Врёшь, тебе нравится

— Добрый день, — Гермиона вошла в кабинет, стараясь не портить атмосферу тишины стуком каблуков. — Сомневаюсь, — лицо Снейпа на портрете тут же скривилось самым знакомым ей образом, будто он съел слизня. — Вновь недовольны жизнью, Северус? — ни разу не стушевавшись, отразила Гермиона, направляясь к любимому столу. — Как остроумно, мисс Грейнджер, ваше чувство юмора буквально поражает меня в самое сердце, — Снейп закатил глаза, но она видела, что его настроение заметно улучшилось. — Ох, кого вы обманываете, профессор, — Гермиона подыграла ему, — все мы знаем, что у вас нет сердца. — Какая наблюдательность. Смею предположить, что ваш, кхм… наряд, как и ваше настроение, объясняются приятными новостями? — Возможно, — Гермиона отвернулась к рабочему столу, улыбаясь и зная, что диалог не закончен. — Могу ли я узнать, какими же? Улыбка шире расцвела на её лице: прошедшие дни прошли в рефлексии по поводу совершённого насилия над памятью Джорджа, однако Гермиона не чувствовала вины, только грусть и усталость. Она сделала то, что должна. Не было смысла сожалеть, и сейчас новая рабочая неделя внушала ей долгожданный трепет перед массой интересных дел, поэтому даже подобные беседы с профессором делали её по-своему счастливой. — Вам не идёт роль сплетника, Северус, но, так и быть, я вам скажу. У меня сегодня свидание. Свидание. Это слово отдавало душком перерюшенного кафе Мадам Паддифут, интерьер которого мог вызвать судороги у всех, кто обладал хотя бы минимальным чувством прекрасного. Но в случае Гермионы это слово несло за собой шлейф плотной бумаги, аккуратного почерка и серебряной ленты. Всё это было до тошноты аристократичным. Просто поразительно, насколько далёк Блэк был от себя прежнего в своём мировосприятии, но в мелочах он по-прежнему оставался родовитым мальчишкой, который получал мерцающую звёздочку за хорошее поведение от гувернанток. Гермиона даже рассмеялась официальному приглашению на свидание от человека, чей весьма талантливый член уже успел получить для его обладателя пожизненное «да» на все приглашения. Настолько же нелепо, как просить мужа отворачиваться, когда переодеваешься, хотя за плечами двадцать лет брака. Гермиона не была бы Гермионой, если бы не позволила себе написать односложное «ок» на обратной стороне фантика с предсказанием счастливого будущего. Ох, и много бы она отдала, чтобы увидеть, как дёрнется его глаз, когда он получит её ответ. Раздражённое покашливание вернуло её в любимый кабинет к не менее любимому профессору, чьё бесконечное терпение, похоже, дало громадную трещину после пары минут её молчания. Очевидно, он что-то спрашивал у неё. — М-м-м… — невнятно промычала Гермиона и развернулась к Снейпу, не желая пропустить ни одну его эмоцию. Профессор раздражённо поджал губы — он ненавидел повторять дважды. Порой Гермиона намеренно заставляла его это делать. Из вредности. Просто чтобы посмотреть на то, как его язвительная натура прощает ей эти пакости. — Говорить с кем, вы, по-видимому, не намерены? — Беспокоитесь за меня? — Гермиона улыбнулась тому, как лицо профессора скривилось, но она-то знала, что стала для него близка. Ну, настолько, насколько бывают близки люди для Северуса Снейпа. Возможно, Арктика к экватору была ближе. — Крайне печально видеть, что столь нетривиальные способности не распространились на ваше адекватное восприятие действительности. — Ну конечно, профессор, — Гермиона едва сдерживала смех. — Я просто рад, что мне не придётся снова выслушивать ваши жалобы на персонал или помогать вам придумывать нелепые суицидальные планы. Настрой Гермионы несколько поутих после этих слов, однако это не сбило её с мысли. — Я не говорю вам о нём, потому что знаю, что вы будете либо критиковать его персону как личного врага, либо изведёте меня язвительными комментариями до посинения. А мне нужно хорошее настроение. Ещё одно фырканье с портрета. — Чудесно, на том и порешили. Гермионе внезапно захотелось прокатиться на кресле туда-сюда по кабинету, как она делала раньше в приёмной отца. Просто крутиться и кататься от стены к стене, сбивая пачки журналов с голливудскими улыбками и брошюры о важности зубной гигиены. Мерлин, догадываются ли их авторы, насколько малоэффективны эти брошюры по сравнению с прейскурантом дантиста? Заинтересованный взгляд профессора прожигал затылок, но ей было всё равно. Гермиона трансформировала ножки стула в колёсики и резко опустилась вниз вместе с креслом, удивлённо вскрикнув. Не рассчитала высоту стула — позорное пятно в её трансфигурационном опыте, да простит её профессор Макгонагалл. Смешок, что прилетел с портрета, только раззадорил её попытки сделать кресло пригодным для глупой детской забавы. Она наклонилась вправо, заваливаясь вбок, чтобы рассмотреть колёсико, которое отказывалось крутиться, игнорируя все законы физики и злобный взгляд Гермионы, когда раздался стук в дверь. — Войдите! — рявкнула она и услышала прерывистый вздох Гестии, которая явно не знала, как себя вести в данной ситуации. Похоже, кое-кому нужно обновить скрипты. В последнее время Гестия заметно осмелела. По крайней мере, её икота и неудержимое желание выйти в ближайшее окно при виде Гермионы поутихли. Теодор предположил, что она стала посещать какие-то курсы или тренинги. Он ставил на «укрощение драконов», Гермиона же — на буддизм. — Госпожа министр, вам принесли. Гермиона на секунду зажмурилась — только не букет. От посылки несло энергией Блэка, и Гермиона взмолилась о том, чтобы он не испортил о себе впечатление. Он не был похож на слюнтяя. Она ненавидела цветы после секса. Это казалось ей чудовищно вульгарным. Виктор всегда так делал. Букет розовых лилий стоял памятником похоти на её столе каждый последующий день. После первой такой ночи Гермиона проплакала всё утро в туалете, а букет испепелила. Но с каждым новым падением в чужую постель её отвращение к себе сменялось принятием, и розовые лилии стояли немым укором её сублимации. Гермиона ненавидела розовый, ненавидела лилии и ненавидела банальщину. Она поднялась с непокорного стула и подошла к столу. Небольшая коробка на первый взгляд напоминала коробку из-под обуви, и Гермиона даже допустила, что там будут туфли или подобная чушь просто ради того, чтобы сбить её с толку. Могло ли это быть ещё одним пунктом чахлого этикета аристократов по типу того нелепого приглашения на свидание или подарка в виде новых ужасно дорогих туфель. И если да, (что само по себе уже весьма нелепо), то ждёт ли Блэк ее в следующую встречу со своей дуэньей в извращённой шляпке и с ажурным зонтиком. Один этот собственный вид в воображении заставил Гермиону сдерживать хохот, но мысль о том, что единственным, кто действительно мог бы сойти за дуэнью в её жизни был профессор Снейп… Хохот всё же разлился неожиданностью по кабинету, заставив Снейпа ещё сильнее делать вид полной незаинтересованности. Судя по звуку, это было что-то тяжёлое. Руки затряслись, когда на секунду она предположила, что внутри артефакт, но довольно быстро вернула себе былое спокойствие — стоило всего лишь включить логику. Её магия реагировала спокойно, а от артефакта несло бы тёмной энергией. К тому же, Блэк был не из тех, кто поставит свою жизнь под удар, раскрыв создание артефакта её секретарше. Гермиона провела по крышке и, поддев её ногтем, открыла. Внутри коробки лежал молоток. Обычный маггловский молоток, и это был, пожалуй, самый нетривиальный подарок в её жизни. Какого хрена он отправил ей молоток? Что это вообще должно значить? Её мысли непроизвольно заметались, припоминая их последние разговоры, в надежде найти ответ, которого, она уже знала, не было. Блэк был загадкой, и не было ни единой надежды разгадать его простыми размышлениями о его натуре. Его нужно было исследовать, анализировать, ставить в разные ситуации и загонять в ловушку, прощупывая его стены и грани. Гермиона взяла молоток в руку и ощутила приятную тяжесть. С виду инструмент был не новый, даже не из особенной коллекции. Отсюда возник вопрос, где Блэк его взял. Небольшие углубления на рукоятке говорили о возрасте предмета, но ничего магического на нём не было. С портрета позади раздалось шуршание, и Гермиона была уверена: если бы профессор мог выглянуть из-за её спины, уже бы вовсю рассматривал подарок. Она развернулась и показала ему предмет. — Что скажете, Северус? Поправим вашу раму? Но профессор лишь разгладил мантию у колен и отвернулся, приподнимая верхнюю губу в издёвке. — Как угодно, мисс Грейнджер. Вероятно, если бы у вас был ещё хотя бы один человек, способный слушать вас так много, как я, эту раму можно было бы уничтожить ещё давно. К несчастью, я единственный, кому выпала несомненно счастливая участь быть вашим вечным невольным слушателем. — Хотите сказать, что я не ваш друг? — она улыбнулась. — Хочу сказать, что порой я задумываюсь, почему Мерлин решил наказать меня после смерти. По своей святой наивности я полагал, что заслужил хотя бы покой. Гермиона рассмеялась, откинув голову. Это могло бы обидеть её, если бы она не знала, что в самом деле дорога ему. Уголок его рта дёрнулся, но непроницаемая маска не спала с лица. — Итак, этот… необычный предмет прислал вам несчастный, с которым у вас свидание, полагаю? — Совершенно верно, — сказала Гермиона, откладывая молоток, — но кто он, я вам по-прежнему не скажу. Раздражённое фырканье с портрета и маленький инструмент на краю дубового стола навевали мысли о чудесном грядущем вечере, и Гермиона погрузилась в дела.

***

Блэк постучался к ней в кабинет ровно в семь вечера, как и писал в своём нелепо роскошном приглашении на свидание. Ни единым взглядом он не показал своё отношение к мятому фантику, на котором получил ответ от неё. Он бросил быстрый взгляд на молоток, будто это не он его прислал, и кивнул в сторону портрета. Гермиона знала, что нужно повернуться, чтобы увидеть осознание в глазах профессора, но что-то тормозило её: страх или неуверенность в том, что она хочет увидеть там. — Мисс Грейнджер… — предупреждение в голосе заставило её обернуться. В конце концов, он ей не родитель, и она не обязана перед ним отчитываться. Личная жизнь на то и личная, чтобы… Чёрт, Снейп был зол и раздосадован в той мере, в которой только могла быть раздосадована его безэмоциональная личность. То есть — практически никак. — Мы поговорим об этом завтра, профессор, — сказала она, приблизившись к Блэку. — Аппарация? — он вытянул руку, и она кивнула, временно снимая защиту взмахом палочки. Его тёплая сухая рука стала ориентиром в вертящемся пространстве, прежде чем мир обрёл чёткость и стойкость, и перед Гермионой вырос замок — идеальный образец готического искусства. Серые сырые колонны возвышались над неухоженным и давно заброшенным садом, который, по-видимому, должен был внушать гостям мысль о величии и богатстве хозяев, если бы не запущенная растительность, расползающаяся по заросшим тропкам. От замка веяло мрачностью и Тёмной магией, почти как от её собственного дома, с той лишь разницей, что в её доме не мог поместиться весь факультет Гриффиндора. — Это не Малфой-Мэнор. Блэк закатил глаза. — Невероятная наблюдательность. — Чей это замок? Ей показалось, что какую-то долю секунды Блэк сомневался, но в итоге не смог оставить её без ответа. — Это замок семьи Лестрейндж. Брови Гермионы поползли вверх. Резиденция Беллатрисы и её мужа? Что ж, это объясняет Тёмную магию и заброшенность замка: древний и больной род Лестрейнджей канул в небытие с финальной битвой. Ни о каком счастливом будущем для их наследия не могло быть и речи. — И почему мы здесь? Блэк коснулся её спины, подталкивая вперёд, и его рука мягко опустилась на её талию поверх зелёной мантии. — У нас свидание. — Здесь? — Гермиона все ещё шла нерешительно, создавая на каменистой тропе гораздо больше шума, чем Блэк. — Нет, в Азкабане, за соседним столиком от дементора и старшего Нотта. Этот ублюдок всегда питал страсть к мерзости, — Блэк снова закатил глаза, и внезапно ей так сильно захотелось его ударить, что зелёная гибкая ветка под его ногами внезапно хлестнула его по щиколотке, и, судя по звуку, весьма болезненно. Тихо выругавшись себе под нос, Блэк подскочил на месте, задев Гермиону плечом, и это определённо сделало этот момент лучше. — Не делай вид, что привести девушку на свидание в дом ужасов — нормальная ситуация. — Предпочтешь «KFC»? Гермиона удивлённо замолкла: он знал «KFC». Она и сама с трудом вспомнила об этой забегаловке. И это было… странно. Стоять здесь и слушать из уст Блэка нечто столь маггловское. Странно. Мягко говоря. Прежде чем она успела свыкнуться с этой ситуацией, Блэк уже двинулся вперёд, и под взмахом его палочки тяжёлые чёрные двери в замок раскрылись. Затхлость и тяжесть остаточной магии накрыли их обоих удушающей волной, заставляя их прижаться друг к другу в темноте огромного холла. Если бы не шуршание мантии Блэка, Гермиона бы в испуге подпрыгнула, когда её руки, переплетая их пальцы, коснулась его ладонь. Такая глупость… Человек, готовый умереть в любой момент, вооружённый, как боец, может вздрагивать от громкого стука или ёжиться от пристального взгляда со спины. Блэк повёл Гермиону по тёмному коридору, кажется, зная куда идти, и по ходу их движения факелы на стенах загорались слабым мерцанием, ничего не освещая, но приветствуя гостей в своей жуткой манере. — Как ты помнишь, у Лестрейнджей не осталось детей, слава Мерлину, — в голосе Блэка проскользнуло такое ощутимое облегчение, что она не могла не рассмеяться. Раскаты её хохота прокатились по каменным сводам этого чудовищного места, ударяясь о тёмные стены и грязные окна и затем возвращаясь обратно пугающими отголосками. — А поскольку единственным наследником по мужской линии остался я… — ему не надо было продолжать, она и так знала. — Ты владелец замка. В темноте было сложно определить, но Гермионе показалось, что он кивнул. Блэк провёл её вдоль холла, который заканчивался тёмным залом, напоминавшим тот, в котором когда-то корчилась Гермиона, истекая кровью. Трудно было сказать, какой из них был более мрачным. Оба замка вызывали чувство страха и немедленного желания аппарировать куда-то, где много солнца и тепла. Неудивительно, что слизеринцы жили в подземельях: Гермиона могла поспорить, что те стали самыми уютными апартаментами в их жизни, учитывая маниакальную привязанность их предков к гнетущей архитектуре пещер и сырости. Они остановились посреди тёмной комнаты, которая постепенно осветилась скупым Люмосом. Блэк будто не желал тратить на освещение этого места ни единой крупицы энергии, а может, сам замок сжирал любые крохи уюта, проявляя характер своих бывших хозяев. — Что мы будем здесь делать? — тихо спросила Гермиона, не отпуская его руки. Это было якорем для её спокойствия, и она не могла не ощущать некоторое тепло даже в столь тёмной холодной зале. Разумеется, прямого и скорого ответа от Блэка ждать не стоило. — Если я признаю, что это самое оригинальное место для свидания в моей жизни, это ускорит процесс? Блэк хмыкнул. — Я не был здесь с того момента, как авроры прочёсывали его после войны на предмет запрещённых артефактов. Гермиона помнила эти рейды смутно, она была убита горем и раздавлена. Откровенно говоря, тогда ей было бы глубоко наплевать, даже если бы всех чистокровных собрали в одном месте и сожгли вместе с их галлеонами, замками и сводами нелепых правил о толщине бумаги для приглашений гостей. Вероятно, она даже пришла бы попрыгать через костёр. Но время всё изменило, и вот она стояла здесь, держа за руку наследника двух? Трёх? Чёрт-пойми-скольких чистокровных родов. Блэк повернулся к ней, и отблески тусклого света заиграли на его скулах, делая их ещё более утончёнными и резкими. Огни плясали в его глазах, и это завораживало её настолько, что ей было сложно держать оборону и оставаться бдительной в этом чёрном доме. — Итак, что бы ты хотела сделать с этим местом? Гермиона усмехнулась над тем, как безумно близок был его вопрос к витающим в её голове мыслям. — Сжечь? — она нахально улыбнулась, но улыбка быстро сползла с её лица, когда Блэк согласно кивнул. Боже, да он серьёзно. — Ты шутишь? — Вовсе нет, — Блэк отпустил её руку и, сделав шаг вглубь комнаты, развёл руки, — дерзай. Она могла поспорить, что её выражение лица стало бы чудной пищей для насмешек Снейпа ещё как минимум на год. Так она была удивлена. — Ты… даёшь мне полный карт-бланш? Он кивнул и в подтверждение своих слов отправил огненный шар куда-то в угол, поджигая, кажется, стол, судя по очертаниям загоревшегося предмета. Следующие пять минут он крушил и ломал предметы в гостиной, которая постепенно превращалась в погорелую цирковую палатку. Его лицо осветило огненным всполохами, когда он приблизился к ней. — Мой подарок у тебя? На секунду Гермиона даже забыла, о чем речь, не в силах отвести взгляд от горящего дивана. — Молоток? О, да, — Гермиона вытащила из расширенного кармана мантии уменьшенный магией молоток и вернула ему первоначальный вид. — Бей, — кивнул Блэк на стоящий неподалёку подсвечник. На секунду оттормозившись, Гермиона уверенно опустила твёрдый край на изысканный предмет декора, прогибая его края под тяжестью металла. И это было… чудесно, оживляюще. Энергия огня и адреналина заражала всё светом и теплом, заставляя тёмное пространство приобрести необходимый свет, и внутренняя Тьма заставила Гермиону поднять палочку. Хрупкий пыльный сервиз будто издал кричащий звук, стоило её магии снести его до мелких осколков. Смех вырвался из её груди, пусть ей было и вовсе не смешно, но чувство лёгкости делало её глупой. Вокруг взрывалась мебель, гудели стены, крошками сыпалась люстра, и весь этот хаос приводил в гармонию её внутреннюю неуспокоенность. Это было настоящим ребячеством, но вот они здесь — задыхающиеся, с безумными улыбками на лицах посреди перьев, дыма и хлама. В глазах Блэка Гермиона видела то же, что чувствовала сама, — наслаждение. — Может, ты хочешь взорвать парочку предметов в её спальне? Гермиона задумалась, переводя дух, и огляделась. — Или ты могла бы взорвать тренировочный зал. Здесь есть и подземелье где-то… — Нет, знаешь, — идея пришла ей в голову раньше, чем она успела проанализировать её или себя, предложившую подобное, — есть здесь портретный зал или что-то такое? Ей нравился Блэк именно этим — он не стал удивляться или спрашивать, а только ухмыльнулся и потянул её вдоль тёмного коридора, который уже не казался Гермионе жутким или опасным. Блэк не бежал, но и не шёл медленно. Они двигались синхронно, зажигая по пути старые факелы собственной магией, вселяя в это погребённое место кусочки жизни, что таились в них самих. Прокрутив эту мысль в голове ещё раз, Гермиона заливисто рассмеялась несвойственной ей сентиментальности. Блэк обернулся взглянуть на причины её смеха, но лишь улыбнулся в ответ, и тёплая тяжесть в груди заставила её сжать его руку крепче. Не было ничего странного в том, что она думала так, как никогда раньше, ведь он не был таким, как другие. Сейчас её зелёная мантия развевалась посреди замка чистокровной фанатички Лестрейндж, её хохот разносился по коридорам этого замка, и она держала за руку племянника этой фанатички, который держал ее за руку в ответ. Блэк остановился у тёмной дубовой двери, разглядывая ту, словно в надежде, что она заговорит с ним. Вдруг тишину разрушил тяжелый скрип створок, медленно открывавших названным гостям вход в помещение. Гермиона не знала, был ли тут свет изначально или огни зажглись, когда они вошли, но просторная комната была залита мрачным светом. Тени от колебания свечей прыгали по стенам, увешанным портретами. Гермиона видела подобную комнату на Гриммо, хотя и не такую большую и вычурную. Слева от потолка до пола располагалось древо Лестрейнджей, сейчас позорно увядшее с двумя последними выцветшими наследниками Рабастаном и Родольфусом. Древо не шевелилось, не имело шелестящих листьев и не цвело — род Лестрейнджей был мёртв. По дальней стене были развешаны портреты, сейчас привлекающие к себе внимание перешёптываниями и опасливыми выкриками. Изначально Гермиона надеялась найти только их, но то, что стояло вдоль окна, привлекало её больше. Огромные бюсты и статуи потомков славной фамилии шевелились на постаменте в надежде разглядеть своих гостей. Они не могли говорить, не могли сдвинуться с места, но могли шевелить конечностями, и выражения их лиц говорили том, что все они уже догадались о том, кто к ним пожаловал. Она отпустила руку Блэка и подошла к картине с изображением мужчины, который мог бы быть красивым за счёт кудрявых чёрных локонов и ярких зелёных глаз, но презрение и даже безумие искажали его лицо настолько, что заставляли сделать шаг назад даже самых смелых. Скользнув по другим портретам взглядом, Гермиона отметила, что в той или иной степени это выражение лица присутствовало у каждого члена семьи: женщины высокомерно вздёргивали подбородки, мужчины кривили лица. Гнилое высокомерие вымершего рода буквально питало окружающий воздух. Пустая идеология в вычурных рамах. Гермиона коснулась золотистого орнамента. — Как ты смеешь прикасаться к нашим вещам, грязнокровка? Шипение с портрета сверху, возмущение других членов семьи и слишком активные жестикуляции статуй только позабавили Гермиону, и, плотоядно улыбаясь, она поскребла ногтем по уголку портрета. Лестрейндж-старший манерно откинул мантию, будто боясь, что она коснётся его своими руками, и это вызвало у Гермионы смех. — Убери свои грязные руки от моего портрета, девочка. Этот мир должен был давно истребить отребье вроде тебя. Мои сыновья… — Мертвы, — перебила его Гермиона, касаясь рамы, которая начала плавиться под её пальцами, — как и ваша невестка, которая пыталась меня убить. Рама картины начала дымиться, пока не загорелась в углу. Огонь стал подбираться к Лестрейнджу. Портреты зашипели, кто-то закричал, пытаясь перепрыгнуть в соседнюю раму подальше от огня. — Беллатриса никогда бы не проиграла такой, как ты! — крикнул с соседней стены какой-то портрет, — скажи, Белла? Это обращение заставило Гермиону повернуть голову и столкнуться с испепеляющим взглядом статуи, точь-в-точь напоминающей свою хозяйку. Словно закованная в глину и камень Беллатриса Лестрейндж, не имеющая возможности двигаться, но всё ещё способная быть пугающей, стояла у окна, извергая ненависть. Сердце Гермионы забилось быстрее в приступе воодушевления или страха, смешанного с предвкушением. Стук её каблуков отбивал секунды, пока они с Блэком приближались к статуе её мучительницы. Они остановились так близко, чтобы Гермиона заполнила собой весь обзор Беллатрисы. — Какое чудесное произведение искусства, — протянула Гермиона. Крики и копошение позади неё отвлекали, но она не была готова остановить это в угоду разговору. Портреты пытались спастись от огня, который, подчиняясь своей хозяйке, медленно кусал раму, издеваясь и накаляя страх до предела. — В таком виде ты мне нравишься даже больше, — с издёвкой сказала Гермиона, рождая на лице статуи непримиримую злость. — Хотя, знаешь, вид твоего рухнувшего замертво тела тоже одно из моих любимейших праздничных воспоминаний, больная ты сука. Гермиона оскалилась, в то время как статуя рванула к ней с безумием на лице, пытаясь дотянуться до неё, но невозможность сойти с постамента убивала Беллатрису не хуже собственной ненависти. В этом они с ней были похожи: в них бессилие порождало отчаяние. Белла беззвучно зарычала, её лицо исказилось. Гермиона оскалилась в ответ: тёмная сторона её личности ликовала, подпитываясь происходящим. Та, что ухмылялась при виде прыщей Элоизы Миджен. Та, что смеялась над убегающими Малфоем, Крэббом и Гойлом, напуганными до ужаса у Воющей Хижины. Та, что смотрела с наслаждением, как кентавры забирают Амбридж… — Но ты должна знать, как мне жаль, что ты мертва, — Гермиона приблизила своё лицо к Беллатрисе, останавливаясь в сантиметре от статуи, рвущейся к ней. — Жаль, что ты не можешь увидеть мир, который Я построила на твоих костях, Беллатриса. Что я стёрла в пыль всё, что было дорого тебе. Статую затрясло мелкой дрожью так сильно, что Гермионе показалось: ещё минута, и камень треснет, а перед ней возникнет живая Лестрейндж со своим ядовитым ножом, безумными волосами и острыми, как бритва, скулами. Гермиона продолжила: — А ещё мне жаль, что ты не видела, как я сломала твою драгоценную палочку на мелкие щепки, а потом подожгла, и от неё остался только пепел, — Беллатриса рвалась к ней изо всех сил, Гермиона скалилась, находясь от неё на расстоянии пары дюймов. — Не видела, как я танцевала, смеясь, на пепле и прахе твоего жалкого Лорда… Статуя замерла, её рот беззвучно открылся, и хотя из Беллы не вылетело ни шороха, её беззвучный крик, казалось, поджёг восторг Гермионы до хохота. Она смеялась, чувствуя абсолютную свободу, закинув голову наверх, смотря на тёмный потолок, освещённый отсветами пламенеющего портрета. Слева от неё вспыхнуло древо Лестрейнджей, повинуясь палочке Блэка, который изящным движением оградил их двоих от дыма и жара, замыкая в купол. Их взгляды скрестились, схожие в общем безумии. Блэк слегка наклонил голову, в восхищении или понимании. Гермиона подняла палочку и, не отводя взгляда от него, выпустила наружу укрощённую ярость: огненный феникс с поломанным крылом выпорхнул в воздух, рассыпая огненные искры. Не такой большой, как в лесу, но такой же быстрый и могучий, он метнулся к портретам, задевая их хвостом, царапая их когтями. Она не отводила взгляда от того, как хищно двигался Блэк ей навстречу. Возможно, она мало знала Блэка, но она чувствовала его. Знала, что он испытывает то же, что и она, — бешеную ярость, кипящую в венах, страсть, пылающую на поверхности. Она даже не поняла, кто из них коснулся другого первым. Её сознание плыло от жара, который не достигал их из-за купола, наложенного Блэком, из-за адреналина от разрушения, из-за страсти от его прикосновений. Он не раздевал её, скорее срывал с неё одежду, касаясь её везде, куда дотягивались его руки. Её мантия отлетела за купол, и огонь мгновенно подхватил зелёную ткань, поджигая. Визги картин и жар пламени глушились куполом, но Гермиона чувствовала эту энергию разрушений. Её магическое ядро будто пылало вместе с фениксом, переламывая на куски эту проклятую комнату. Гермиона чувствует позади себя Блэка, целующего её в плечо, но останавливает его, когда он пытается стянуть с неё блузку. Он не настаивает, лишь расстёгивает её, чтобы коснуться её груди. Гермиона видит статую Беллатрисы: в её глазах отражается всё то, что, возможно, чувствовала Гермиона, когда та вырезала на ней клеймо. Так, должно быть, выглядит ужас, пришедший осознать самого себя. Она направляет феникса к статуям, сжигая к чертям последнее напоминание о безумии этой женщины. И когда она видит, как глина трескается и куски с грохотом падают на пол, раскалываясь в крошево, она оборачивается к Блэку и начинает раздевать его нетерпеливыми движениями рук. Ей не до нежности: выдержка никогда не была её сильной стороной. В отличие от старательности. Она мягко надавливает на его плечи, и он, недолго помедлив, опускается перед ней на колени. Страсть ещё сильнее вспыхивает в ней, когда она смотрит на него сверху вниз, но в его взгляде нет поклонения или смирения, только вызов. И когда его рука снимает с неё узкие брюки вместе с бельём, она позволяет ему оставить её в одной рубашке, позволяет коснуться губами её коленей, позволяет его рукам расставить её ноги шире. Стоит Блэку коснуться её языком, как она запрокидывает голову наверх, выдыхая в громком стоне. Он закидывает её ногу себе за плечо, продолжая исследовать её языком, и это так, блять, прекрасно, что она боится, что ноги не удержат её. Для поддержки она хватает его за волосы, но сильнее, чем хочет, стоит его пальцам коснуться её там, где недавно был его язык. Гермиона рвано стонет, когда Блэк вводит в неё по одному пальцу на каждый круг движения языка по клитору. На четвёртом круге он делает резкое движение пальцами с громким хлюпающим звуком, заставляя её завыть от удовольствия. Ей горячо и пьяно, ей жарко в собственных всхлипах и судорогах, но как только она приближается к оргазму, Блэк останавливается, переходя к поцелуям внутренней части бедра, и это заставляет её сильнее дёрнуть его за волосы, возвращая его язык себе между ног. Он повторяет это вновь. И как только он чувствует, что её ноги начинают дрожать, он замедляет темп. Стоит ей подумать, что она убьёт его, точно убьёт, если Блэк не даст ей кончить, она чувствует выдохи его смеха. Это отрезвляет её. Милый лорд Блэк хочет поиграть? Никто лучшее неё не играет в сучьи игры. Неудовлетворённая дрожь заставляет её на грани истерики оттолкнуть его ногой на пол, даже не амортизируя его падение. Ублюдок заслужил помучиться, раз мучил её. Она прижимает его ногой к полу, но он всё ещё хищно улыбается, одной рукой держа её за щиколотку и целуя ногу, не сводя взгляда с её разъярённого лица. — Как тебе там вид? — Гермиона не знает, чего хочет больше — стереть эту улыбку или забрать её себе в кусающих поцелуях. — Потрясающий, — хрипло смеётся он, и это толкает ее к нему. Она сцеловывает его смех, вновь дёргая его мягкие волосы в кулаке и соскальзывая рукой вниз по его телу. Стоит ей ощутить его ширинку, и она быстро расстёгивает её. Блэк не шевелится, только ловит её взгляд, словно не может перестать смотреть, но стоит ей, наконец, насадиться на него, как он закрывает глаза, подаваясь бёдрами вверх. Гермиона дёргает волосы Блэка в руке, заставляя вновь открыть глаза. — Смотри. На. Меня, — приказывает она, насаживаясь на его член с каждым словом, и уголок его искусанных губ дёргается. Она не знает, чего хочет больше: закрыть глаза и отдаться наслаждению или бесконечно смотреть, как серебряную радужку затапливает тьма его похоти. Гермиона выбирает первое. Наклоняется и целует Блэка так отчаянно, словно от этого зависит её жизнь. Что-то позади неё падает с грохотом, вокруг слишком много света от пылающего огня, но даже если бы они не были в безопасности, это не остановило бы её. Она слишком жаждет этого чувства наполненности, чувства, что она живая, что змеи в её душе подчиняются ему, что Тьма дрожит в предвкушении, наполняясь страстью вместо боли. Она покусывает его губы, держа за подбородок дрожащей рукой, позволяя ему двигаться в бешеном темпе, зафиксировав её бёдра. Она слышит его вздох и ведёт рукой по его шее и ключицам, надавливания ногтями так, что на его груди остаётся красный след. Блэк ловит её взгляд, толкается сильнее. Гермиона впивается ногтями в его кожу глубже, и он шипит в наслаждении. Да, именно так, она оставит на нём след, на его теле, в его душе. И этот след останется, когда её уже не будет. Он станет шрамом, который не даст забыть её. Гермиона поднимается выше, качнув бёдрами навстречу его движению, и они оба стонут. От жара пламени по её виску скользит капля пота, скатывается по шее к ключицам. Блэк подаётся навстречу, захватывая её губы, спускаясь поцелуями ниже. Ловя губами её кожу то тут, то там, он оставляет свои следы на её теле, которые воспоминаниями отпечатываются в её душе. Она будет помнить каждый вздох, каждое мгновение, проведённое вместе с ним, каждое созвездие, вспыхивающее под веками от его движений. Чувствуя нарастающее напряжение в теле, Гермиона снова запускает руку в его волосы, отрывая его губы от своей груди, затягивая в новый поцелуй. Почувствовав её приближающийся оргазм, Блэк ускоряет темп, до синяков сжимая её талию. Тысяча звёзд взрываются внутри неё, рассыпаясь по венам огненными вспышками, когда она откидывает голову, выгнувшись и громко и исступленно крича. Перехватив её руки, Драко переплетает их пальцы, выгибаясь ей навстречу в сбившемся ритме. Застонав и хрипло выдохнув ругательство, он открывает глаза, и в момент его оргазма, Гермиона видит, как в омуте его ледяного взгляда вспыхивает её огонь. Было ли это последствием их связи или отблесками от горящих картин, Гермиона могла поклясться — она не видела ничего более завораживающего. И, чёрт возьми, в ту секунду она попросила у Вселенной и магии дать ей возможность увидеть это ещё раз. А лучше — видеть это каждый день. Пока она ещё может. Возможно, что-то подобное отразилось в её взгляде, потому что в следующую секунду Блэк надавил ей ладонью на спину, другой рукой зарываясь в её волосы и притягивая к себе для ленивого поцелуя. Поднявшись на дрожащих ногах, Гермиона дотянулась до упавшей во время прелюдии палочки, и взмахом погасила огонь, заставив феникса рассыпаться огненными всполохами. Шуршание обугленной комнаты постепенно стихало, и Гермиона улеглась рядом с Драко, который тут же привлёк её к себе. Он не целовал её волосы, не гладил и ничего не говорил, просто лежал рядом, тяжело дыша и рассматривая потолок, но она чувствовала себя желанной, сильной, его. Тьма, вернувшаяся в свои владения после погасшего огня, боролась с единственным источником света — лунными лучами, проникающими в окно. Гермиона рисовала кончиками пальцев на теле Драко руны. Она провела пальцем вверх, рисуя руну «ис», символизирующую Драко, его снежного лиса, холод его взгляда. Рядом с ней нарисовала руну «кен», символизирующую её саму и её огненного феникса. На конце дуги её палец замер. Достойна ли она руны «кен»? Пережила ли она боль? Возможно. Но никакого просветления во Тьме она не видела, не могла почувствовать. Драко сдвинулся и провёл по её волосам рукой, затем спустился к рубашке, мягко погладил спину. На долю секунды Гермиона задумалась, а может ли человек быть просветлением во Тьме? Не об этом ли говорила Сана Мурай? Месть должна быть уравновешена любовью, иначе она выжигает человека. Не поэтому ли Гермиона чувствовала себя такой настоящей здесь и сейчас? Будто кто-то приложил лёд к больному месту там, где пульсировало её магическое ядро. Она пылала, будто никогда не подвергалась мучениям. Тяжёлые мысли о возможном будущем давили на неё камнем, и бесконечные «а что, если…» казались острыми иголками в сердце. В любом случае, у неё ещё было время. — Когда будет готов артефакт? Она задала это вопрос, прежде чем успела осознать его неуместность. Когда Блэк под её рукой напрягся и попытался встать, она надавила на него рукой, укладывая обратно. — Нет, нет, стой, извини. Это слово — непривычная соль, но Гермиона и правда чувствовала, что неправа. Почему-то это ужаснуло её: ничего подобного не было, когда пару дней назад она лишала Джорджа воспоминаний. Она почувствовала, как Драко мгновенно закрылся, будто заледенел вмиг. Гермиона потянулась рукой к его скулам и грубо повернула его лицо к себе за поцелуем. Он не оттолкнул её, но и не проявил интерес к её действиям. — Ну же, Блэк, я просто хотела знать, когда нас не будет связывать контракт, вот и всё. — Ещё около двух недель, — негромко говорит он. Две? Две недели? Всего две недели? Волна ледяного кошмара сжала в тисках её чувства. Она была почти уверена, что паническая атака не даст ей вздохнуть. Из последних сил Гермиона затолкнула страх и ужас за ледяную стену окклюменции, и вот она уже не помнила, о чём конкретно они говорили: шкатулка с воспоминаниями стояла на полке с пометкой «прочесть позже». — Хорошо, — произнесла она, снова касаясь Блэка. Её прикосновения немного смягчили его, но вернуть умиротворение было уже невозможно. Теперь они просто лежали в тишине. Он значил для неё больше, чем должен, но это не было вопросом её выбора, и даже в этом случае она никогда ничего бы не изменила. — Почему ты поменял фамилию? Гермиона давно думала об этом, но никогда не было особенно подходящего момента спросить, а сейчас они лежали голые посреди старого замка, победившие собственных врагов и нашедшие друг в друге покой. Когда, если не сейчас? Драко молчал так долго, что Гермиона уже почти смирилась, что эту тайну она никогда не узнает. Она рисовала воображаемые фигурки на его теле, пытаясь запомнить все реакции его тела, складывая их в шкатулочку воспоминаний. Поднимала руку в воздух, играя с лунным зайцем на ладони. — Когда ты ребёнок, родители выбирают твою жизнь, — её рука замерла, стоило ему негромко начать рассказ, — они выбирают тебе имя, выбирают, что тебе носить, что есть, как себя вести. Гермиона продолжила играть с луной, но слушала очень внимательно. — Родители выбирают, что ты должен учить, что должен любить и как себя должен вести. И когда ты ребёнок, ты веришь в то, что они говорят, потому что родители — весь мир. Он ненадолго замолчал. — Потом твой мир заполняют другие люди, новые знания, новые возможности, и ты взрослеешь. По идее это взросление идёт через возможность определять, что тебе нравится, а что нет, но у меня не было выбора. Отец продолжал выбирать за меня практически всё. Тяжёлый вздох пригвоздил её к полу, заставляя слушать тихие слова Драко. — В чистокровных семьях это не то чтобы редкость. Матери определяют твой гардероб, прическу, манеры; отец — твоих учителей, твоё мышление, вектор твоих интересов. Это… нормально. Гермиона не была с ним согласна, но не стала перебивать, зная, что на этом его рассказ и закончится. — Отец выбирал лучшее для нашей семьи, как ему казалось. Но слишком много. Было ли это жадностью до власти или желанием оградить своего ребёнка от выбора, но, когда пришло время взрослеть, я просто… не смог. Голос Драко стал ещё тише, и, если бы в доме не стояла гробовая тишина, Гермиона бы даже не расслышала его. — Отца посадили в Азкабан, и мне пришлось повзрослеть. Внезапно передо мной встал выбор, к которому я не мог быть готов. А потом ещё и ещё. Ответственность за Нарциссу, за семью, за фамилию. Этого было слишком много для тщеславного подростка, за которого отец выбирал даже метлу, понимаешь? Она кивнула, проехавшись волосами по его плечу. — И я выбирал и взрослел так быстро, как только мог, потому что на кону стояли жизни близких мне людей. Кто-то же был должен. А потом отец вернулся, и всё уже не могло быть как раньше. Снова молчание, вздох, тихий голос во тьме залы. — Отец обращался со мной как с прежним глупцом, но я уже не был им, я просто не мог… быть тем же. Он был в ярости. Он ненавидел неповиновение, ненавидел, если кто-то смел делать выбор, даже если это его не касалось. А позже Волдеморт лишил его палочки. Гермиона помнила, что, когда она прибыла в Мэнор, у Люциуса не было палочки, он был нервным и истощённым. Она и подумать не могла, что это как-то отражалось на Драко. — Тогда Люциус пытался вернуть себе власть, как мог. Он избивал эльфов, давил на мать, пытался контролировать меня. Это закончилось, когда он позвал меня к себе в кабинет и сказал, что я женюсь. Гермиона замерла, и ливень холодного отрицания пронёсся через неё. Она судорожно вцепилась в него, будто прямо сейчас должен был появиться Люциус, вытащить Драко из-под неё и отвести его к алтарю. — Он начал говорить о браке с младшей Гринграсс, о влиянии их семьи во Франции, о чистокровных наследниках, которых мы родим Тёмному Лорду. Это стало последней каплей. После всего, что Лорд делал в нашем доме, что видела Нарцисса, во что он превратил отца, Люциус всё ещё пресмыкался и пытался угодить. Пытался заставить меня делать то же самое. Отдал свой выбор Лорду, отдал мою жизнь и мой выбор тоже. Я не мог этого допустить. Гермиона гордилась им, как никогда. Как гордилась Гарри и его победой над Волдемортом. И у Драко была своя война и своя битва, и врагом ему был собственный отец. Сложно сказать, кому из них пришлось тяжелее. — Я сказал, что никогда не позволю ему выбрать за меня мою женщину или мою судьбу. Тогда он пригрозил лишить меня фамилии, если я откажусь следовать его указам. Снова пытался лишить меня выбора, — грустный смешок вырвался из его груди. — Но я уже не был тем глупым мальчишкой, что раньше. Я знал, что выбор есть всегда. Поэтому я сказал ему, что не ему решать, какую фамилию я буду носить. И он больше никогда не лишит меня выбора. Драко наконец пошевелился, и его рука коснулась ее волос. — Драко… — Нет. Не говори ничего, Грейнджер. Его дыхание постепенно выровнялось и стало глубже. Гермиона даже позавидовала ему: ей самой никогда не удавалось уснуть в незнакомом месте без сильнейших чар безопасности. Пока он спал, она просто водила пальцем по его груди, слушала биение сердца и размеренное дыхание. Она лгала ему каждую секунду, что они провели вместе. Он ясно дал понять, что временные отношения его не интересуют, но как раз времени-то у неё и нет. И даже зная это, она манила его. Она позволила себе попасться в его ловушку, как только услышала, как вокруг него захлопнулся её капкан. Она винила себя за то, что была так недальновидна. Она и не предполагала, что привяжется к тому, какая она рядом с ним; к тому, какой он рядом с ней. К ним. Не лучше ли прекратить эти странные отношения сейчас? Но одна мысль об этом, как удар в живот, заставляла её прижаться к нему ближе. Мозг лихорадочно начинал искать причины, почему это плохая мысль. Лживо убедив себя, Гермиона вздохнула. Его ресницы тёмные, совсем не такие, как волосы. Они подрагивали во сне, хотя дыхание Драко оставалось спокойным. Гермиона прижалась щекой к его плечу и почувствовала, как сжимается её сердце, посылая импульсы боли по всему телу. — Я тебя предам. Шёпот съела тишина, успокаивающе хороня её секрет в потухшей комнате. Гермиона не знала, прошло несколько минут или часов, пока она позволяла себе наслаждаться тёплом Блэка, пока её тело пропитывалось его запахом. Когда спустя какое-то время яркий ослепляющий свет ворвался в окно, разрезая блаженную ночь, Гермиона узнала орла Тео. Патронус тут же начал нервно размахивать над ней большими крыльями, чем разбудил Драко. «Гермиона, ты нужна в Министерстве сейчас же. На приют напали».