Врёшь, тебе нравится

Curiosity killed the cat — Любопытство кошку сгубило.

— …как чёртов робот, Грейнджер. Это впечатляет, конечно, но сколько ещё ты так протянешь? Не поднимая головы на Теодора, Гермиона заверяла палочкой новый Кодекс поведения в Библиотеке Отдела Тайн. — Десять лет? Он сел на стул напротив. — В таком режиме я ставлю на год-полтора, — это был слишком оптимистичный прогноз.  — Ты и раньше работала во все часы, учреждённые Мерлином, но сейчас ты буквально медленно каменеешь в бумажной башне министерских дел. Хочешь поговорить о Молли? Тугой узел печали откликнулся свежей раной, но Гермиона покачала головой. Теодор не позволял себе переходить за грань, и даже сейчас она предполагала, что такая заинтересованность её состоянием вызвана исключительно необходимостью поддерживать её в добром здравии для плодотворной работы. — Теодор, всё в порядке, тебе не стоит беспокоиться, — Гермиона по-прежнему писала в ежедневнике, не желая продолжать этот разговор. Красивый и тактичный способ закрыть тему, которая ей неприятна. — На твоём месте я бы взял небольшой отдых и увлёкся новым хобби, — Теодор вертел палочкой, из которой вырывались разноцветные искры, превращающиеся в миниатюрных животных: растигубку, взрывопотама, шишуга. — Боюсь, твои увлечения нанесут неизлечимый вред моей печени, нервной системе или достоинству, а гончарное искусство я оставила на старость. — Гончарное искусство? Это что-то маггловское, да? — М-м-м… Это что-то вроде лепки из глины, — видя тень непонимания на его лице, она пояснила, — забрасываешь глину на специфичный круг и руками лепишь что-то вроде чашки… А потом обжариваешь её в печи и получаешь… чашку. Возможно, если бы она постаралась чуть больше, смогла бы менее нелепо объяснить смысл столь популярного хобби, но в последнее время отвлечённые от политики темы не были её сильной стороной, и поэтому сейчас она чувствовала себя, как Трелони на нумерологии. Неуверенно и глупо. — И ты оставила это интереснейшее времяпровождение на старость? — уточнил Тео с ироничной улыбкой. — Да. Вписала в план ровно посередине, между красным бургундским и убийством людей, которые лезут ко мне с непрошенными советами. Само собой, Тео понял намёк, но всё равно продолжал настойчиво гнуть свою линию, невзирая на явный протест со стороны Гермионы. Может, стоит ему напомнить, что благими намерениями вымощена дорога в Ад? Потому что на дороге Гермионы Тео уже был на полпути. — Не понимаю, почему ты отказываешься. Тебе и правда нужно отойти от случившегося. Молли была дорога тебе, я знаю. Боже, только не снова. — Тео, — сделав максимально серьёзный голос, Гермиона посмотрела ему прямо в глаза, — Молли покинула этот мир, но мы живы, и все эти люди требуют от нас быть собранными и продуктивными. Так что давай закроем эту тему, пока я окончательно не сошла с ума и не воспользовалась твоим советом, оставив Министерство на работников, который даже не в состоянии самостоятельно сварить себе кофе. Когда молчание в кабинете затянулось, она снова взглянула на Тео и спросила: — Теодор, я вижу в твоих глазах осуждение? — Ну что вы, госпожа министр, когда вы брали меня на работу, ясно дали понять, что осуждение ваших поступков, как и любая личная заинтересованность, в мои обязанности не входит, — он поднял указательный палец в воздух, отмечая. — Если я правильно помню, что, конечно, так и есть, вы настоятельно подчёркивали, что не нуждаетесь в моих личных оценках и тем более моих мнениях. Не хотите получать торт на день рождения и не жаждете слушать о том, какой очаровательный книззл живёт у меня дома — вас интересуют только мои умения и усердие в работе. И ничего больше. Гермиона проглотила нервный смешок и, кажется, впервые за шесть с половиной лет взглянула на Теодора как на приятеля. Его речь сочилась иронией, но за ней скрывалось напоминание, какой огромный путь в налаживании личных отношений они проделали. — Ты не просто секретарь, Теодор, ты же знаешь, — сказала она мягче, отложив перо на край стола. Взбив руками каштановые кудри, которые, в отличие от её собственных в юности, всегда лежали строго в положенном порядке, Нотт по-мальчишески улыбнулся: — Значит ли это, что я наконец могу испечь тебе торт на следующий день рождения? — Сам будешь печь? — Гермиона откинулась в кресле и скрестила руки под подбородком. Тео поёрзал в кресле, вытягиваясь и пододвигая её планёр к себе. — У каждого мужчины есть хотя бы одно коронное блюдо. Быть может, у меня это торт. Просто мы этого ещё не знаем. — И где ты это вычитал сию философскую мысль, позволь поинтересоваться? Тео поджал губы, и, к большому удивлению Гермионы, краска прилила к его щекам. — В журнале «Пуффендуйская сплетница», когда ждал колдомедика. Между прочим, там тоже есть интересные мысли. Иногда, — насмешливый взгляд Гермионы, старательно скрывающей улыбку, подталкивал его к правде. — Хорошо. Довольно редко. Почти никогда, — Тео задумчиво рассматривал её задачи, вероятно, предугадывая, где понадобится его присутствие. — И насколько хорошо ты готовишь? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда от внезапно замолчавшего заместителя. — Что-то мне подсказывает, что с готовкой у тебя не очень. Как и любой выпускник Слизерина, Тео не мог признать, что в чём-то недостаточно хорош. — Уверен, что мог бы сделать торт, если бы мне показали, где кухня и эти… ну, — Тео совершенно не аристократично щёлкал пальцами, будто не мог вспомнить слово, — принадлежности. — Принадлежности?.. — медленно повторила за ним Гермиона. — Да. — И что ты будешь делать с этими принадлежностями? — спросила Гермиона с улыбкой. Тео на мгновение нахмурился, но недоверчивый огонёк в его глазах тут же погас. — Ну, готовить. — Пятиярусные коржи? — Да. — И кокосовый крем? — Да. — И миндальную стружку? — Прости, что? — Мерлин, Тео просто купи торт, чтобы следующей нашей остановкой в мой день рождения не оказался Мунго. Ей бы хотелось получить торт, хотелось бы ещё раз пошутить с Тео о готовке, хотелось бы купить планёр на год вперёд, но это не было тем, что ей уготовано. В одну секунду она поняла, что Тео тоже стал ей по-своему близок, так как может быть близок человек, который похож на тебя во всём. За исключением самого важного. — Ты чудесный заместитель, Тео, мне очень с тобой повезло, — слишком сухо, но Гермиона никогда не умела выражать свои чувства словами. Тео поднял на неё глаза, и что-то подозрительное зародилось в его взгляде, будто он мог прочесть её мысли, что, конечно, было полной глупостью, учитывая, каким сильным окклюментом она была. Прочистив горло, Теодор очаровательно улыбнулся. — Похвала — поощрение греховного тщеславия. Не перебарщивай с этим, в особенности со мной, — он подмигнул ей, — но раз так… ну, госпожа министр, у вас ведь есть такое прекрасное имя, не правда ли? — Естественно, — тон её все ещё был мягок, но уже более подозрителен. — Могу я пользоваться им время от времени? Приятная дружеская атмосфера расслабляла её. Впервые за последние две с половиной недели с дня смерти Молли, и Гермиона не простила бы себе, если бы нарушила её. — Разумеется. Хотя не думаю, что «Гермиона» подойдёт тебе больше, чем «Теодор», — она не смогла удержаться, и уголок её рта всё же дёрнулся. — Только посмотри на нас, Грейнджер. Забавно, как всё повернулось, не так ли? Ещё десять лет назад все чистокровные никогда бы не пустили тебя дальше парадной двери родового поместья, а теперь все и каждый в магическом мире охотятся за твоей благосклонностью. И если посмотреть на вещи с этой точки зрения, то мы довольно неприятная и непостоянная компания, — Теодор засмеялся, а сдавленный смешок Гермионы потонул в стуке, раздавшемся с той стороны двери, гасившей и без того испуганный голос Гестии: — Мадам министр, к вам Казитор лорд Блэк. Гермиона даже не шелохнулась в то время, как Теодор встал со стула, поспешно поворачиваясь к ней. — Казитор? Мерлин, да его так уже лет пять никто не называет. Откуда Гестия только вычитала эту должность? — Ей кажется, это выглядит солиднее, — снисходительная улыбка, — а она, думаю, неравнодушна к нему. Гермиона заметила, как терялась Гестия, поедая Блэка влажными зовущими глазами. Слишком часто приносила чай, кофе и себя на обед, но Блэк стойко отказывался от карусели греховных предложений, что делало ему честь. Наверное. — Боже, почему она вообще работает на тебя? — Теодор явно не собирался уходить, даже когда Блэк снова без стука вошёл в кабинет. — Тео, — кивнул ему Блэк. — Драко, — Теодор придвинулся к двери, но Гермиона видела, как сильно ему хотелось остаться и послушать предстоящий разговор. — Она неплохо выполняет свою работу, когда не трясётся от страха в моём присутствии, — несмотря на разговор с Тео и всю дружескую атмосферу, царившую в кабинете до появления Блэка, Гермиона с неудовольствием заметила, что внутри у неё теплилось какое-то предвкушение от предстоящего нахождения с Блэком тет-а-тет. — Подумай всё-таки о работе, щадящей её нервы. Драконий заповедник, к примеру, — Теодор поправил лацканы мантии-пиджака и, взглянув на Гермиону, добавил: — Тогда я пойду. Если что, буду у себя. — Идите, Теодор, — Гермиона кивнула и перевела взгляд на Блэка. — Чем могу помочь, лорд Блэк? Он выглядел невыносимо хорошо. По обыкновению, весь в чёрном, но он сумел удивить Гермиону бордовой жаккардовой жилеткой и чёрной мантией с багровыми лацканами. — Бордовый? — не могла ехидно не поинтересоваться Гермиона, на что Блэк лишь закатил глаза. — Мы уже не в Хогвартсе, чтобы цепляться за цвет или судить о человеке по его факультету. Это… то, что она думала. То, что она утверждала всем, когда кто-то кривился при виде Теодора или говорил, что она — могучая гриффиндорка — никогда не пасует. Но она пасовала. Теодор был прекрасным человеком, а Блэк сидел напротив неё в бордовой жилетке и рассуждал о бесплотности предрассудков. Теодор был прав — жизнь умела удивлять. — Я пришёл, потому что артефакт готов к открытию. Что там с зельем? — серьёзно спросил он, даже не потрудившись понизить голос, заранее зная, что на кабинет всегда наложены чары оглушения. — Пару дней как готово. Что насчёт завтрашнего вечера? — Гермиона перевела взгляд на планёр, где на это время была назначена встреча, которую ей придётся перенести. — Договорились. Буду в восемь в Тупике, — Блэк откинулся в кресле назад. — Надеюсь, завтра ты будешь более удовлетворённой, чем сейчас. Сбрось напряжение, Грейнджер. Какой же он всё-таки наглец. Его нахальные замечания выдавали в нём прежнего зловредного мальчишку из Хогвартса, только сейчас это казалось смешным, а не оскорбительным. Гермиона направила на него палочку. — Играешь с огнём, Блэк. И не жаль тебе будет умирать таким молодым? — Ты не убьёшь меня, поскольку я единственный претендент на твоё холодное сердце, а также единственный, кто может создать артефакт. — Ты себя переоцениваешь, — она забавлялась, не забыв при этом добавить голосу предупреждающие нотки. — Это всегда было твоей ахиллесовой пятой. — Не думала с такими воодушевляющими речами открыть отдел помощи для сирых и убогих? Гермиона высокомерно улыбнулась и, слегка потянувшись к нему через стол, сладко шепнула: — О, Малфой, целый отдел для тебя? Я-то, наивная, думала, что ты уже избавился от этой твоей аристократической спеси, однако нет… Вот же она — родимая. Он выводил длинными пальцами хаотичные узоры на её дубовом столе, слегка улыбаясь. — Ну, пока что я явно единственный, кто может говорить с тобой и сохранять при себе жизнь, фамильные драгоценности Малфоев и достоинство. — Ну, с достоинством ты, конечно, погорячился, — Гермиона цокнула, она даже не была уверена, что способна издать подобный звук. Блэк снова открыл в ней что-то новое для неё самой. — Как и ты со своими выводами на мой счёт, мадам министр. Не стоит меня недооценивать, — он хмыкнул и поднялся. И всё? Он просто уйдёт?  — Хочешь, чтобы я задержался? Она отпрянула. Он же не… Не мог пробить её стены? Гермиона быстро проверила окклюменционный блок, который был безупречным. Мог ли он сделать это незаметно? Гермиона подняла на него глаза и невербально послала «Легилеменс» в Блэка, который всё ещё стоял у её рабочего стола, постукивая пальцами. Его щиты были холодными, да и весь он был как ледяной водопад, за которым скрыта пещера со сталактитами, способными стать самым ярким впечатлением или погибелью. Она касалась его ментальной стены, прежде чем почувствовала маленькую трещину, которая ширилась, пока перед ней не предстала маленькая кулиса. Что это? У Блэка столь структурированный разум? Совершенно не похоже на то, с чем она обычно сталкивалась, но Блэк был окклюментом; возможно, стратегия его сокрытия и состояла в чётком разделении. Неумолимое желание взглянуть за завесу подтолкнуло Гермиону к последнему шагу. Ещё немного давления и… Перед ней вновь оказался её кабинет. Тот, в котором сейчас находились они с Блэком. Он стоял точно так напротив неё. С одной лишь разницей. Теперь она стояла у стола, а не сидела за ним. Воспоминание? Едва ли. Она не вставала эту встречу из-за стола. Фальшивка? Она видит, как Блэк направляется к ней, и если это то, что она думает, то, чёрт, она в дерьме. Он знает, что она проникла в его разум. Почему же тогда не вытолкнет её? Ей остаётся только догадываться, что с ней сделает дикий Блэк, учитывая аскетизм его натуры. Замурует её в собственном кабинете? Что ж, и поделом ей. Нечего было лезть. Ей впору прекратить это самой, вытолкнуться из его разума, но что-то словно удерживает её. Она готова поклясться, что это некое физическое принуждение, однако она никогда не читала о подобном, и, вероятно, тот самый «якорь», не позволяющий ей вынырнуть, — её же собственное чрезмерное любопытство. Проклятие Гермионы Грейнджер. И, кажется, она та самая кошка, которую погубило любопытство. Что хочет ей показать Блэк? Что-то секретное? Что-то, чего не может сказать прямо? Связано ли это с их артефактом? Или с его прошлым? Быть может, так ему раскрыться легче, чем вербально. Кому-то легче говорить о себе, а кому-то — показать, каков он есть изнутри. Вопросы толкаются в её голове, задевая мысли о побеге, защите и оправданиях, обрушая те скопом на дно её сознания, и поэтому она остаётся. Гермиона видит, как он приближается к ней, стоящей у стола, и в его воспоминании она касается его плеча, а Блэк подхватывает её и усаживает на стол. Эта картина кажется ей незнакомой, но она притягивает её взгляд, побуждая цепляться за сознание Блэка. Когда Гермиона наконец понимает, что он показывает ей, то уже не может оторвать глаз от грубого поцелуя Блэка, его резких прикосновений к её блузке, порывистых касаний той-Гермионы к его волосам. Наблюдая со стороны, Гермиона испытывает всполохи эмоций, которые загораются одна за одной, словно лампочки на аппарате её жизнедеятельности. Жгучий стыд заставляет её полупорядочную совесть пытаться выпутаться из воспоминания, но стоит ей только подумать об этом, как Блэк из фантазии наматывает её волосы на кулак и, приблизившись к её шее, остро прикусывает кожу, почти сразу же проводя по ней успокаивающе языком, словно заглаживая собственную страсть. Это зрелище ослепляет. Подчиняет её волю, даже не делая её участником процесса. Гермиона не может отвести глаз от самой себя, льнущей к Блэку, касающейся его волос и стискивающей его подбородок для поцелуя. Она бы сделала с ним подобное и даже больше, и есть что-то первобытно поджигающее в том, что она видит его фантазию. Видит, как он разрывает на ней блузку, но прежде, чем она думает, что это пошло и глупо, Блэк проводит ладонью от её шеи к ложбинке груди и ниже, касаясь кончиками пальцев её живота, и скользит вниз. И она прощает ему даже это дешёвое действо из бульварных романов. Она прощает ему всё, стоит ему нежными поцелуями коснуться её груди. Он не кусает, как это делали другие. Только целует, словно поклоняется ей, и вместе с его грубыми движениями это кажется кисло-сладким и обжигающе-горячим. Он — тот, кто нужен её телу. Гермиона видит, как она сама раскрывает ноги. Как откидывает голову назад, будто приглашая Блэка насладиться её телом, стоит ему лишь слегка задеть ногой её колени. Звучный стон оглушает её, стоит ему коснуться её кончиками пальцев, отодвигая в сторону промокшую ткань кружевного белья. Она выгибается навстречу, скользя по собственному столу, когда пальцы Блэка проникает внутрь неё. Определённо, ей чертовски хорошо в этой фантазии: она упирается в стол позади неё для лучшей отдачи. Её потряхивает с каждым движением Блэка, и Гермиона чувствует, как собственное возбуждение горит внутри неё, поджигая и без того бурлящую страсть. Она видит, как Блэк контролирует каждую её эмоцию, то замедляясь, то ускоряясь, не позволяя стонущей Гермионе ни на секунду осознать пошлую реальность происходящего на её рабочем столе. Сознание рябит — концентрация одного из них слабеет от возбуждения, и ей наплевать, даже если это она. Звук металлической пряжки ремня заставляет реальную Гермиону взглянуть ниже, и собственное возбуждение, кажется, вот-вот поставит её на колени. Конечно, Блэк не из тех, кто будет нежен, и он не разочаровывает её — одним резким толчком проникает внутрь. Выдох сквозь зубы. Его? Её? Наклоняясь к её лицу, он чертит носом по щеке, и этот невыносимо нежный жест, словно та самая дорога в Ад, вымощенная демонами. — Кричи громче. И она кричит, стоит Блэку начать двигаться в неудержимом ритме. Гермиона видит, как она подаётся навстречу его грубости, словно прося больше жестокости для собственной погубленной натуры. Ей стоило бы выйти из этой фантазии, проклясть Блэка до седьмого поколения, но она лишь наблюдает, мучительно изнывая от неудовлетворённых желаний, которые разворачиваются прямо перед ней. Блэк зажимает в кулак её волосы, обхватывая затылок, заставляя Гермиону статично встречать его удары о скрипящий под ними стол. Её крики отражаются от стен, прорезая здравый смысл случившегося, подталкивая и самого Блэка к краю. Гермиона хочет оказаться на месте той, что сейчас выгибается в спине, прижимается к Блэку. Той, что кусает его в плечо, содрогаясь в оргазме. Той, которая хочет почувствовать, как стонет Блэк. И это зрелище заставляет её… Твою же модредову мать. На Гермиону словно вылили ушат холодной воды, стоит ей заметить из-за плеча подрагивающего Блэка огромные расширяющиеся в ужасе зрачки её лучшего друга. Весь кошмар ситуации мгновенно пронзает Гермиону, застуканную на рабочем месте без блузки со стекающими жидкостями по бёдрам. Ей кажется, будто мгновение замерло именно тогда, когда ей хочется перекрутить его вперёд, а ещё лучше — назад, чтобы избежать этого ошалевшего взгляда Гарри. Но, как назло, никто не двигается, и мгновение висит перед ней гильотиной. Когда Гермиона думает, что воздух в мире закончился, лёгкая боль в голове заставляет кабинет закружиться перед её глазами, прежде чем она понимает, что по-прежнему сидит на своём кресле в целой блузке, а в другом конце кабинета стоит ухмыляющийся Блэк. Дьявол. Дикая необузданная злость охватывает Гермиону, и кончики её волос вспыхивают, но ей всё равно. — Аларте Аскендаре! — выкрикивает она просто потому, что её эмоции жаждут крика. Блэк поднимает руку и отбивает золотистый луч. — Ты! Как ты посмел играть со мной?! Она в бешенстве, возбуждена, пристыжена и мечтает о его мучительных извинениях. Или о его длинных пальцах. Или о том и другом одновременно. Они перекидываются заклинаниями, и их совместимая магия делает это зрелище ещё более прекрасным, чем обычная магическая дуэль. Чёлка Блэка спадает ему на глаза, и лёгким движением головы он отбрасывает светлые пряди назад. Это завораживает Гермиону, но ей давно не пятнадцать, и она не может позволить себе отвлечься на такую ерунду. — А что ты думала? Что я как послушный мальчик впущу тебя в свой разум? — в отличие от её голоса, его — лишь чуть ниже, чем обычно, и он не спускает с неё глаз. — Баубиллиус! — снова выкрикивает она, давая себе пару мгновений на ответ. Она вынуждена признать, что он — прекрасный дуэлянт и сильный волшебник. Блэк кидает «Глациус» на её молнию, и Гермиона отходит в сторону. — Что ты себе позволяешь?! — Я врождённый окклюмент, мадам министр. Очень сильный. И я не люблю играть в восковые фигуры. Он прав. Это она сделала первый шаг. Это она первой нарушила его границы. А Блэк поступил в своей манере — она явно не скомпрометированная девица на выданье. Это притяжение между ними нарастает, и она уже дала понять, что он волнует её. А сейчас она пытается порезать его на ровные аристократичные кусочки за то, что он показал, как сильно он её хочет. Её сосредоточенность на дуэли падает из-за эмоций, которые ей сложно держать в себе. Магия Блэка укутывает её, словно мягкий бархат, утешая и притупляя её внимание. Как бы сложно ей ни было, она признаёт и свою вину в случившемся. Гермиона опускает палочку и уже готовится поднять словесный белый флаг, но в одну секунду Блэк оказывается рядом с ней, и вот она уже чувствует, как прижата спиной к нему. Его ладонь с талии поднимается к её груди, а оттуда — ещё выше, притягивая её ещё ближе к себе. Его пальцы смыкаются на её шее так, чтобы она могла дышать, но не говорить. Тёплый шёпот его дыхания керосиновыми брызгами разжигает ещё не угасшее в ней желание. — Если решила играть со мной в игры, выбирай те, что на раздевание. Другая его рука касается её обнаженной кожи на груди, и она не понимает, когда он успел расстегнуть ей блузку. Блэк отпускает её, потерянную и возбужденную, и, направляясь к двери, бросает ей на прощание: — Завтра в восемь. Дьявол. Дьявол. Дьявол.