Врёшь, тебе нравится

— Ах ты ж чёрт, чёрт… — Гермиона, сжав зубы оттого, как нещадно пекло руку, изо всех сил вглядывалась в размытый силуэт Яксли, перед которым лежал пергамент с явно важной информацией, которую она, блин, никак не могла разобрать. Яксли был не один. Она видела ещё один силуэт, но пока не могла определить, чей именно. Кажется… да, это женщина. Рыжеволосая. Ну, или ирландец-хиппи, хотя — несмотря на то, что не сдержала усмешку, — для шуток сейчас было не время. Зато для действий — вполне. Нужно поднять списки скрывшихся пожирателей, запросить у авроров колдо: попытаться найти среди них женщину с рыжими волосами. И пусть ответ — даже до этого исследования — почти всплыл на поверхность памяти, боль, жгущая руку, была невыносима и не позволяла сосредоточиться. — Какого хрена, Гермиона?! Она вынырнула из зеркала и обернулась на нежданного гостя. — Дж-Джордж? — Джордж-Джордж, — сухо сказал он и тут же повысил голос: — Что, Мерлин и Моргана, с твоей рукой?! Он был бледен настолько, что веснушки неестественно выделялись на вытянувшемся от шока лице. Боль в предплечье стала непереносимой, и Гермиона быстро окунула его в котёл, издав блаженный всхлип: рука тут же перестала гореть и вновь покрылась розовой тонкой кожицей. Только дрожала, до сих пор отходя. Гермиона повернулась к Джорджу, который всё ещё в шоке переводил взгляд с её руки на лицо, к зеркалу и обратно. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она выхватила из кобуры палочку и взмахнула той, с ужасом заметив, как Джордж вытащил свою, похоже, намереваясь защищаться. Но Гермиона не стала нападать — лишь невербально заблокировала камин и возможность аппарировать. Как бы ни сложился разговор с Джорджем, она не выпустит его из квартиры раньше, чем всё объяснит. — Ты думал, я нападу на тебя? — она ощетинилась; неужели за столько лет знакомства Джордж так и не начал доверять ей? С другой стороны, она заблокировала выходы из квартиры, хоть он этого пока и не знал. Нельзя, чтобы информация о ритуале покинула эти стены. А в особенности — чтобы дошла до ушей Гарри. Но даже так, она бы никогда… Никогда ли? — Нет, я не… Чёрт, да, возможно, я перетрухал, Гермиона, но ты… твоя рука… — Джордж указал на котёл, где проходила регенерация. — Я даже не был уверен, что это ты. Гермиона лишь вопросительно подняла бровь. — То есть ты в сознании, а не… — А не «что», Джордж? Лучшая защита — нападение. Пока Джордж пытался объясниться, ей нужно было постараться придумать оправдание увиденному. Пусть у них и была особенная связь, общий путь мести, но Гермиона не знала, как он отреагирует на всё, что… На всё, в общем-то. Поэтому она держала возмущенную маску, пока Уизли мялся. Сучий подход, но действенный. Может сказать, что это своего рода жертвенная магия? Не-а. Плохая идея: жертвенная магия могла увлечь Джорджа. Как, впрочем, и любая другая. Нужно было срочно придумать, что сказать. — Не одержимая, Годрик… Гермиона, я не знаю. Я просто… постоянная бдительность и все дела, ты же сама меня учила. Так что это за хрень с твоей рукой? Гермиона перебирала варианты от наименее ужасного к более, но пауза затягивалась. Взвесив все «за» и «против», она осторожно шагнула вбок, вытаскивая из котла руку, которая теперь выглядела вполне по-человечески: никакого огня, запаха жжёной плоти и выпирающих костей. Мерлин, благослови магию. Как ей повезло родиться волшебницей. Только, очевидно, запас её везения на сегодня был исчерпан. Ниточки чёрных вен особенно ярко выделялись под тонкой розоватой кожей. Накладывать чары иллюзий на только что повреждённые ткани было опасно: тёмная материя ритуала питалась силой волшебника, и даже простейшие чары могли повести себя нетипично в самом худшем смысле. Рисковать Гермиона, естественно, не стала. Джордж, несомненно, заметивший последствия её колдовства, так и стоял, не произнося ни слова, что было так же противоестественно, как и она сама, балующаяся чёрной магией. Хотя, едва ли это можно было называть баловством. Баловство — поменять подарки под ёлкой или наложить чары на юбку Пэнси Паркинсон, добавив на однотонную тёмную ткань нелепицу вроде жёлтого горошка. А чёрная магия… это сделка. Кровавая и беспроигрышная для всех, кроме Гермионы. — Что это за магия? — Джордж наконец обрёл дар речи, и впервые Гермиона пожалела, что он не был нем изначально и навсегда. — Это очень сложная магия. Оставался шанс, что Джордж решит не вникать. Она давала ему этот шанс: он всегда так делал, когда понимал, что приближается к той самой черте их общей тайны. Ещё один вопрос, и ему придётся что-то сказать и сделать, чтобы остановить её, но он никогда не спрашивал, потому что не хотел, чтобы она останавливалась. — Для чего она? Сегодня он был упрямее, чем обычно. — Она позволяет мне видеть Яксли и Долохова, — медленно произнесла Гермиона. — Помнишь, я рассказывала тебе, что нашла зеркало и заклинание, которые помогают мне их искать при необходимости? Кажется, прозвучало вполне безобидно. Она бросила на Джорджа предупреждающий взгляд, который он даже не заметил: так и пялился на её почерневшую руку. Гермиона медленно спрятала её за спину, и он наконец поднял глаза. Ужас. И отвращение. Гермиона внутри вся съежилась. — Тёмная магия, не так ли? — в последний раз такой голос у Джорджа был десять лет назад. Он тогда пил у неё на диване и рассказывал, что бы сделал с Яксли, Долоховым и всеми остальными Пожирателями. Озлобленно. Кровожадно. — Джордж, давай просто… — Не делай из меня дурака, Гермиона. — Давай просто успокоимся и поговорим, хорошо? Гермиона подняла ладони вверх, капитулируя. Она слишком поздно поняла свою ошибку: Джордж опять в ужасе уставился на её руку. — Хорошо? — с нажимом повторила она. Он отрешенно кивнул. Гермиона даже не была уверена, что он понимал, о чем она говорит. Она кивнула в сторону гостиной, и Джордж покорно направился туда. По пути она призвала вино, бокалы и чудное печенье, которое недавно вручила ей Гестия. Разумеется, Гермиона проверила его на все известные ей яды и проклятия, но оно было чистым. Может быть, это какая-то терапия заставляет её секретаря таскать ей печенье? Или это христианский подход к делу? Молельные печеньки за те мысли о жестокой расправе над Гермионой, которые каждую ночь мелькают в голове у Гестии? Как бы то ни было, молельные печеньки должны были скрасить тяжёлое молчание, повисшее в воздухе. Других идей у Гермионы не нашлось, а она не то чтобы была хороша в улаживании личных конфликтов или успокоении близких людей. Она плеснула Джорджу вина — значительно больше, чем себе, — и протянула ему бокал. — Вот, выпей. Его глаза по-прежнему были полны осуждения и подозрения, но, несмотря на это, он всё равно принял бокал у неё из рук и послушно сделал глоток. Несколько минут они в молчании потягивали вино, прежде чем она решилась спросить: — Зачем ты пришёл? Джордж посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом, по-видимому, взвешивая её предложение отложить разговор о магии на какое-то время. Похоже, этот раунд был за ней, потому что он отставил бокал и повернулся к ней с нервной улыбкой, словно всё ещё пытался обнаружить на её месте ту «безопасную Гермиону». — Я, вообще-то, пришёл с новостью… — Джордж замялся, слегка хохотнув, — у меня, вроде как… появилась девушка. После этих слов он напрягся, словно ожидая удара. И совершенно не зря, ведь, чёрт возьми, внутри неё что-то ёкнуло. Эти десять лет они оба шли в отказ своим прихотям, отказывались жить обычной жизнью здоровых людей, наслаждаться миром вокруг, строить отношения, забывать. А теперь у Джорджа появилась девушка. Собственное лицемерие было для Гермионы не новым, но таким же неприятным, как ежедневный взгляд на нелюбимую родинку. Ведь сама она тоже не так давно впустила в свою жизнь Блэка. Она должна была радоваться за Джорджа, и она была рада. Честно. Он заслужил счастья. В отличие от неё, у него была вся жизнь впереди, и хорошо, что у него будет кто-то, с кем он сможет её разделить. Гермиона улыбнулась. — Поздравляю, — она протянула руку и слегка сжала его длинные пальцы. — Правда? Гермиона вдруг заметила, насколько у Джорджа взъерошенный вид. Вероятно, перед походом к ней, он несколько тысяч раз кружил по комнате и трепал волосы от волнения. — Конечно, а почему нет? — притворно удивилась она, будто не чувствовала укол в груди всего минуту назад. — Ну, у нас вроде как клуб одиноких сердец, разве нет? — он снова неловко хохотнул, — мы презираем мирские ценности, потому что мы выше этого и всё такое? Джордж явно ожидал её отрицательного ответа; у неё даже не было выбора, чтобы согласиться с ним, но она бы этого и не сделала. «Счастья всем даром, и пусть никто не уйдёт обиженным», — читала она однажды, и это изречение как нельзя лучше подходило к её жертвенной идеологии. — Конечно нет, Джордж, я рада, что у тебя появился кто-то, кто делает тебя счастливым, — она снова улыбнулась ему и пригубила вина. — Счастливым? Да, наверное… Не знаю, Гермиона, не уверен, что я вообще помню, каково это — быть счастливым, — Джордж вздохнул и опустил голову, словно погружаясь в привычную меланхолию. — Что, если быть счастливым тогда, и быть счастливым сейчас — не одинаково? Что, если это должно чувствоваться иначе? Он поднял голову, и Гермиона наконец увидела, что он смотрит на неё как раньше, как смотрел всегда: без опаски, открыто. — Это чувствуется иначе у тебя? Чувствовала ли она себя счастливой? Ей не приходило в голову задать этот вопрос себе, а сейчас он казался ей мокрой пощёчиной, потому что она не могла дать ответ. Она просто не знала. Да, Блэк изменил её, незаметно для неё самой принёс в её жизнь что-то, что она не впускала раньше. Но было ли это счастьем? Едва ли. Вероятно, нет, но чувствовала ли она себя счастливой? Возможно. Его прикосновения, слова, даже препятствия, что выстраивались между ними каждый раз, когда они делали шаг навстречу друг другу. Что, если всё это — следы, которые накапливаются, образуя невидимые кольца вокруг них двоих, сжимая их в единую Вселенную? — Я не знаю, — хотя бы в этом Гермиона могла быть честна; она понятия не имела, как определить, счастлива ли она, не было никаких критериев, на которые она привыкла ориентироваться, не было алгоритма или логики. В счастье не было системы. Всё, что она знала — что у неё было, что она потеряла и что приобрела. Всё это что-то значит для неё, но как понять, что весомее? Всё казалось несравнимым. Не поднимая головы, Джордж кивнул, будто подтверждая её размышления. — Мне кажется, что с ней я как будто цельный, — он замялся, словно рассказывал о чём-то постыдном. — Она не смотрит на меня, как остальные. Казалось, Джордж даже не замечал, что к «остальным» она тоже относилась, но Гермиона была рада, что он делился с ней чем-то столь личным. Всё, что он говорил, было не о его девушке, а о нём самом. О Джордже. — Все вокруг видят во мне выжившего близнеца. И я знаю, что так оно и есть, но с ней я — просто я, понимаешь? Гермиона кивнула: она знала это чувство, ведь оно было у неё рядом с Блэком. Она могла быть, а не казаться. — Она знает, что у меня был брат-близнец, но она как будто не… для неё я просто Джордж, понимаешь? И когда я смотрю на неё, когда я с ней, — он запнулся и, уткнувшись в свой бокал, на секунду замолчал. Выпив двумя глотками остаток вина, он тяжело выдохнул. — Я не чувствую вину за то, что выжил. С ней я рад быть живым. Мне не стыдно. Казалось, что-то тяжёлое рухнуло в комнате без единого звука. — О, Джордж, но ты же знаешь, что ты ни в чём не виноват. Он машинально кивнул, но не потянулся в ответ к её протянутой руке. — Конечно, знаю. Но я, — Джордж нервно налил явно лишнее вино в бокал и снова сделал глоток храбрости, — я устал быть лишь тенью близнецов Уизли, устал быть несчастным. Гермиона кивнула и с тоской посмотрела на друга. Он нёс службу печали десять лет. Ничего удивительного, что он устал. Это было понятно и просто, каждое существо стремится к теплу и заботе. В конце концов, её ведь тоже тянуло к Блэку, к тому извращённому теплу, что он ей давал. Скорее, это был огонь. И тянуло её в большей степени на его член, но, как сказали бы маггловские психологи, всё это сублимация и семантика. Гермиона перевела взгляд на Джорджа, который, казалось, быстро ожил после недавних откровений и уже слишком внимательно рассматривал её выражение лица. — Ты тоже кого-то встретила, да? Не в бровь, а в глаз, Уизли. Даже в голове Гермионы это прозвучало с ехидным проблеском интонации Блэка. Она взглянула на Джорджа: пусть она не была особенно близка с ним в том, что касалось её личной жизни, но в их отношениях была какая-то разъедающая честность. В отличие от Джинни и Гарри, которые болели за отношения Гермионы в надежде увидеть ту милую оптимистичную хогвартскую девчушку, которой она больше никогда не сможет стать, с Джорджем всё было иначе. Это та часть её становления, из которого она выросла и в которое уже никогда не сможет влезть, как в школьную блузу. Та «Гермиона Грейнджер» не застегнётся на её исполосованной шрамами груди. Джордж же всегда смотрел на её отношения в надежде, что она не станет прежней и останется той, в кого превратилась после войны. Что она не сойдёт с пути. И сейчас она понятия не имела, хочет ли поделиться с Джорджем своими чувствами. Гермиона поднесла бокал к губам и прищурилась, ментально проверяя антиаппарационный барьер. Он все ещё стоял нерушимым куполом. Это подтолкнуло её к откровенности. — Кажется, я влюбилась в Блэка. Джордж на секунду замер, словно приготовившись к удару, но сразу же расслабился и подсел чуть ближе. — В Блэка? В ублюдка Блэка? Гермиона усмехнулась, было просто поразительно, как стойко люди цепляются за прошлые ярлыки. Насколько она знала, у Джорджа не было никаких точек соприкосновения с Блэком, а значит, он судил лишь по тому, что знал о нём из Хогвартса, где Драко был принужденным Пожирателем, а Гермиона — огоньком Отряда феникса. Но сказал бы Джордж так о ней, если бы знал, как она планирует завершить этот вечер? Сказал бы он «Гермиона Грейнджер? Сука Гермиона Грейнджер?». Горькая улыбка тронула её губы, и, не найдя в себе сил на ответ, Гермиона только кивнула. — Ты сказала, он помогает тебе с чем-то… Он начал издалека, хотя подобная осторожность и не была в его характере, он снова шёл по краю опасного разговора, кажется, ещё не решив, хочет ли он знать больше. И внезапно это лицемерие встало поперёк горла Гермионе, проникло в её взгляд, потому что Джордж едва уловимо занервничал. — Ты действительно хочешь это знать? Но он молчал, только Гермиону уже мало что могло остановить. — Уверен, что хочешь узнать то, что предпочитаешь не замечать так давно? Она подняла бокал правой рукой, салютуя Джорджу омертвевшей рукой. — Это тёмная магия, да? Гермиона озлобленно улыбнулась. Было что-то ужасное болезненное в том, что Джордж решил сейчас поговорить с ней об этом. Сейчас, когда уже нет пути назад. Не для неё уж точно. И эта нервная сучья энергия управляла ей в эту самую минуту. — Да, именно она. С её помощью я могу наблюдать за ними. — А они? — Джордж сглотнул. — Не видят меня, но могут иногда ощутить тень моей энергии. — Ты собираешься найти их? — В числе прочего. Но Яксли, кажется, что-то подозревает, сегодня он прятал своего гостя. Повисло молчание, которое было тяжёлым только для Джорджа. Гермиона же не отводила от него взгляда, так и потягивая вино. Он спросит её о чём-то ещё? Она могла поклясться, что, взорви она сейчас одну из знаменитых хлопушек Уизли, его хватит инфаркт — так он был напряжен. — Ты собираешься убить их? — несмотря на натянутое напряжение, голос его не дрогнул. Либо он надеялся, что она соврёт, либо надеялся, что она будет всё отрицать. — Да. Вот здесь бы не помешала хлопушка. Ба-бах, Джордж Уизли, поздравляем с открытием. Он уставился на неё во все глаза. — И Малфой помогает тебе в этом? Гермиона кивнула, отпивая вино, всё ещё не отводя колючего взгляда от Джорджа. Было прекрасно «не молчать». — Малфой по-прежнему проворачивает грязные делишки? Война закончилась, но люди остались теми же. Опираясь в своих утверждениях на прошлое и ярлыки, они махали флагом победы, разглагольствуя о новом будущем, построенном на новых взглядах, которые, по сути, были старым дерьмом в новой рисовке. Как это типично… для людей. Обелять её. Выгораживать своих близких. Ведь признать, что она — главный монстр, значит, бросить тень на своё собственное здравомыслие. Как люди, годами живущие с маньяками, со временем начинают подозревать у себя психические расстройства. Словно она не может быть плохой. Словно то, что она была на светлой стороне вовсе не значит, что однажды она не сотрёт эту полосу. Не переступит за черту мрака. Возмущение всколыхнулось в ней алкогольными парами. — Блэк. Его зовут Блэк. И он понятия не имеет, с чем и для кого помогает мне. Это было не совсем так. Блэк не был глуп. Разумеется, он понимал, что едва ли они готовят артефакт для Зала Наград в Хогвартсе, но слова Джорджа разозлили её, что-то внутреннее и хищное встало на за защиту того, кто об этом никогда бы не попросил. Нахмурившись, Джордж выпил вина, но Гермиона не прерывала их молчание. — Я не… — он откашлялся, — то есть… Я не совсем понимаю, но я не осуждаю тебя. Брови Гермионы взлетели вверх. Он её не осуждает? — Долгие годы я и сам мечтал об их смерти, мечтал убить их своими руками. Своими руками? Скорее уж её руками. — Поэтому я не могу тебя осуждать. Он замотал головой, тряхнув длинными рыжими волосами, но замер, стоило ей медленно потянуться к нему. Её лицо было всего в нескольких сантиметрах, так, что она видела каждую веснушку, каждую вспышку эмоций. Она поглощала их, рассматривала внимательно в поисках человека, который когда-то был ей опорой на пути, впитывала его чувства и аккумулировала во что-то тёмное и жестокое. Удивление в ненависть. Непонимание в ненависть. Страх в ненависть. — Неужели ты думал… Она буквально чувствовала, как мурашки ужаса охватывают его. — Что можешь… Джордж прерывисто сглотнул, едва не подавившись. — Осуждать меня? Его зрачки расширились, а дыхание сбилось. — Джордж Уизли… Она позволила Тьме проникнуть в её голос, а алкоголю — захватить её кровь. Позволила себе показать себя. Его руки затряслись, когда на лице Гермионы расплылась зловещая ухмылка. Было что-то символичное в том, что тело реагировало на страх так же, как на любовь. Те же реакции, разница только в контексте. Она всё ещё была Гермионой Грейнджер. Только эта Гермиона Грейнджер могла ненавидеть, предавать и убивать Разница в контексте. Джордж замер, переживая ужас, и она заметила, как едва заметно он потянулся к палочке. Она откинулась назад в кресло, даже не пытаясь прикасаться к собственному оружию, сделала очередной глоток сухого вина, вбрызгивая суррогатную решимость малыми порциями. К чести Джорджа, он не пытался нападать, а казалось, просто для собственного успокоения проверил наличие палочки. Будто бы Гермиона позволила бы ему напасть на неё в её же собственном доме. Да где угодно. Она хмыкнула в бокал. Джордж выпил вина, не сводя с неё взгляда, явно продумывая дальнейший ход разговора. — Так Блэк… — в нём было гораздо больше Молли, чем он того хотел, именно поэтому он вернулся на безопасную, как ему казалось, территорию разговора. Для Гермионы же эта тема была зыбучими песками. — Блэк и ты… Вы… вместе? Они вместе? Гермиона опустила голову на кресло и подняла взгляд к серовато-белому потолку, извивающемуся под кривоватым светом каминного пламени. Можно ли было назвать то, что происходило между ними, громким «вместе»? Что вообще значит — быть с кем-то «вместе»? Читать по вечерам книги у камина и гулять по Косому переулку, держась за руки? Где-то в параллельной Вселенной это было бы возможно, но не здесь, не в этой чёрной реальности, где нет места для них двоих. И ей было страшно от самой себя, потому что она не могла представить себя счастливой с книгой у камина с мужчиной, в кафе или магазинах. Она будет оглядываться и ждать удара, она будет злиться на пустое время, на бдительность, растраченную в переулках. Она и он — ненормальные. Поломанные по центру, со шрамами на груди, ожогами на спине, метками и проклятиями. Такие как они не едят мороженое у Фортескью, если оно не отравлено ими. Что она вообще могла знать о любви? Последние десять лет она добиралась от одной эмоции к другой автостопом, на попутных кроватях, а сейчас осталась наедине с чем-то настолько большим и дорогим, что с собой не унести. И она не могла остаться. — Скорее нет, чем да, — какой невероятно дешёвый и жалкий ответ, — нам непросто. Мне непросто, Джордж, я не… не думаю, что подхожу для этого. Вот так. Она не подходит. Она никогда не подходила. Неуместная. Человек, которому не было места ни в одном из миров. Для магглов она волшебница, для волшебников — маггла. Она не подходит ему. Никому не подходит. Поломанная войной и потерями, она превращена во что-то одинокое и острое, не подходящее ни в один уютный мирный пазл. И поэтому она навсегда останется на дне коробки. Иногда ей казалось, что Блэк тоже был на дне этой коробки. И ей было жаль. Она бы хотела, чтобы его забрали. Чтобы он стал частью прекрасной картины нового мира. Гермиона замерла. Вот дерьмо. Она и правда влюбилась. Лёгкая паника отразилась онемением пальцев, но Гермиона отложила эти мысли на соседний стол, обещая препарировать их перед сном, но не сейчас, не при Джордже. — Он испытывает к тебе то же? Гермиона усмехнулась. Разумеется, они в этом погрязли оба. — Думаю, да, только это ничего не меняет. Джордж нахмурился. Конечно же, он нахмурился, он ведь не понимал степень её противоречий. — Мы будто… играем. Каждый из нас ставит друг на друга, и в итоге мы оба проигрываем. — Тебе не кажется, что ты всё усложняешь? — он задал простой вопрос непростому человеку в надежде получить простой ответ, но, как известно, в таких вещах простых ответов не существовало. — Почему бы тебе просто не открыться ему? Почему ты не попробуешь подпустить его ближе? — Не думаю, что в нашем случае это может быть просто. На самом деле, даже при прикосновении мы будто отталкиваем друг друга. Гермиона опустила голову, заметив, как кудри с правой стороны опустились на ключицы, закрыв обзор на собеседника. И это к лучшему, потому что весь этот разговор — больной нарыв, который болит и тревожит, не позволяя о нём забыть. — Может быть, он мог бы стать кем-то, кто поймёт тебя? Джордж, казалось, сам не верил в свои слова, но то, что он говорил это ей, делало ему честь. — Ты не думала… — Джордж замялся, и ей показалось это смешным, будто им все ещё по шестнадцать, — не думала, чтобы отпустить? Это было… не то, чего она ждала. Она сотню раз слышала это от Гарри и Джинни, она услышала это от Молли перед смертью, но никогда от Джорджа. Он был единственным, кто понимал и не задавал подобный вопрос. Советовать ей отпустить было равносильно тому, чтобы попросить её не быть собой. — Для меня нет такого пути, — она говорила себе это каждый раз, когда в сердце росло что-то большое и давящее при мыслях о Блэке. — Гермиона?.. Джордж протянул ей руку, будто не они только недавно ходили по чрезвычайно тонкой линии злопамятного молчания. В этом его «Гермиона» была та самая пропасть, которая только расширится от её ответа. Она подсела к нему поближе. Она даст себе эту поблажку, выпросит у судьбы и времени себе небольшую слабину. — Я умираю, Джордж. Она впитывала его эмоции мучительно, заставляя себя смотреть на ужас осознания, принимая дрожь его рук, звук разбившегося бокала, приоткрытые губы, и этот звук — полустон-всхлип, который он подарил ей за то, что она взяла на себя эту ношу. За них двоих, за всех тех, кто что-то потерял в этой войне. Это было её наградой, так много для того, кто нёс прощальное бремя столько лет. Он мотнул головой и попытался что-то сказать, но задрожал так сильно, что Гермиона всерьёз испугалась, что у него начнётся паническая атака. Внезапно даже ей стало стыдно, она всё же была его другом, возможно, одним из самых близких его друзей, и, хотя он должен был понимать, что её смерть станет последним отзвуком их мести, это всё же потеря. А Гермиона как никто знает, что не любовь длится вечно, не ненависть, а только потеря. Гермиона бросилась к другу, обнимая его и прижимая к себе. — Прости меня, Джорджи, прости… Гермиону уже не терзала мысль, что эти извинения пусты. Она не жалела об этом, она лишь хотела его успокоить. Она называла его так, когда гладила по спутанным волосам, пьяного и кричащего не её коленях. Разве он не понимает? Это её подарок ему. То, что она сделает — подарок им всем. Неотмщённые дни останутся позади, все двери всегда нужно закрывать, и она сделает это, больше сквозняк их горя не будет морозить его, ему больше не будет холодно и одиноко. Она заберёт это с собой. — Ты не можешь… ты не… почему? Гермиона, почему? — Всё, что я делала… Это поисковое заклинание, оно не далось мне просто, было много ошибок. Гермиона начала издалека, но уже знала, что хочет рассказать всё. Это казалось смешным, она ненавидела слушать планы по захвату мира от злодеев, которые оказываются настолько глупы, что раскрывают их и позволяют обмануть себя. Но она не злодей, ей всего-то нужно… понимание? Жалость? Небольшая её часть стыдилась этого, но ведь каждому хочется, чтобы люди знали, во имя чего он погибает. Может быть, кто-то делает это для общего блага, но не она. Она была слишком тщеславна для молчания, поэтому выскажется, но только сегодня, только ему одному. Всё равно уже завтра об этом снова никто не будет знать. — Я экспериментировала с кровью, душой, но в итоге помогли мои шрамы. Она коснулась тех, что выделялись на запястьях. — Тёмная магия всегда оставляет след, Дамблдор был прав, — Гермиона вздохнула и откинула голову на диван. — Она разъедает магическое ядро, и я своё повредила. — Но можно же… — где-то рядом заёрзал Джордж, быстро пытаясь найти решение и заикаясь, словно, если он не придумает, как ей помочь в эту же секунду, она рассыплется на его руках. — Нельзя, Джордж, Тёмная магия… Она — как вирус, как болезнь. Она заражает ядро, и оно… умирает. Гаснет, если точнее, — Гермиона потянула рукава вниз, спасаясь от внезапного озноба. — Каждый раз, когда я использую магию, оно истощается. — Но ведь ты можешь оставить магию, не так ли? Просто забудь об этом, — его холодные дрожащие руки взяли её, и Гермиона увидела отвращение и страх в глазах Джорджа, когда он прикоснулся к её изувеченной ладони. — Оставь пост, запри палочку и… и переезжай ко мне, или в Нору. Отец будет рад тебе, ты же знаешь. Мы все поможем. Гарри… Джордж мгновенно остановился, осознав масштаб её слов. — Гарри не знает, не так ли? Гермиона покачала головой. — Думаю, он догадывается. — Почему ты не сказала ему? Почему ты позволила мне или нам. Ты… — он тряс её руки, пока не застыл в понимании, — ты не хочешь помощи, не так ли? Не хочешь, чтобы Гарри спас тебя. Она слабо улыбнулась. — Здесь некого спасать. Джордж отпустил её руки, но было похоже, что и попытки её переубедить — тоже. — Разве это справедливо? Ты должна была сказать мне! Ты не оставила нам выбора! Разве не ты говорила, что борешься за то, чтобы у всех был выбор? Его лицо приобрело красноватый оттенок и Гермиона попыталась успокоить его прикосновением к руке. — Джорджи, послушай… — Ни хрена не «Джорджи», Гермиона! Думаешь, можно выпалить, что умираешь, а потом исправить всё… — он запнулся, — да чем угодно, не знаю! — Я… — Не смей, — голос друга стал громче и грубее, он срывался в сбитом дыхании, — ладно, ладно, подожди, должно же быть что-то… На лице Джорджа отражался весь умственный процесс, и паника постепенно затапливала его с осознанием, что ничего нельзя было поделать. — Постой! Да, вот, магия. Она же… её ведь можно объединить, как… как в браке. Связать магию родством. Мы могли бы принять тебя в семью кровно, хотя нет, а или ты могла бы выйти замуж за… меня… На последнем слове его голос потух, и Гермиона поморщилась, прекрасно осознавая, что для них брак будет сродни инцесту. — Брось, Джордж, я не собираюсь за тебя замуж. Она даже немного хохотнула при всей драматичности ситуации. Ей было, конечно, легче, она-то давно смирилась с будущим, пусть оно и пугало её невероятно. — Но это ведь возможно? Это могло бы исцелить твоё ядро? Она снова печально покачала головой. Метастазы были слишком большими. Джордж побледнел ещё сильнее. — Но хотя бы остановить это? Замедлить? Гермиона задумалась. Возможно, в теории, это могло бы помочь, но было слишком много «но». Волшебный потенциал волшебника должен быть колоссальным, чтобы поддерживать магический фон обоих сильным и чистым. Это не говоря уже о том, что связь с этим волшебником должна быть сильной на всех уровнях. Нельзя было просто выйти замуж за могучего волшебника, нужно было подходить ему. Чем больше общих крючков было между супругами, тем крепче был магический фон, тем более талантливыми были дети. Гермиона предполагала, что, вероятно, по этой причине среди чистокровных в последние столетия участились случаи рождения сквибов. Брачные договоренности, как правило, исключали выбор наречённых, что приводило к вежливым и условным отношениям, но не любви. Чувства были приятным сюрпризом, бонусом, а не необходимостью, поэтому вариант «исцеления любовью» (чёрт возьми, какая пошлость) Гермионой даже не рассматривался. Однако её задумчивость, должно быть, зародила в Джордже надежду, и он коснулся её руки. — Да, точно, мы просто должны найти тебе мужа, Гермиона. Ну, это было очень смешно, так смешно, что она расхохоталась, откинув голову на диван. Просто. Найди. Мужа. Хохот снова заставил её закрыть глаза. О, нет ничего проще, дорогой друг. — Ты могла бы попытаться выйти замуж за Малфоя. На секунду она даже не поняла, о ком именно идёт речь. Он был Блэком для неё. Гораздо больше Блэк, чем Малфой. Больше Сириус или Регулус, чем Люциус. Но одна мысль о браке с ним вновь заставила её засмеяться. Брак. Это не про неё. Снова невеста? Скорее уж чёрная вдова. Глупое веселье испарилось воздухом воздушного шара, а пустота в груди осталась. Она бы никогда не поступила с ним так. Не обрекла бы его на это. На неё. — Ты не понимаешь, Джордж, быть с кем-то, чьё магическое ядро такое… грязное, — чёртова ирония. Грязное магическое ядро грязнокровки, — как жениться на смертельно больной и наблюдать, как гаснет свет в любимых глазах каждый день. Это борьба… Никто такого не заслуживает, — Гермиона грустно помотала головой и уткнулась взглядом в дно бокала. — Это не тебе решать! — Джордж всегда был слишком настойчив, наверное, этот вариант казался ему таким простым, и он не собирался от него так просто отказываться. Это было первым признаком беды. Уизли натворит дел, она не могла этого допустить. — Джордж! — Гермиона протянула к нему руку, сердце её сжалось, в ушах она слышала грохот собственного сердца. Джордж остановился и взглянул на неё, замолкнув. Возможно, он что-то заметил в её лице, потому что на какую-то секунду его тело напряглось, защищаясь, но найдя её палочку на кресле на приличном расстоянии от неё, он расслабился и придвинулся. Он просто не знал, с каким чудовищем имел дело. Её ладонь коснулась его чёлки, которая щекотала щеку, пробежавшись по морщинкам печали. — Мне так жаль. — кончики её пальцев погладили его скулу, двигаясь к виску. Понимание затопило его взгляд, но прежде, чем Джордж успел дёрнуться, шёпот сорвался с её губ. — Обливиэйт… По кончикам пальцев её почерневшей проклятой руки потекли светлые воспоминания Джорджа об этом вечере, его желание помочь, его знание и её единственный шанс на спасение. Собирая в руку голубоватые отблески сегодняшнего дня, она с грустью осознала — из всех, кого она потеряла, больше всего она скучала по старой себе. Из уголка одного из остекленевших глаз Джорджа по её ладони скатилась слеза, точно такая же как те, что текли по её щекам.