые назвала его по имени, она чувствует его руку на своём горле. На секунду ей кажется, что она нащупала какую-то болевую точку, и вот сейчас он её задушит, но его губы обрушиваются на неё, как холодное цунами на задыхающийся в жаре песок. Что-то ошеломляюще раскованное происходит с ними двумя, пока она не поворачивается к нему половиной корпуса, но Блэк по-прежнему держит её за горло, притягивая к своим губам, касаясь языком её губ, проводя по ряду ровных зубов, скользя глубже. И это глубже отдаётся дрожью по всему телу. Гермиона закрывает глаза, но не может перестать думать о том, что он целует её. Блэк целует её. Ей нестерпимо важно коснуться его волос, Гермиона протягивает к ним руку, но Драко отталкивает её. Что? Почему? Ей нельзя касаться его? Это отрезвляет её на какое-то мгновение, заставляя прочувствовать всю гамму эмоций: стыд от содеянного, греховное возбуждение и недоумение. Конечно, Блэк сейчас, как и она сама, думает, зачем же он поцеловал её? Она разозлила его, это ясно, возможно, даже задела что-то важное. Теперь же, когда ледяное осознание снимает с них горящую мантию страсти, он будет язвить в своей манере. И его ехидство — последнее, что она может допустить в этот слишком напряжённый день. Она просто извинится перед ним и скажет, что всё это просто нелепое наслоение эмоционального стресса и удобной ситуации. Да, именно так она и поступит. Не успевает Гермиона собраться с мыслями и вернуть себе былое спокойствие, как что-то мелькает в глазах Блэка, больше похоже на смирение или согласие, и её спина касается стеллажа с зельями, а губы Блэка снова касаются её, отключая сознание. Она наконец притрагивается к его волосам и, чёрт, это пронзает её и хочется показать ему, как он раздражает её своим несоответствием прочному образу, годами хранившемуся в её голове. Как он вызывает в её магии искры, но вместе с тем дарит спокойствие и неподдельный интерес впервые за столько лет. Стоит его поцелуям сместиться, Гермиона дёргает его за волосы и чувствует рык где-то в районе своей щеки, когда Блэк поднимает руку с её шеи к щеке, так аккуратно и нежно, словно знает, как сильно она покалечена. Надави и сломается. Но он не знает, потому что его рука касается её кудрей на затылке, собирая, как она сделала с ним, и это заставляет её захлебнуться в собственном возбуждении. Гермиона чувствует его беспорядочные поцелуи где-то на скуле, в противовес его грубой хватке на её волосах. Его губы нежные, он прикусывает её подбородок, но снова целует укус и всё, чего ей хочется — забыться сейчас в этом мареве совместного желания и совместимой магии. Где-то на задворках сознания она слышит, как звенят склянки с зельями от потоков их магии, но, как только она пытается пошевелиться и коснуться его, слышит его грубый голос где-то в волосах: — Не двигайся, — грубо бросает он, и она замирает, хотя всё, чего она хочет, — снять с него эти раздражающие чёрные вещи и коснуться его, ощутить тепло его кожи и силу объятий. Его руки касаются её талии, очерчивая её рёбра и спину, но Блэк словно дразнит, не приближаясь к её груди, лишь слегка касаясь её то тут, то там, будоража и разжигая в ней нетерпение. Блэк грубо сжимает её талию одной рукой, позволяя другой подниматься поглаживанием к ложбинке груди. И в этот момент что-то неудержимое молится внутри неё на его прикосновения, взрываясь потоком возбуждения. Это потрясающе. Он полностью управляет процессом, заставляя её вспыхивать изнутри. Нет, не изнутри. Вспыхивает не только внутри, чёрт побери. Снаружи! Её магия реагирует на опасность мгновенно, и ей льстит, что Блэк настолько повяз в их поцелуе, что не замечает тумана, заполняющего комнату. — Твою мать, — сквозь зубы прошипел Блэк. Гермиона не понимает, о чём он. Осматриваясь, она замечает ядовитые пары, выпущенные разбившейся склянкой, что пала жертвой их страсти. Одним движением палочки она накладывает купол на едкий дым, устраняя опасность. Блэк встряхивает мантию, как заводная танцовщица кабаре, и Гермионе хочется истерично рассмеяться от этого нелепого сравнения, которое, несомненно, вызвано поцелуем, выбившем из неё весь дух. Но в одно мгновение она замечает истончающуюся на глазах ткань мантии и брюк, и ногу Драко, почти полностью от колена до стопы покрытую кровью и стягивающуюся кожу, изъеденную ядовитыми парами. — Блэк, тебе нужна помощь, немедленно аппарируй в Мунго. Гермиона видит, как Блэк сжимает зубы и покачивается, держась за стену. Весь его вид выдаёт собой растерянность, что совсем не вяжется к его обычному образу. С ужасом Гермиона понимает, что ногу разъедает прямо на её глазах. Когда она уже готова схватить его и перенести в больницу самостоятельно, он отстёгивает один из своих «сувениров» с цепи и выливает на ногу. Горький запах выдаёт в этой зеленовато-коричневой жидкости бадьян, и Гермиона на секунду успокаивается. Конечно, бадьян не способен вылечить ногу, но способен замедлить распространение яда. Нужно на законодательном уровне запретить нормальным мужчинам к ней приближаться. Чёрная вдова — и та, кажется, милосерднее Гермионы, она хотя бы успевает взять от самца желаемое до того, как причинить ему вред. Блэк наконец поднимает на неё глаза и хрипло — то ли возбуждения, то ли от боли — произносит: — Продолжим позже. Она кивает в онемении, пока Блэк, призвав палочку, аппарирует. Гермиона устало опускается на старое кресло у книжного стеллажа. Что они только что сделали? Вопрос повисает в воздухе, пока потоки их магии всё ещё раскачивают тусклые занавески закрашенного окна.