Врёшь, тебе нравится

Felicitātem ingentem anĭmus ingens decet — Великому духом подобает большое счастье.

Её не мучали кошмары вот уже несколько ночей, но привыкшая к ним, как люди привыкают к колыбельной матери или отцовскому поцелую на ночь, Гермиона ждала свои ужасы и даже в их отсутствие просыпалась в пять утра. Она ворочалась около сорока минут, прежде чем сдалась и поднялась с тяжёлой постели. В отличие от хогвартской кровати, эта не влекла и не зазывала — каждый раз отпускала Гермиону пожить несколько часов и терпеливо ждала, пока та вернётся в стылые железные объятия собственных воспоминаний. Звук её босых ног, топающих на кухню, сливался с барабанящим в окна дождём, идеально сочетаясь с полумраком пасмурного утра. Горячий чай не обжигал, а согревал Гермиону, которая стояла у окна, вслушиваясь сквозь открытую форточку в шёпот промокшей листвы. Силясь вспомнить хотя бы одно солнечное утро, Гермиона перебирала в памяти тысячи дней, когда она с чашкой чая смотрела в серо-зелёный жизненный сумрак. Она бы всерьёз подумала, что кто-то наколдовал ей дождливое окно, если бы её магия не чувствовала любое вмешательство, а значит, здесь просто всегда было так… серо и промозгло. Или Гермиона просто не замечала солнечных дней? Как давно она перестала замечать такие мелочи жизни? Ей некого было винить в пустоте и одиночестве, она сама выбрала этот путь. Жалуйте и не жалуйтесь. И она не жаловалась. Просто каждое такое утро, как сегодня, она хотела оказаться на Гриммо или даже в Норе, но не здесь. Не в этом её чужом доме. Именно поэтому Гермиона Грейнджер проводила на работе время с раннего утра до позднего вечера. Легко быть успешной, когда тебя никто нигде не ждёт. Она надела белую блузку и чёрный офисный костюм, как делала каждое пасмурное утро. Строгая одежда всегда придавала ей уверенности: будто нашёптывала на ухо, что ей говорить и делать, чтобы было правильно. Так, как надо. Хотя, возможно, дело снова в погоде. Люди даже не замечают, насколько метеозависимы. В непогоду им редко свойственно одеваться в яркие цвета, они всё больше кутаются в чёрно-белые одежды, отдавая предпочтение горячему кофе, мрачной музыке и шарфам. Редкий жёлтый зонт мелькал среди сотен чёрных, как яркое неудобное недоразумение. Только кто-то действительно смелый мог бродить с желтым зонтом. Гермиона же, как и тысячи ей подобных, куталась в чёрный шарф и с надеждой заглядывала в тёплые кофейни, продолжая хмуро и завистливо мечтать о другой жизни, раз за разом избегая магазинов с яркими зонтами. Аппарировав напрямую к себе в кабинет, Гермиона покачнулась из-за судороги и вцепилась в стол. Сняв защиту с кабинета, она открыла дверь, чтобы не пропустить возвращение Гестии, и принялась за работу. Этот рабочий день был точно такой же, как и тысячи предшествующих ему: несколько аудиенций, несколько новых законопроектов, одно непростое дело Аврората, разбор пары запросов на таможню и одна международная конференция, которая пройдёт в скором времени в Новой Британии. Всё это сопровождалось ехидными комментариями портрета Снейпа и ёмкими замечаниями Гестии. И если с последней Гермиона обязана была мириться, то комментарии профессора вызывали неизменно только два желания: передразнить его как следует или вовсе поджечь портрет Адским Пламенем. «Этот бездарь ещё заседает? Должно быть, он просто прирос к собственному стулу. Проверьте, мисс Грейнджер». «Просто удивительно, что какая-то палочка откликнулась на него. С таким же успехом он мог бы махать обычной веткой. Разницы в результате не было бы, можете мне поверить». «Назвать его идиотом, значит, смертельно оскорбить всех идиотов мира». Когда-то в Хогвартсе Гермиона думала, что Снейп даром, что язвителен, как сам чёрт, хотя бы немногословен. Но после того, как его портрет водрузили в её кабинете, она поняла, как горько ошиблась на счёт последнего его качества. И все-таки он скрашивал её будни своим ехидством. Снейп практически никогда не говорил с ней о действительно личных вещах, однако часто пускался в воспоминания о незначительных деталях собственной жизни. Иногда ей даже казалось, он пытается поддержать её в своей особой манере. Вот и сейчас он разделял её раздражение по поводу грядущей встречи. Чем скорее приближалась беседа со Златобородом, тем более напряжённой становилась Гермиона. Он был главным гоблином Новой Британии, выбранным представителями собственной расы по новому Закону «О равных правах волшебников и живых существ иных рас», разработкой которого Гермиона занималась лично. Из всех магических рас, с кем ей приходилось иметь дело, гоблины были самыми сложными. Поначалу они приняли Закон «О равенстве» со снисходительным смирением, и были, пожалуй, единственными, кто не хотел признаваться равными волшебникам, считая себя выше тех во всех отношениях. Впервые Златобород пришёл к ней по просьбе самой Гермионы, которая считала своим долгом наладить контакт министра магии с каждым представителем расы. Гоблин сразу дал понять, что они согласились на этот закон исключительно в своих собственных интересах, но коренным образом менять свой уклад жизни не намерены. Гермиона была готова к подобному и, разумеется, приняла это. К чему Гермиона не была готова, так это к огромному свитку, который принёс ей Златобород на следующую встречу. Свиток содержал четыре тысячи шестьсот пятнадцать позиций гоблинской работы, включая в себя ювелирные украшения, артефакты и даже небезызвестный меч Годрика Гриффиндора, которые расчётливые существа потребовали вернуть своей расе. И все эти утомительные тщетные набеги Златобород совершал с таким похвальным постоянством, что у Гермионы начинался зуд под кожей, стоило ей увидеть его имя среди тех, кому назначено. Она предпочитала ставить его последним, потому что никогда не знала, будет ли их разговор коротко оскорбительным или утомительно уничижительным. Сразу после таких встреч она позволяла себе выпивать ровно один бокал вина, откинувшись в кресле и размышляя о собственных идеалистических наклонностях, которые и привели её к Закону «О равенстве», а тот, в свою очередь, к этому… кошмарно настойчивому гоблину. После третьей встречи Гермиона предположила, что его визиты — карма за то, что когда-то она ограбила Гринготтс. После десятой — она всерьёз задумалась, не было ли в её роду живодёров. После двадцатой встречи она в этом уверилась. Несомненно, были. Стук в дверь, словно гонг на ринге, дал ей понять, что бой начат, но уставшая за день, за неделю, за жизнь Гермиона прикрыла глаза и дала себе передышку в пару секунд, пока не услышала шаги вразвалочку и скрип кресла напротив. Златобород был, как и все гоблины, невысок, с длинной бородой, кончик которой выглядывал из прорези на последней пуговице пиджака, разъезжающегося на добротном пузе. — Госпожа министр, рад встрече, — сказал гоблин сухо, даже не поднимая головы, и открыл портфель. Мерлин, нет, пощади. Поимей Мерлин хоть каплю совести, на свет не явился бы очередной пергамент со списком вещиц гоблинской работы, которые, по мнению гоблинов, должны вернуться первообладателям. — Я взял на себя труд составить новый список, с учётом прошлых разногласий и, учитывая обстоятельства, вычеркнул некоторые позиции. Гермиона перевела взгляд на свиток, нервно отматывая его до конечного пункта. — Четыре тысячи шестьсот одиннадцать? — спросила она, какой-то наивной частью себя надеясь, что это глупая шутка. — Именно, госпожа министр, мы убрали четыре позиции, которые не могут быть возвращены, а именно — диадему Кандиды Когтевран, медальон Салазара Слизерина, кольцо с рубинами и изумрудами и ожерелье с русалочьими слезами, — строго проговорил гоблин, не сводя с неё взгляда, в котором на поверхности плавали нетерпение и презрение в равной степени. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Златобород. Вы надеетесь вернуть все изделия, созданные гоблинами за все тысячелетия, которые были куплены волшебниками, либо получены в качестве контрибуции после трёх восстаний? — Всё так, госпожа министр, я уже говорил вам, что вещь, купленная у гоблина, навсегда остаётся гоблинской, — Златобород пригладил свою бороду, хмуро поджимая губы, — мы даём волшебникам в аренду наши прекрасные изделия, поскольку сами волшебники не в состоянии сделать что-то столь великолепное и ценное, поэтому мы и хотим… — Мистер Златобород, я прекрасно помню, что вы говорили в прошлый раз и во все разы до этого — к сожалению, — но эти вещи обладают исключительной ценностью для волшебников и, поскольку в магическом мире покупка предмета означает приобретение права собственности на него, мы никак не можем вернуть вам изделия, — Гермиона старалась быть дружелюбной, однако её терпение, подобно пуговице, трещащей на пузе гоблина, держалось из последних сил. Усталость и злость постепенно заполняли нутро: она ненавидела проводить время без пользы. Подобные разговоры Гермиона вела уже сотню раз, и каждый был ещё длиннее и бессмысленней, чем предыдущий. Гоблин напротив неё сощурился, будто где-то за спиной Гермионы хранила все четыре тысячи изделий и не отдавала ему их из детской прихоти. — В таком случае, это лишь проблема волшебников, поскольку изделия изготовлены гоблинами, они принадлежат гоблинам, и лишь мы диктуем правила пользования ими. Мы, а не волшебники, — Златобород нервно поёрзал, будто сам этот разговор был ему неприятен, хотя Гермиона дала бы на отсечение меченую руку, что он получает истинное удовольствие, насилуя её мозг уже четыре года кряду. Внезапно дверь в её кабинет открылась. Поскольку Гермиона не услышала стук, она заранее догадывалась, какой хам мог себе позволить такое. Блэк приоткрыл дверь, входя сразу, даже не потрудившись взглянуть на посетителя, всё его внимание было сосредоточено на её лице, которое, Гермиона могла поклясться, выражало нечто среднее между мучительной болью и заразительным гневом. Впрочем, возможно, она преувеличивала. Возможно, она видела то, чего не было. Но по утрам вместе с ножом и артефактами, она надевала броню из драконьей кожи и окклюменционных стен, которые служили защитой разума, а не тела. Поэтому пустота взгляда Блэка её не обманула. Ещё кое-что общее между ними. Несколько мгновений понадобилось Блэку, чтобы рассеянно — «что, тебе тоже плохо спалось этой ночью?» — кивнуть в пустоту и закрыть за собой дверь с той стороны. Зачем он приходил? Из-за кольца или из-за произошедшего? Гоблин сдержанно откашлялся, вновь привлекая её внимание к абсурдному разговору. — Господин Шестнадцатый, аренда изделий не то же самое, что покупка, к тому же, некоторые магические артефакты обладают относительной волей и сами выбирают себе местоположение, как, например, известный меч Годрика Гриффиндора. — Это исключение! — взревел Златобород, подрывая терпение Гермионы. — Которые тоже стоит учитывать, — улыбнулась она так мягко, как позволял её гнев. Кто-то должен будет возместить ей невероятные усилия, которые она прилагала, чтобы не думать о визите Блэка и ещё более невероятные усилия, чтобы не убить Златоборода. — Госпожа министр, ваша основная стратегия политики гласит, что все существа…. Мерзкий кричащий звук прервал гоблина на полуслове, и хотя сигнал тревоги никогда не предупреждал о хорошем, какой-то частью Гермиона была ему благодарна. Аварийный режим был включён на полную мощность, судя по строям звуков за стеной. Гермиона уже собиралась выходить из кабинета, когда в приёмную ворвался Гарри с тремя крепкими аврорами. — Почему включили сигнал тревоги? — Гермиона всячески старалась прощупать местность на опасную магию, но паника работников с неконтролируемым волшебством сбивала её ощущения. — Что-то в Отделе Тайн, кажется, опасный артефакт, нужно эвакуировать ближайшие этажи. Гермиона направилась в коридор, когда почувствовала руку Гарри на предплечье: — Аппарируй немедленно, Гермиона, — звук начинал нервировать, оглушая. — Что? Ты с ума сошёл? Я должна контролировать эвакуацию! Как он вообще мог подумать, что она может бросить их всех здесь в такой ситуации. Он ведь так хорошо её знает. Как никто другой. Вокруг неё носились работники, стремясь поскорее выйти в безопасный мир, даже Златобород с поразительной скоростью покидал Министерство, не забывая при этом крепко прижимать к себе портфель со свитком. — Ты — министр магии, Гермиона, главный человек в этой стране, твоя безопасность — моя работа, вот, бери авроров, я сам займусь эвакуацией, а ты… — Я разберусь, Поттер. Ну конечно, куда без Блэка. Он вошёл в приемную так спокойно, будто сигнал тревоги, звучавший как крик умирающего феникса, совсем его не беспокоил. — Что значит, «ты разберёшься»? — сказала Гермиона, прежде чем вихрь совместной аппарации закрутил её вместе с ледяными серыми глазами. Зелёное марево накрыло её с головой и прежде, чем её зрение успело сфокусироваться, она уже поняла, где они. Они в лесу. Запахи хвойных деревьев, мокрой после дождя травы и свободы она бы не спутала ни с чем после года, проведённого в бегах по лесам Британии. Она давно не была в лесу, вот только… — Какого драккла, Малфой? — выкрик в спину даже не заставил того вздрогнуть. Он продвигался вперёд, не оглядываясь, лишь отрывочно бросил ей: — Блэк. Вот уж нет. Сейчас он вёл себя как Малфой. Типичный Малфой с его самодурством. Она бы устроила ему Ад на земле, но ей нужно было вернуться в Министерство. С Блэком она ещё успеет разобраться — болезненно, крайне-крайне болезненно. Но позже. Взмах палочкой, но, к удивлению Гермионы, её не затянуло в аппарацию. Она сосредоточилась сильнее. Новая попытка ни к чему не привела — она по-прежнему стояла на месте. Антиаппарационный барьер в лесу? Тогда как Блэк перенёс её сюда? — Ты не сможешь аппарировать без меня, а я пока никуда не собираюсь, — негромко сказал ей он, присаживаясь на корточки и что-то рассматривая в траве. Какого чёрта происходит? Почему она здесь? Почему он её не пускает? Раздражение от встречи с гоблином подпитывалось нетерпением и непониманием. Её магия начинала выходить из-под контроля: травинки вокруг неё вяли в тёмном дыму. «Спокойно, Гермиона. Вдох-выдох. Спокойно». — Почему я не могу аппарировать? — вот так, голос уверенный и спокойный, всё можно выяснить разговором. — Потому что я хочу, чтобы ты осталась. — Это не ответ, — сказала Гермиона, анализируя свои возможности. — Жаль, потому что ничего другого ты не получишь. Она не может аппарировать, быть может, волшебство здесь не действовало в принципе? Сомнительно, конечно, но проверить стоило. Оглянувшись вокруг, Гермиона приметила, что она стоит на сырой земле, почти вполовину утонув в траве каблуками шпилек. Взмах — и её туфли превратились в высокие полусапожки, которые хоть и совсем не гармонировали с её костюмом, но гораздо лучше подходили для лесных прогулок. Магия работала. Гермиона подняла взгляд на Блэка, но он, не обращая на неё внимания, сосредоточенно раздвигал пальцами травинки, будто что-то искал. — Этот лес относится к моей территории, и ты не уйдёшь, пока я не позволю, — что-то в том, как он это сказал, пустило строй мурашек по телу Гермионы и, к своему стыду, она почувствовала всплеск возбуждения. Нелепица какая. У неё там в Министерстве ЧП, а он тут траву рассматривает. — Мне нужно вернуться в Министерство, там идёт эвакуация. Что-то случилось в Отделе Тайн. Это важно, Блэк! Она могла бы поклясться, что уголок его рта дрогнул, прежде чем он произнёс: — Артефакт уже ликвидирован, а эвакуация приостановлена, мадам министр. Несколько мгновений понадобилось Гермионе, чтобы до неё дошло. — Блэк, скажи, что это сделал не ты. В ответ она получает лишь молчание. И оно не виноватое, как хотела бы Гермиона, а… насмешливое? — Это ты сделал? Ты включил сигнализацию! — Гермиона топает за уходящим в махровую чащу Блэком так, что под ногами раздаётся мерзкий чавкающий звук ботинок, — тысячи людей впали в панику, рабочие дела простаивают, день сорван, ты хоть понимаешь, что наделал?! Он идёт, не останавливаясь, как будто её здесь нет, и это становится последней каплей. — Немедленно остановись, Блэк! — кричит она, наколдовывая перед ним стену. Но стоит ей приблизиться к нему, как Драко хватает её за запястье, притягивая к себе. Между ними остаётся всего несколько сантиметров, и тишина повисает предвкушением. Блэк смотрит ей в глаза, но словно что-то вспоминает и делает шаг назад. — Прекрати это дерьмо, Грейнджер! Я дал тебе возможность остановиться и прожить один вечер. Какого чёрта тебя тянет назад? Гермиона с трудом понимает, что Блэк имеет в виду. Дело и в том, что он говорит, и в том, как он это делает, а ещё… ещё в том, как прижимается к ней. — Повтори. Его взгляд скользит по ней, но, кажется, что-то отрезвляет его, и Блэк отступает. — Ты не дура, чтобы не понять с первого раза, а я не один из твоих мальчиков, чтобы тебя слушаться. Не будь Гермиона так растеряна и озадачена, она бы с удовольствием поспорила с ним, но желание узнать о случившемся перевешивает всё. — Почему ты сделал это? — Потому что ты выглядела так, будто ещё немного и гоблинам понадобился новый представитель, а Поттеру пришлось бы очень быстро оформлять неофициальный портключ в отдалённые места. Он сделал это, чтобы спасти её от неприятного разговора? Тысячи человек в панике покидали Министерство, а Отдел Тайн перекрыт из-за артефакта … Артефакт! Ну конечно! Что стоит Разрушителю артефактов включить тревогу в своём отделе… Что это, чёрт возьми, за выходки? Ничуть не лучше тех глупых перформансов, что Фред и Джордж регулярно устраивали в школьных коридорах на потеху толпе студентов.       Включить тревогу в своём отделе — подростковая дурость и идиотия в крайней степени. Гениальнейший в своей простоте план. И всё это для того, чтобы вызволить Гермиону из кабинета? — Только поэтому? — это было бы слишком добродушно для такого человека, как Блэк. Благородство слизеринца, пусть и бывшего? Едва ли. Поэтому Гермиона подходит ближе и всматривается в его глаза. — Ещё нам нужно собрать оставшиеся ингредиенты для Изумрудного зелья. Если я не ошибаюсь, тебе осталось добавить свежий болотный аир, а его лучше собирать перед закатом Луны в третьей фазе. Гермиона смотрит в небо и подсчитывает день, принимая его правоту. Она бы не забыла об этом, где-то в её календаре есть этот пункт; через пару дней, она уверена. Но она стоит в этом лесу и не знает, что ей делать. Она никогда не была в подобной ситуации. Она никогда не оказывалась должной слизеринцу. Никто никогда не делал для неё что-то подобное. Обычно она решала за других — никто не решал за неё. И это было… необычно. Не понимая в точности, как именно ей поступить, Гермиона всё же решает не торопиться с действиями, а главное — с выводами. Блэк переместил её в лес, изъявив желание собрать с ней ингредиенты для зелья, хотя подобное и не входило в их договоренность. Значит, либо он торопится завершить их работу, либо хочет помочь ей? Помочь ей. Даже звучит глупо. В любом случае, сделал он это в своей манере. Гермиона хочет возмутиться, отчитать его так, как это умела делать Макгонагалл, чтобы затем развернуться и уйти, но что-то удерживает её. Какое-то давно забытое чувство, ещё с Хогвартса. Она тянется к воспоминаниям, перебирая их, как старые родительские фотографии, с нежностью повторяя диалоги из воспоминаний, смакуя пережитые эмоции. И вот оно! Она натыкается на то самое чувство — возбуждённое адреналином предвкушение от нарушения правил. От чего-то несвойственного хорошей девочке Гермионе. Нельзя было проходить в запретную секцию, нельзя было бродить ночью по замку, нельзя было организовывать ОД, как и нельзя было прогуливаться в лесу с Блэком, когда в Министерстве искусственная паника. Но, Мерлин, как это будоражит её. И впервые это даже не её идея. Не то чтобы это её не устраивает. Совсем наоборот. Оказаться в центре безумия — почему бы и нет. Гермиона трансформирует свой костюм в удобные обтягивающие брюки и кофту, а мантию — в накидку с капюшоном, чтобы та не мешалась ей, но закрывала от мокрых капель, срывающихся с дрожащей листвы. — Просто чтобы ты знал, это очень безответственный и непрофессиональный поступок. — Что, занесёшь этот, не побоюсь этого слова, «проступок» в моё личное дело? — Пока обойдёмся устным предупреждением. Да, она любительница приключений, но она также и Гермиона Грейнджер, и если он думает, что избежит её осуждения, то зря «ставил на красное», у неё для него большой запас поучительных лекций. — Так или иначе, не стоит благодарности. Ни одна система безопасности не устоит против тупости собственных сотрудников. Суховато, весьма в стиле Блэка. Неужели он со всеми так скуп на разговоры? Она мало знает о его окружении, но Забини, приходивший к нему на работу, был просто как неумолкающая утренняя птичка, убить которую легче, чем простить. Теодор тоже весьма болтлив, хоть и всегда по делу. Ладно, почти всегда по делу. А Блэка будто подменили. Или он только с ней такой? Драко выпрямляется и подходит к ней, на его лице выражение упрямого раздражения, будто он уже сам жалеет, что взял её. Она ведь даже ещё ничего не сказала ему! — Ты много думаешь, засоряешь магический фон, пачкаешь мысли. Нельзя собирать растения в таком состоянии. Ты не можешь этого не знать. Она знает. Знает, но его присутствие настолько отвлекающе непривычно, что ей даже в голову не пришло усмирить свои мысли, которые бились в голове, как пикси в банке. Но Блэк прав: у них дело. Гермиона снова оглядывается по сторонам и впервые замечает, в каком прекрасном месте она оказалась. После года странствий по пустошам и лесам, Гермионе казалось, что она «была ближе к природе» даже больше, чем было отмерено, но вот она здесь, и это чудесно. Хотя, говоря начистоту, Гермиона надеется, что в следующий раз, когда ей вновь придётся быть настолько «ближе к природе», её гроб уже будут опускать в большую яму. Лес кажется живым и цветущим, несмотря на позднее лето. Он будто где-то успел набрать красок, чтобы раскинуться перед ней яркой палитрой именно здесь и сейчас. Особый лесной шорох, слышащийся тут и там, успокаивает, как прохладный ветер. Блэк ступает дальше, пробираясь по неровной тропе, огибая длинные худые деревья, тянувшиеся вверх. Иногда предзакатное солнце «золотого часа» ловит его белоснежные волосы, поджигая их сиянием вечернего дня. Глядя на эту картину, Гермиона не может отвести глаз, не может двинуться, не может вернуться к себе той, коей была до этой минуты. Кажется, что-то незримо смещается в ней, ощутимо, но безболезненно. И это «что-то» наполняет смыслом и это место, и этот день, и её саму. «Расслабиться. Очиститься. Отпустить», — три золотых правила, с первого курса вбитых в детские умы мадам Спраут. С тёплой улыбкой Гермиона вспоминает полноватого добродушного профессора, подскакивающую при малейших шорохах, но ласковую и заботливую с любым, даже самым опасным и ядовитым растением. Гермиона вспоминает, как Спраут невероятно проворно присаживается у кромки Запретного леса и глубоко дышит: «Веды говорили, что, приходя за растением, нужно оставлять позади все тревоги. Если вы хотите, чтобы растение работало с вами в паре, то должны быть чисты от других дел. Не пачкайте природу своими печалями». Гермиона смотрит под ноги и шепчет: «Не пачкайте природу своими печалями». Она ступает вглубь изумрудного лесного города, ближе к суглинистой почве и тенистому оврагу. Помимо болотного аира, который ищет Блэк, ей нужен ещё и вороний глаз четырёхлистный, который любит прятаться в тени. Гермиона видит, как закатное солнце скачет по папоротным листьям, играясь с искрящимися в воздухе пылинками и подставляет лучам лицо. Тёплое, словно прикосновение пальцев, солнце касается её век, раздражая ресницы. Она давно не была так счастлива и спокойна. Суета каждого дня осталась за границами леса, а она здесь — разделяет гармонию жизни, и прямо сейчас, в эту секунду, Гермионе кажется, что весь мир внутри неё, а она сама — в каждой частичке мира. Улыбаясь, Гермиона надевает перчатки, которые всегда носит с собой, и, опустившись на колени, раздвигает маленький кустарник, росший в тени, и в нос ударяет свежий травяной запах. «Пахнет вкуснее, чем слышно», — так всегда говорила её мама после дождя, а Гермиона смеялась над бессмысленностью фразы. Как же мама была права. Продвигаясь дальше, Гермиона замечает, как течёт жизнь в каждом создании, как дождевые капли ласкают лепестки и как воздух заботится о коре деревьев. — Аир у меня, — говорит Блэк слишком близко от неё. Ближе, чем, ей показалось изначально. Она лишь кивает, не желая неволить его разговорами, если ему не хочется. Наконец Гермиона видит вороний глаз — небольшое травянистое растение с цветком на верхушке стебля. Она приближается к листьям, рассматривая, проверяя мутовку из четырёх крест-накрест расположенных почти сидячих овальных листьев. Это оно, сомнений быть не может. Растение чуть меньше, чем в учебнике по Травологии, но идеально подходящее. Гермиона выбирает то, на котором самая большая и сочная ягода. Ей нужна именно она. Кажется безумием, что эта маленькая, чёрная и блестящая бусина может быть настолько опасной. Гермиона наколдовывает маленький стазисный сосуд и помещает туда ягоду. Она выпрямляется, невербально очищая перчатки и видит, как Блэк щурится на солнце, но не отходит, а ровно, как она сама десять минут назад, играется с солнечными лучами, пробивающимися через листву. И он прекрасен. Она замирает, когда их взгляды встречаются. — Прогуляемся? Гермиона не отвечает, а просто кивает, и волнистые волосы ударяют её по щекам. Возможно, они делают так каждый раз, но именно сейчас она чувствует каждое движение ветра на своей коже и каждый шорох вокруг. И дело не в «постоянной бдительности», а в полном единении. И ей кажется, что здесь, рядом с ней, не могло быть никого кроме Блэка. Настолько гармонично он смотрится в её счастье этого дня. Они идут молча, неспешно преследуя уходящий вечер, пока тихий голос Блэка не заставляет её поднять голову: — Почему ты делаешь это с собой? Ей сразу хочется закрыть все окна и двери распахнутой души, проветриваемой этим чудным мгновением, но она останавливается. Гермиона не пускает никого, но Блэк не похож на того, кто станет сокрушаться о старой Гермионе, которую предпочитают видеть все её друзья вместо той, кем она стала. — У меня только этот путь. И он снова молчит. Понравился ему этот ответ или нет, она здесь не для того, чтобы нравиться ему. — Это чушь. Всполох гнева опаляет её грудную клетку, но она возвращает себе спокойствие, наблюдая за высокими деревьями. — Уже слишком поздно что-то менять. — Никогда не поздно сделать выбор, если выбираешь себя, Грейнджер, — он смотрит на неё, и в его взгляде она читает рассказ о нём. Он и правда слишком поздно принял верную сторону, но даже этот выбор сохранил ему жизнь. Судя по всему, он об этом не жалеет, раз взял фамилию матери. — Почему Блэк, а не Малфой? Пенёк под ним обнят мхом, и трансфигурированные ботинки Блэка касаются земли мыском, поднимая маленькие рыхлые взрывы. То же самое, должно быть, она сделала с ним сейчас, иначе почему он молчит. Но Гермиона его не торопит, он не ответит ей, это понятно, но попробовать стоило. — Нарцисса тоже поменяла фамилию? — спрашивает Гермиона, потому что ей кажется, что это могло быть решением оставшихся членов семьи — откреститься от прошлого. — Нет, она по-прежнему Малфой. — Давно ты поменял фамилию? — она не помнит, когда услышала об этом в первый раз, слишком погружённая в своё горе, она не жила, а существовала несколько послевоенных лет, не желая слушать ни о ком. — Сразу после суда, — отвечает Драко, и Гермиона подсчитывает. Люциуса «поцеловали» спустя полгода после войны, после всех военных заседаний по всем Пожирателям. Получается, Драко стал Блэком, когда его отец был ещё жив. Сделал ли он это ему назло? Вполне вероятно. Драко решился на это один, значит, и причины были связаны только с ним. Но что-то подсказывает ей, в этом выборе много было Люциуса. Если смена фамилии была попыткой покрыть обиду, нанесённую отцом, неудивительно, что он идёт рядом с ней, разговаривая на такие личные темы. Но вот они здесь, в этом живом месте. Вместе. Гермиона не может вспомнить, был ли у неё подобный день после смерти Рона. — Спасибо. Блэк внезапно останавливается, а Гермиона спотыкается, не успевая сориентироваться в пространстве. Но джентльмен Блэк и не думает подхватить её, а лишь усмехается, и это злит её сильнее, чем следовало. — Мог бы и помочь, — сухо бросает она. — Ты только что благодарила, а сейчас упрекаешь. — Я разносторонняя личность, — они не отводят взгляд друг от друга, и в лесу будто становится тише. Блэк подходит ближе, но именно она касается его первой — проводит кончиками пальцев по его скуле, спускаясь к губам дрожащими пальцами. Ей слегка волнительно, но не стеснительно и не страшно. Потому что десять лет назад она пережила войну. Девять лет назад похоронила жениха. Восемь лет назад встала на путь мести. И ни одного года не была счастлива. Тем не менее, её потряхивает от волнения. И прежде, чем он прикасается к ней, она слышит у самых губ: — Не бойся. Felicitātem ingentem anĭmus ingens decet. Их поцелуй не похож на первый, он наполнен утешением и нежностью, которые никогда не просыпались в них прежде. Конечно, её целовали, некоторые поцелуи были даже слаще. Как сладкая вата, красивая и манящая, но это всё равно не более, чем жжёный сахар. Вкус этого поцелуя сравним с восходом солнца на Западе — что-то совершенно противоестественное, но прекрасное настолько, что ты знаешь — как раньше уже никогда не будет. Она цепляется за его куртку, притягивая его к себе ближе, и Блэк подчиняется, гладит её по волосам, и этот жест рождает в ней новую порцию нежности. Они ещё немного касаются друг друга губами, когда поцелуй заканчивается, и Гермиона видит в его глазах отражение собственных эмоций — наслаждение, гармонию, смирение. Это кажется ей таким глупым, она никогда не считала, что глаза могут что-то рассказать. За поцелуй можно отдать жизнь, а секс может что-то изменить. Но ей почти тридцать, и она достаточно взрослая и зацелованная, чтобы признать — Гермиона Грейнджер чертовски ошибалась. Этот поцелуй стоил всего. Поэтому она закрывает глаза, позволяя им обоим падать спиной в пропасть.