Врёшь, тебе нравится

Requiescat in pace! (R. I. P.).- Пусть покоится в мире! (Латинская надгробная надпись).

Когда у Гарри выпадал лёгкий день на работе, что бывало нечасто, он не тёрся в курилке, как делали другие, и даже не аппарировал домой, чтобы побыть со своей большой семьёй. Хотя каждый человек в Новой Британии знал, что превыше всего Герой магического мира ценит свою семью, чаще всего Гарри предпочитал ошиваться в Отделе магических игр и спорта, летая в их мастерской, или торчать в буфете, с упоением наедая утраченные в процессе «нервной работы» калории. На фоне этого Гермиона никак не могла понять, почему друг торчит у неё в кабинете уже битых полчаса, с восхищением поглядывая на портрет бывшего профессора, и перекладывает её вещи с места на место. Гермиона была всегда ему рада, но подобная праздность вызывала в ней неудержимый зуд возмущения. Гарри вертел палочку между пальцев и разговаривал, казалось, сам с собой: — Думаю, Джеймсу подойдёт Дурмстранг, хотя я всё ещё не уверен, что хочу, чтобы мои дети учились не в Хогвартсе. Но там гораздо больше шансов, что никто не будет спускать ему с рук его поведение. В противном случае, быть беде. Он слишком похож на деда, в честь которого был назван. С портрета послышалось фырканье. — Дурмстранг, конечно, отличная школа, но почему не Ильверморни? — Гермиона слишком закопалась в бумагах, но её любви хватало, чтобы быть внимательной к другу. — Дисциплина, Гермиона. Недавно он окрасил волосы Альбуса в голубой цвет, мы с Джинни до сих пор не вывели его полностью. Джеймсу нужна дис-цип-ли-на, — по слогам выговорил друг. — До этого, конечно, ещё несколько лет, но мы уже задумываемся всерьёз. К тому же, в Дурмстранге за ним сможет приглядывать Виктор. Кстати, как ему новый пост? Гермиона напряглась, внутренне не готовая к этому разговору. — Скучает по квиддичу, но школа под его руководством станет гораздо лучше, это все понимают, — она надеялась, что тема умрёт в зачатке, но смерть всегда обходила Гарри Поттера стороной. — Так вы общаетесь? Он в порядке? — осторожно задал вопрос друг. Буквы на пергаменте стали появляться медленнее, с большим нажимом. — Полагаю, у него всё в порядке, и нет, Гарри, мы не общаемся. Уже некоторое время. Молчание в кабинете было слишком говорящим. — Ты уверена, что не… — Да, Гарри, я уверена. Виктор знал с самого начала, что мне не нужны отношения. — Да, но ты могла бы… — Гарри! — Я же не говорю, что ты обязана принять его предложение, но хотя бы попробовать начать отношения было бы неплохо, — всё это выглядело как давно запланированная ежемесячная акция по укрощению строптивой Грейнджер. — Виктору нужна другая женщина. Не такая, как я. «Не проклятая, разобранная по кускам, убитая войной». — Ты самая лучшая женщина в моей жизни, Гермиона, — она подняла на него глаза со снисходительной улыбкой, — если бы я не был так безумно влюблён в Джинни, то… Друг замялся, и она засмеялась. — Прекрати, Гарри, молю тебя. Просто удивительно, что Джинни ещё умудряется ревновать тебя с твоими-то навыками покорения женщин. — Я так плох, да? — друг почесал затылок, полуулыбаясь. — Просто кошмарен. Как жеманная старая дева, которая на чаепитии заводит светский разговор с незнакомцем. Атмосфера в кабинете снова потеплела, будто и не было давящего разговора, но молчание растягивалось, как на Прокрустовом ложе. — Мне не нравится то, что ты делаешь со своей жизнью. Годрик, только не снова. — А мне не нравится, когда кто-то берёт на себя роль свахи и лезет в мою жизнь. Что будем делать с этим? — Жизнь? Гермиона наконец посмотрела на него. Наверное, её взгляд был таким измученным и болезненным, что Гарри снял очки и стал протирать их краем мантии, как делал всегда, когда уставал или мучился мыслями. — После войны ты не живешь жизнь, Гермиона. После Рона… никто из нас не прежний. Но ты… ты просто… Где ты?       Она невольно закатила глаза. Ну да, ну да.       «Где ты? Кто ты? Что ты? Зачем ты?» — годы идут, а риторика не меняется. Достали уже. — Я здесь. Просто моя жизнь не похожа на вашу. Я нашла себя в работе, а ты в семье, чем же это плохо? — Ты не нашла себя! — Гарри вскочил. — Ты словно всё ещё злишься на всех, всё ещё переживаешь то, что было. Я тоже переживаю, не думай, что это не так. Но, Гермиона, прошло десять лет. Мне так жаль, что это отразилось на тебе сильнее, чем на других, — голос друга стал глуше, — но я не знаю, как изменить это. Не знаю, как тебе помочь. Гарри и его неистрепавшийся с годами «синдром спасателя». Злость и раздражение, было вспыхнувшие внутри, потухли. Как рукой сняло. Гермиона не могла видеть Гарри таким поникшим. Это выворачивало её душу. — Я делала, что должна, и ты тоже. Но… Но сейчас мне тридцать, и я понимаю, что кто-то другой, любой, кому не было одиннадцать, как нам, тоже «был должен», понимаешь? Руки Гермионы затряслись, и она сжала их, наблюдая, как ногти оставляют белые лунки на коже. — Джеймсу скоро восемь, Гарри, а нам было одиннадцать лет, когда нас втолкнули в войну. Рядом с нами были взрослые, опытные дуэлянты и волшебники, которые выставили школьников на первую фронтовую линию. Это неправильно. Так было неправильно. Гермиона вновь искала утешение у любимого окна. Что-то тревожное копошилось в её груди, потягиваясь дрожью к пальцам. — Где был Дамблдор, когда мы в нём так нуждались? Почему Макгонагалл никогда не бросалась вслед, когда мы предупреждали её об опасности? Почему Министерство, учителя и Орден толком не пытались помочь нам? Почему в роковые часы мы всегда были одни? Она глядела на заколдованное окно, надеясь высмотреть признаки волнений в безмятежной небесной глади. Так нелепо и по-детски. Какая разница, какая на улице погода? Они не в классическом романе, где природа передаёт эмоции героя, не так ли? Люди приходят в этот мир в грозу и уходят под пение птиц. Они лишь слабое дуновение ветра в потоке вечности. Маленькое ничто со своими смешными планами. — Ты думаешь, я не задаюсь теми же вопросами, Гермиона? Засыпая, не фантазирую себе, что бы было, будь живы Тонкс и Люпин? Будь жив Фред, или Рон? Какую профессию выбрал бы Колин? Знаешь, что я чувствую? Что это я убил их всех, что я не спас… — он затих, но у Гермионы не было сил его утешать. Раньше она кинулась бы к нему, обняла, поцеловала в растрёпанные волосы, но сейчас она стояла, скованная собственной болью. Так далеко их разговор ещё не заходил. Гарри тоже было плохо. И это… утешало? Боже, она чудовище. Просто монстр. Она не заслуживает таких друзей, раз ей становилось легче от того, что Гарри разделяет её душевные стенания. — А теперь ещё ты! — Гермиона вздрогнула от выкрика друга. — Ты! Я знаю, что ты делаешь что-то… ты заберёшь себя у меня, не так ли? Думаешь, я дурак? Думаешь, я не чувствую? Все эти десять лет ты делала всё, чтобы мы поверили в то, что ты в порядке. Но вот тебе, блять, новость, Гермиона, никто не верит! Мы все видим, что ты уходишь! Гермиона задрожала в ужасе от осознания. Она застыла, не в силах повернуться. Врать ему в глаза — не то же самое, что отвечать «я в порядке» на все вопросы. Судя по звукам за спиной, Гарри метался по кабинету. — Не делай этого. Не поступай так со мной. Ты — моя семья, моя сестра, я не могу потерять ещё и тебя! Гермиона молчала. Что она могла сказать? Он прав. Она эгоистка. Эта месть была её отдушиной. Её и немного Джорджа. Она так мечтала избавиться от вины и боли, что, казалось, боль других от её потери — лишь издержки её выбора. Но вот, он здесь — её самый близкий друг. Он живой, и ему плохо. И он молит её одуматься. Она не может с ним так поступить, правда? Она не заставит Гарри пережить ещё одну потерю. Он и так многое потерял. — Гермиона, Рон был слишком большим ударом. Не поступай так со мной, я прошу тебя. Если с тобой случится что-то… Ты не понимаешь, да? — Я понимаю, Гарри. Она наконец повернулась, чтобы увидеть, как он судорожно вздыхает и поднимает голову наверх, закрывая глаза. Где-то в глубине её души расцвела предательская радость: ей казалось, что брак и дети сделали её для Гарри фигурой второстепенной. Но вот, спустя много лет, она видит, что он всё тот же. Её Гарри. Не муж Джинни, не отец шкодливых Поттеров, не глава Аврората, а её лучший друг. Она найдёт другой путь. Она могла бы прожить с этой тьмой ещё несколько десятков лет, если бы не расходовала бездумно магическую энергию, не изматывалась эмоционально, если бы кто-то другой подпитывал её магическое ядро. Кто-то другой… У неё есть путь. Она попробует. Хотя бы ради того, чтобы Гарри больше никогда не смотрел не неё так. Гарри подошёл к ней и крепко прижал к себе, и впервые удавка горечи будто слегка расслабилась на её шее, когда она ощутила тепло их дружбы в этом маленьком прикосновении. Вот только смутное предчувствие нарастало с каждой минутой, словно кто-то окунул утро в тревогу, и та не желала отпускать её. Магия Гермионы была спокойна, а значит, никого смертельно опасного рядом не было. Быть может, ей просто нужно отдохнуть? Вчера она ворочалась полночи с мыслями о том, как её жизнь внезапно изменилась, стоило ей снова встретить Блэка. Гермиона обняла Гарри: он прав, всё в прошлом, она научится жить с этим. Но стоило ей повернуться к другу, чтобы сказать это, как рядом вырос белый шар света, нервно подергиваясь в воздухе. Тревожное чувство, не отпускавшее её все утро, засвербело в солнечном сплетении, стоило светящемуся комочку превратиться в прекрасную гнедую после взмаха руки Гарри. Патронус Джинни звенящем от слёз голосе надрывно выкрикнул: — Гарри, мама, она… Тишина кабинета оглушала, казалось, выдох Джинни был слышен не только в каждом уголке здания, но и на другом конце страны. Гермиона переглянулась с Гарри, и они моментально отскочили друг от друга. Оба, по привычке, схватились за палочки, скорее, чтобы просто успокоить себя, нежели по другой причине. Как дети хватаются за ногу родителей при встрече с незнакомцем, они хватались за волшебные палочки в любой непростой ситуации. Потому что у Гермионы не было семьи больше, а у Гарри не было никогда, только Молли, и она… Ладно, на это не было времени: ситуация чрезвычайная. Гермиона взмахнула палочкой, и патронус тут же исчез. Она схватила Гарри за грудки, встряхнула и напомнила, чтобы он передал свои обязанности заместителю, прежде чем они покинут Министерство. Друг кивнул, смотря на неё замутнённым взглядом, и, договорившись встретиться с ней здесь же через десять минут, вышел, не прощаясь. Гермиона проследовала за ним, стараясь держать в уме список неотложных поручений для Гестии, заталкивая подальше все воспоминания тёплых вечеров в Норе. Стуча по чёрным брюкам палочкой, она вышла в собственную приемную и остановилась перед Гестией; проговорила той поручения, передав полномочия Нотту. Удостоверившись в том, что помощница всё записала, Гермиона вернулась в собственный кабинет и смогла наконец отпустить. Голову. Палочку. Себя. Она скатилась по двери, не отрывая взгляда от кончика туфель. Шорох мантии казался ей единственным звуком во Вселенной. Проводя по щекам, Гермиона почти понадеялась увидеть слёзы, которые, конечно же, не проступили. И от этого плакать захотелось только сильнее. Как она пойдёт туда? Как будет смотреть в глаза всем Уизли? Рон погиб из-за неё, а следом за ним ушла Молли — сердце семьи. Как ей быть там, зная, что она, пусть косвенно, но виновата в её смерти? — Мисс Грейнджер? Тихий голос бывшего профессора, по идее, должен был встряхнуть её, но всё, что она почувствовалась — зияющую мазутную пустоту, пачкающую и затягивающую. — Не надо, — всё, на что хватило её сил. — В этом нет вашей вины, как и в смерти мистера Уизли. Должно быть, Снейп повторял ей это в сотый раз, но, если бы это помогало, она бы вернула кольцо в семью, она бы, возможно, вышла замуж и завела ребёнка; она бы не плакала по ночам, не сжигала внутренности Тёмной магией, но всё, что она делала, — медленно уходила от них. С каждым днём приближаясь к чёрной завесе. Впервые ей захотелось иметь какую-то вредную привычку, чтобы отвлечься от разъедающей тоски, но она не курила и не имела под рукой алкоголя. Гермиона сидела у двери и не могла заставить себя встать на ноги. Почему всегда кажется, что если не шевелиться, не оборачиваться, то не увидишь, как твоего любимого сбила машина? Если не брать трубку от незнакомого номера, не услышишь скорбных песнопений? Если не открывать дверь, смерть не придёт? То печаль, в которой она топится сейчас, не станет больше, не будет выливаться за края. Конечно, это не так. Люди, делящие с тобой боль, по идее, должны быть тебе поддержкой, но муки множат муки. Она, глупая, решила, что у неё есть шанс жить нормальной жизнью? Что Гарри поможет ей выбраться, разобьёт страшную стену, за которой стоит она. Но вот она — реальность. Вселенная напомнила ей, что прошлое никогда не уходит бесследно. Что её грехи тянутся за ней, и будут горбить её к земле, пока она не упадёт окончательно, не имея сил встать. Будущее не для неё. Взгляд её переместился к яркому окну, за которым умиротворенно плыли облака. Это заколдованное окно было так непохоже на то, настоящее, в её тёмном омертвевшем доме, за которым почти всегда была плачущая гроза. И эти два окна были точной аллегорией её жизни.

***

Видеть заплаканное лицо Джинни, которая была так привязана к матери, видеть блестящие глаза Гарри за стёклами очков, видеть Артура, который не отводит глаз от гроба Молли — это самое худшее. Неправда, что в кругу семьи легче. Печаль, как язва, расползается по стоящим вокруг человека, олитворявшего целый мир для кого-то, для целой семьи. Много ли стоит жизнь человека? Гермионе хотелось бы думать, что да. Молли, подарившая жизнь своим детям, ставшая самым главным человеком в жизни Артура. Молли — матерь всех обездоленных и потерянных. Для неё жизнь никогда не имела чётких границ. Она не делила детей на своих и чужих. Не таила зла и жила просто. Для неё мир был простым, и такую же простую заботу она несла другим. Она несла любовь. Пока Билл говорил прощальные слова, Гермиона размышляла о том, что чувствуют остальные. Она смотрела на Артура и думала, скажет ли он хоть что-то? Артур был бледен и ссутулен так сильно, и ей казалось, что его колени вот-вот подкосятся и он упадёт прямо на гроб. Нет более страшного зрелища, чем человек, потерявший большую часть своей души. Если теория о соулмейтах верна, Артур и Молли — главное тому доказательство. Она видела, как он, незаметно для других, тянется дрожащими пальцами к застывшему лицу жены, но она молчит. Молчит. Молчит. Молли, которая никогда не оставляла страждущих в беде, молчит. Больше никогда. Ни единого слова. Только тишина. Гермиона не могла отвести взгляда от надписи на надгробии «Requiescat in pace». Это казалось ей бесчеловечным — всего три слова должны сопровождать дух в последний путь. Три слова против целой жизни. Внезапно Артур поднял взгляд на Гермиону, и этого взгляда ей хватило, чтобы осознать: только они двое могут понять каково это — похоронить любимого человека, которого ты не сумел спасти, не сумел оградить от ужасов мира. Теперь Артур тоже. Тоже за стеной. Вместе с ней. Перед ней промелькнули события последних дней. Артур обнимает холодеющую Молли, гладит её по седым волосам и шепчет: — Молли, милая… Молли. Молли, — он укачивает её, как дитя, прижимая к себе её безвольные руки, не позволяя тем терять силу, зажимая те между их телами, пытаясь передать своё тепло. Все дети Уизли смотрят на это, и только Билл решается войти в комнату и увести Артура. Билл касается плеча и негромко басит: — Пап. Но Артур отшатывается, не выпуская из рук Молли, и Гермиона впервые слышит, как он рычит: — Уйди! Билл пытается подойти ближе, но рык Артура останавливает его. — Уйди! — кричит он, и когда за Биллом захлопывается дверь, все они слышат вой, от которого леденеет сердце.

***

Потеря любимого человека — это удар молнии. Не знаешь, жив ли ты ещё сам. Каждая поверхность гостиной Норы была покрыта утратой. Гермиона сидела на диване, рядом с плачущей Джинни и вспоминала об их школьных годах. Как они тогда были счастливы, хоть даже и не догадывались об этом. Когда Билл вошёл в комнату с волшебным говорящим свёртком, все затихли. Гермиона так часто была на похоронах, но никогда не слышала магического завещания, потому что людям свойственно думать, что смерть — это не про них, что-то далёкое и чужое. Молли, похоже, знала, что её ждёт впереди. Её сердце просто остановилось, будто устало стучать в своей несчастной тишине. По крайней мере, ей не было больно. Стоило Биллу опуститься на подлокотник дивана, как по Норе поплыл уставший, родной голос матери семейства. Почувствовав, как Джинни начала мелко дрожать, Гермиона обняла её за плечи, притянув к себе, и принялась поглаживать по волосам. Голос Молли звучал, словно она стояла перед ними в своём цветастом платье и фартуке, смахивая огненные локоны рукой, испачканной в муке. «Смерть — всегда горе. Но, к счастью, жизнь умеет ей сопротивляться. Вы все составляли счастье каждого моего дня, но, если вы слушаете это письмо, значит, эти дни закончились. Я не хотела бы, чтобы мой любимый дом был наполнен печалью. Её и так было достаточно в нашей жизни, и потому первым моим наставлением будет вернуть жизнь в Нору. Дорогой мой Артур, ты — любовь всей моей жизни, и я бы не изменила ни секунды того, что судьба подарила нам, потому что ты всегда был рядом, я не хочу, чтобы ты плакал и тосковал по мне, потому что наша любовь не закончилась, где бы я ни была, я бесконечно люблю тебя и детей, просто больше меня нет рядом. Но у тебя всё ещё есть семья, дети и внуки, которым нужен отец и дедушка. Поэтому не смей отчаиваться. Не смей отчаиваться, Артур Уизли!» Гермиона не смогла заставить себя посмотреть на Артура, поэтому, опустив глаза, лишь рассеянно разглядывала витиеватый узор на ковре. «Мой первенец Билл, знаешь ли ты, как мы с отцом гордимся тобой?..» Гермиона услышала его шумный вздох и заставила себя отвлечься. Эти послания слишком личные, чтобы она позволила себе их слушать. «Мой храбрый Чарли…» «Мой особенный Перси…» «Мой лучик смеха Джордж…» «Моя долгожданная дочь Джинни…» «Мой храбрый сын Гарри…» Гермиона подняла голову на стоящего в углу Гарри, который упирался лбом в окно, не глядя ни на кого. «Моя одинокая дочь Гермиона…» Гермиона смотрела на парящий пергамент, медленно раскачивающийся в абсолютной тишине, и разрывалась от потребности услышать последние наставления Молли и острого желания аппарировать, чтобы никто не увидел, что с ней сделают эти слова. Но они все были здесь. И она должна была проявить уважение ко всем, к Молли, в первую очередь. «Ты была такой храброй с самого начала, такой сильной, никогда не жаловалась на то, какая горькая судьба тебе выпала. Это и влекло моего мальчика к тебе. Ты так сияла с самого первого дня, когда я увидела тебя, что тебе не могла быть дарована иная роль, чем нести свет. Но ты знаешь, под ногами несущего фонарь всегда темно. Ты так долго живешь в темноте, и я не могу видеть это. Ты погасла много лет назад, но я знаю, что свет в тебе. Свет всегда будет в тебе. Я прошу тебя отпустить прошлое, простить себя и мир, который так немилосердно отнимал всё, что тебе дорого. Не бойся пробовать, милая, из-за страха потерять кого-то снова, ты потеряла себя. В память обо мне и моём мальчике, найди свой свет, найди и свети так ярко, чтобы ослеплять, как ты ослепляла раньше». Гермиона задышала снова, наполняя лёгкие спасительным кислородом, и каждый глоток воздуха, будто волна, накрывал её кружащуюся голову, а письмо продолжало: «Мое нездоровое положение тяготило вас, я знаю, не смейте утверждать обратное, и хотя сейчас вам кажется, что лучше так, чем окончательное всё, вы неправы. Я также знаю, что вам кажется, словно безумие — это болезнь, которая может заразить и вас, это не так. Я долго была с вами, моими детьми здесь, и теперь у каждого из вас есть кто-то рядом, но там у Фреда и Рона никого нет, и я нужна им. И Мерлин решил, что пришло моё время быть там с ними. Но я всё ещё ваша мать и надеюсь, что вы будете достойными людьми, какими мы с Артуром воспитывали вас. И прошу вас, бывайте чаще в Норе, пусть дом снова наполнится смехом, как когда-то раньше. Не знаю, как принято заканчивать такие письма, так что я просто скажу, что горжусь вами всеми». Письмо повисло в воздухе вместе со звенящей тишиной, которая полнилась незримым облегчением и отголосками боли. Услышать что-то подобное от того, кто ушёл навсегда, — подарок, и Гермиона намерена была ценить его каждую секунду. Молли не ушла в небытие, и пусть её сердце навсегда остановилось, она сделала это так, чтобы её уход стал новым утром, а не затянувшейся ночью. Гермиона хотела бы сделать также, и второй раз за день с момента планирования Судного Дня, она испытывала сомнения. Имеет ли она право уйти тоже? Каким невероятным ударом это будет для Гарри, Джинни, Джорджа, Артура… Да даже Тео. Все они едва-едва смирятся с потерей Молли, как придёт пора снова прощаться. На этот раз — с Гермионой. Кислота сомнений разъедала её решимость постепенно, подкидывая картинки возможного будущего. Она могла бы так много сделать для Новой Британии, могла бы попытать счастья с кем-то, возможно даже с… нет. Нет. Нельзя думать о нём, нельзя позволять себе подобное. У неё уже нет пути назад, ядовитая Тёмная магия сжирает её. Чтобы остановить этот процесс, нужно прочистить магическое ядро, но никто не станет сосудом для её яда. Это исключено. Наверное… наверное, ей просто жаль, что она не увидит, как вырастут Джеймс и Альбус. Как Джордж наконец станет жить по-настоящему, как Новая Британия станет лидером на международной арене, как кудри Тео приобретут платиновый цвет, а Гарри располнеет на пирогах Джинни. Ей бы хотелось взглянуть на это. Против её воли взгляд скользнул к самому близкому человеку, что у неё остался, и тот подозрительно прищурил глаза. Чёрт, Гарри был чертовски проницателен. Не хватало только, чтобы он начал копаться в её жизни с присущей ему интуицией, тогда очень скоро её привяжут к стулу и заставят рассказать всё как на духу. Она быстро перевела взгляд на Перси, который, просто кивнув в густом молчании, стал подниматься по лестнице вверх. Гостиная пустела: Билл и Флёр отправились к дочери, которая была слишком мала, чтобы присутствовать на похоронах, Чарли отправился куда-то в магический Лондон, а Артур заперся в гараже на магический замок. В гостиной остались только Гарри, Гермиона и Джинни с Джорджем. Никто из них не произнёс ни слова, когда Джордж призвал бутылку из своей спальни и, сделав пару глотков, отправил ту по кругу. Каждый из них, вероятно, вспоминал о чём-то своём. Гермиона обдумывала последний разговор с Молли, и теперь он приобрёл ещё больший вес. Как последнее «люблю», сказанное ею родителям. Голова Джинни покоилась на её плече, и, когда та пила огневиски, несколько капель янтарной жидкости скатились по лацкану мантии Гермионы, петляя по швам, всё больше впитываясь в ткань. Останется ли что-то от этой капли, прежде чем та успеет достигнуть цели? Останется ли что-то от них? — Бедный папа, — негромко произнесла Джинни, не двигаясь с плеча Гермионы. — Он справится, Джин, у него есть вы, — Гермиона переплела с ней пальцы и вздохнула, — а где Джеймс и Ал? — У Дромеды, — устало выдохнул Гарри, присаживаясь справа от неё и беря за руку. Чары иллюзий скрывали чёрные вены, но магию можно было почувствовать при таком близком контакте. Гермиона старалась расслабить тело, чтобы не быть рядом с ним такой напряженной. Она надеялась только на то, что Гарри будет слишком подавлен смертью Молли, чтобы заметить колебания магии на её ладони. — Она права, кстати, — снова откликнулась Джинни, — тебе и в самом деле пора что-то делать со своей жизнью. Три пары глаз уставились на неё, и она почувствовала себя словно в ловушке. Слева на ней буквально лежала Джинни, справа был Гарри, и только в кресле напротив взгляд Джорджа отражал какое-то понимание её положения. Но прежде, чем коварная часть Гермионы начала продумывать пути отступления, Джинни продолжила: — Тебе бы тоже не мешало подумать о своей семье, Джордж. — Это похоже какой-то наследственный ген, ты звучишь точь-в-точь как мама, — полувесело буркнул Джордж. — Скажи спасибо, что не как бабушка Стейси, — вяло улыбнулась Гермиона, вспоминая ужасно наглую и бесцеремонную женщину, с которой она имела неудовольствие познакомиться на свадьбе Джинни и Гарри. «Как ты держишься после смерти Рона, детка? Ничего-ничего, вот есть ещё Чарли, ты бы обратила на него внимание, дорогая, он не так плох, как Джордж. Тут самое главное — не стоит бросаться в омут с головой. Ну или в озеро. Ты же умная девочка. Подумай о том, каким ужасно распухшим будет твое тело в гробу. Его даже дорогие оборки не спасут». Несколько минут общения с ней хватило Гермионе, чтобы понять, почему та посоветовала ей не бросаться в озеро. Очевидно, это случалось довольно часто с теми, кто общался с бабушкой Стейси больше пяти минут. — Спасибо, — серьёзно кивнул Джордж, что вызвало улыбку даже у Джинни. — А если серьезно, дорогая сестра, мои шансы невелики. Каким бы бесчувственным распутником в душе я ни был, в жизни у меня практически нет шансов. Большая часть ведьм при встрече со мной думают, как кто-то настолько сильно проигрывающий эволюции, может быть столь наглым, чтобы попытаться залезть к ней под мантию. Если же ведьма глуха, слаба и пьяна, то дело может продвинуться дальше. — Ты преувеличиваешь, все мы знаем, что в Хогвартсе у вас с Фредом отбоя от девчонок не было, — разбавил диалог Гарри, вытягивая ноги на ковре. — Потому что всё, что мы делали — зажимались по углам. Даю слово, моя честь не поругана! В большей степени потому, что абсолютно любая адекватная ведьма, увидев моё исподнее, предпочтёт сексу долгий, оскорбительный смех. По гостиной впервые прокатились смешки, и даже Джинни засмеялась, несколько истерично, утирая слезы. — Откуда только ты набрался таких слов? «Исподнее», — спросила Джинни, не поднимая головы. — От Гермионы, — быстро ответил Джордж, и Гермиона тоже засмеялась. — Часто говорите об исподнем, а? — Гарри толкнул её локтем, отчего Джинни зашипела на него, но Гермиона знала, весь этот разговор оба её друга затеяли лишь для того, чтобы привести в чувство Джинни, для которой Молли была ценностным ориентиром. — Постоянно, — поддержала Гермиона, — у Джорджа есть привычка оттачивать на мне свои, несомненно, действенные методы знакомств вроде «ах, я перепутал вас с карликовым пушистиком» и «имею намерения рухнуть в ваше неглиже». Джинни наконец откровенно засмеялась, и Гермиона словила сразу два благодарственных взгляда, прежде чем Джордж, сильно пошатываясь, коснулся волос сестры: — Вы все чертовски злые мантикоры, я ухожу и попробую упорным трудом наныть себе немного секса с милой женщиной. Гермиона, не хочешь со мной? Она покачала головой, мягко улыбаясь, зная, что Джордж пойдёт спать и лишь подначивает её. — Сегодня обойдусь без секса с милой женщиной, Джордж. Джинни покрепче прижала к себе руку Гермионы и заплетающимся языком прошептала: — Ты же останешься? — Останусь, — прошептала Гермиона, потому что, возможно, впервые за много лет, она могла сделать что-то хорошее для них. Гарри приобнял её сбоку, и чувство дома затопило их троих.