Врёшь, тебе нравится

Ещё одна встреча с главой небольшой страны закончилась, и Гермиона правда пожалела, что не поддалась на уговоры Драко взять пару выходных только для них двоих. Но ее работу никто за неё не сделает, да она и сама никогда подобного не допустит. Синдром отличницы заставил ее поцеловать Блэка на прощание и аппарировать домой сразу из министерства. Именно поэтому она считала минуты, сидя на сегодняшнем совещании и других встречах. Каждый раз, когда за очередным посетителем закрывалась дверь, воспоминания о произошедшем вспыхивали на обратной стороне век. По телу гуляла тёплая дрожь. День тянулся чертовски медленно, но одновременно был забит под завязку: Гермиона даже осталась без обеда, и силы на приготовление ужина таяли по мере его приближения. Что ж… пицца могла бы стать отличным вариантом. Или китайская кухня, благослови Господь маггловскую доставку. Если Гермиона не ошибалась, в списке на сегодня осталась только Сана Мурай — посол из Индии. А уж после можно будет принять самую праздную ванну в мире, поесть пиццу и лечь в кровать, вспоминая совсем другую постель, принадлежащую определённому выпускнику Слизерина. К слову, этот выпускник мог бы написать или позвонить, хотя… если она знает его хоть немного, без разницы, когда он явится: ночью или днём сегодня или вообще через неделю. Это не будет иметь никакого значения, поскольку его чувства останутся неизменны. Лёгкий стук в дверь прервал череду размышлений, которую Гермионе вообще не стоило начинать на рабочем месте. Сконцентрируйся на деле, в конце концов! Пожурив себя, Гермиона выпрямилась в кресле, с ужасом отмечая боль в шее и пояснице от долгого сидения. Жаль, размяться она теперь не успеет: посетитель уже открывал дверь. Скрипя, как плохо смазанные петли, она поднялась на ноги. К ним тут же хлынул поток крови. Все психологические исследования и тренинги по управлению персоналом, с которыми Гермиона ознакомилась, в один голос утверждали, что с посетителями и работниками лучше разговаривать буквально на равных: это позволяет им чувствовать себя более комфортно и легче воспринимать информацию. И пускай горизонтальная система отношений в магическом коллективе была голубой мечтой, Гермиона не сдавалась и пыталась искоренить въедливую и жёсткую иерархию всеми возможными способами. Тем оскорбительнее был пот, выступавший над верхней губой Гестии, стоило Гермионе приблизиться к столу секретаря ближе, чем на два метра. Сана Мурай оказалась вовсе не такой, какой Гермиона себе её представляла. Во-первых, было что-то чрезвычайно удивительное в том, что послом Индии назначили женщину. Гермиона немного знала об индийском магическом сообществе — например, индусы предпочитали порталы трансгрессии, а в качестве проводников магии использовали кольца: среди женщин они встречались даже чаще, чем палочки, ввиду удобства, — но ей всегда казалось, что ведущая роль у этого народа отведена мужчинам. Однако в кабинет мягко вплыла женщина в коричневом сари лет шестидесяти пяти или семидесяти с густой темной косой, в которой не было и проблеска проседи. Лишь легкие морщины на лице и шее выдавали истинный возраст Саны. Внимательные глаза госпожи Мурай будто сканировали Гермиону, этот взгляд чувствовался физически. — Госпожа министр, приятно познакомиться. Я Сана Мурай, представитель индийского магического сообщества. Сана поклонилась, сложив руки, и Гермиона, тоже представившись, постаралась поклониться в ответ как можно менее нелепо. Черт бы побрал её выдающуюся грацию. — Присаживайтесь, госпожа Мурай, я рада знакомству. — Можете не сомневаться, я тоже рада. Парвати сильно просила передать вам ее искренний привет и уважение. Гермиона оторопела. — Вы знаете Парвати Патил? Сана Мурай усмехнулась, прищурив глаза. — А можем ли мы утверждать, что в полной мере знаем кого-то, дорогая? Хотя бы самих себя? — Сана Мурай взмахнула рукой с волшебными браслетами, из которых высыпались разноцветные искры. — Но, полагаю, да. Я знаю Парвати в той мере, в которой может знать бабушка свою внучку. Гермиона натянуто улыбнулась. — Извините меня, я не была осведомлена о вашем родстве. Мурай замахала руками, вновь гремя браслетами. — Не печалься, девочка, я вызвалась отправиться на эту дождливую землю ещё и потому, что хотела повидать Падму. Она, знаешь ли, больше всех напоминает мне меня. Парвати больше похожа на свою мать — мою дочь, но Падма… Падма моя. На лице индианки появилась гордость, которая сделала ее лицо ещё моложе и женственнее. Гермиона только кивнула в ответ. Ей нравилась Сана Мурай, но тёплая ванна нравилась ещё больше, а потому она немедленно приступила к уже до зубов заученной речи о международном сотрудничестве. Она сама не заметила, как подобралась к концу: — …насколько этот Чемпионат будет полезен не стоит и упоминать: сотрудничество с Новой Британией может стать выгодным для вас с любой точки зрения. Сана Мурай покачала головой. — Дитя мое, тебе не нужно так много слов, чтобы угодить мне. Только будь честна со мной и говори так, как ты хотела бы поговорить со своей матерью, если бы она взяла тебя на руки… Гермиона опешила и замолчала. Это была самая странная встреча за сегодня, и хотя ничего похожего на поведение своей гостьи Гермиона не замечала ни за Падмой, ни за Парвати, с которой столько лет прожила в одной комнате, ей начинало казаться, что привычка говорить так… — блаженно? — это какая-то национальная индийская черта. И, должно быть, Сана Мурай слишком редко бывает вне Индии. Ну или Гермиона потеряла гибкость восприятия. Все может быть. — Девочка моя, ты ведь уже знаешь исход разговора, — улыбнулась Сана. — Дай мне бумагу, и я все подпишу. Мне настоятельно рекомендовали согласиться на все твои предложения. Индия — прекрасная страна, независимая, но без дружбы нет силы, нет семьи, не так ли? Гермиона кивнула, соглашаясь, и ей почудилось, что даже её волосы перестали весить чёртову уйму, когда свет в конце тоннеля, ведущего к спокойному вечеру, забрезжил так близко. Впервые за день. Предварительно убедившись, что все уже подписала со своей стороны, Гермиона протянула Сане договор, составленный в двух экземплярах, по одному для каждой из них. Последний, оставшийся на сегодня. Сана достала из рукава палочку с росписью на хинди. Тонкая вязь завораживающе отвечала духу Индии, как и сама палочка. Острая, яркая, живая. И хотя палочки использовались лишь для серьёзной магии, Сана подписала документ именно ею, не браслетом. Гермионе было интересно, каковы границы магического потенциала браслетов и перстней, но спрашивать об этом сейчас казалось неудобным. — Твоя шакти сияет, маленькая Кали, — сказала Сана, прищурившись, замерев над документом с поставленной подписью. — Моя… моя шакти? Гермиона знала о богине Кали, возможно, не так много, как сами индусы, но ей не требовалась пояснение, а вот шакти?.. Она уже была не так уверена, что хочет знать ответ, но её природное любопытство было неизлечимо. — Женская энергия — шакти. Ты влюблена, и твоя шакти сияет. Сана Мурай наклонилась к ней, и что-то будто поползло по плечам Гермионы, ее передёрнуло. — Ты бережёшь в себе любовь к свободе, но любовь не есть рабство, дорогая, — женщина улыбнулась, — ты губишь себя, закрывая эту часть, маленькая Кали. — Кали? Простите, я не совсем понимаю, о чем вы… Гермиона всё-таки переспросила, в ее памяти всплыло индийское божество — богиня смерти с синей кожей. Она же богиня материнской любви и нежности. Причём здесь Гермиона, все ещё было неизвестно. — Потому что ты думаешь неглубоко. Ты внутрь копни, не снаружи, — Мурай сделала взмах рукой, изображая раскопки, — в тебе скрыты две ипостаси — как в нашей многоликой Кали. Есть жажда справедливости, мести. Гермиона напряглась, но Мурай продолжала, будто не обращая внимания на повисшее в воздухе напряжение. — Хочешь заставить заплатить кого-то за его грехи, эта твоя суть, этим ты пошла в Кали, но есть же и другая… — ещё один взмах рукой. У Гермионы, честно говоря, уже рябило в глазах и шумело в ушах от буйства цвета и звуков в ее тихом и сдержанном кабинете. Атмосфера, которая окружала Сану Мурай, была похожа на индийский танец, как бы прозаично это не выглядело. То она звенела и гремела, то замирала сосредоточенно, заставляя и тебя застыть в мгновении. И уже спустя несколько секунд она снова превращалась в неудержимый поток. — Другую сторону ты прячешь, закопала ее. Но твой мужчина ее тянет наверх. Твоё женское, чуткое. И правильно делает. Без света нет тьмы. Так, ладно. Гермиона поерзала на стуле. Весь этот разговор напомнил смесь пьяного бреда Джинни, припадка ложного откровения Трелони и статей из жуткой «Спеллы». Пора просто прояснить ситуацию и закончить наконец этот непростой день. Всё ее тело болело и ныло после вчерашней ночи, так что принимать подарки судьбы в виде предсказании она была готова только от печений из вьетнамской забегаловки. — Извините, Кали — это все женщины? Сана задумалась, поджав губы. — Нет, некоторые, очень мало кто. Здесь, — Сана обвела руками помещение, но Гермиона не поняла, здесь — это в кабинете, Министерстве или Британии? — здесь только ты. Мурай встала и подошла к ней, снова погладив ее плечо. — Твой цвет чёрный. И платье, и сердце. Гермиона неосознанно поморщилась. Ей отчего-то вспомнились слова бывшего профессора прорицаний. Душа сухая, как страницы книг. Сейчас Мурай говорила ей про чёрное сердце… Сана вдруг засмеялась удивительно молодым смехом для женщины ее лет. — Неправильно думаешь, не туда. Чёрный — не значит плохо. Чёрный — это всё, много. В чёрном есть всё, в нем все цвета. «Подобно тому, как все цвета исчезают в черном, все имена и формы исчезают в ней», — процитировала Сана древний трактат, который когда-то читала и сама Гермиона. Тут Мурай взмахнула браслетом, из которого вылетели чёрные ленты, сплетаясь в иллюзорное изображение богини Кали. — Кали не познать, только можно почувствовать ниргуну. Гермиона все ещё неподвижно следила за тем, как из темных лент вырастает небольшая кукла с длинными пушистыми волосами и четырьмя руками, в одной из которых угадывалось копье, а в другой… голова?.. — Твоя МахаКали выбрала целью разрушение — таково твоё предназначение, это правильно. Сана повела подбородком, и кукла опустилась на стол перед Гермионой, танцуя, высовывая язык и тряся головой, что держала в руке. Гермиона не могла оторвать от неё глаз. — МахаКали — разрушение зла в мире, но не самой себя, ты понимаешь? Как зачарованная, Гермиона кивнула. Прорицание были чушью, Трелони и ее километровый алкогольный амбре могли отбить веру в чаинки даже у заядлых фортунистов. — Но ты забываешь, что Кали — не только «космический гнев», но и «высочайшая божественная милость и очарование», — внезапно кукла коснулась своей груди рукой с копьем, — надо открыть другую ипостась тоже. Твоя магия горит, потому что она заперта, гнев должен уравновешиваться любовью. Миру нужен баланс. Сана Мурай двинулась к двери, и Гермиона вскочила на ноги. — Я напугала вас, дитя? Простите, если так. Много лет я не «говорила», Парвати «заговорит» после моей смерти, Падме недоступно «видение», но ей оно и не нужно. Индианка потянулась к Гермионе, но не обняла ее, а только коснулась солнечного сплетения. — Твоя шакти пылает рядом с ним, он рождает в тебе любовь и жажду материнства. Не только гнев, но и радость. Две стороны медали — так у вас говорят? Ты хочешь наказать? Возмездие требуешь? Сана Мурай внезапно стала очень серьёзной. — Боль, печаль, разложение, смерть и разрушение невозможно преодолеть или победить, нельзя их забыть или стереть из головы, они тут, — Мурай коснулась ее рук, перешла к плечам и груди, но Гермиона в по-прежнему не шевелилась, — они в нас вплетены. Нужно научиться жить и радоваться, принимая горе. Смеяться и танцевать смиряясь со смертью. Баланс. Так можно стать свободной. Мурай улыбнулась ей. — Нам не нужен одинокий путь. Мужчина должен быть рядом. Кали не может без Шивы, Шива ничто без Кали. Мурай почти дошла до двери, и Гермиона, ещё до конца не решив, хочет ли знать ответ на этот вопрос, окликнула её: — Госпожа Мурай! Я должна отказаться от своего пути? Нечто — смесь стыда и страха — скребло когтями по груди, карабкаясь ближе к сердцу. Индианка лишь нахмурилась, уже взявшись за дверную ручку. — Нет, не должна, дитя мое. Ты должна найти свободу. За гневом всегда должна идти любовь: справедливость к другим, справедливость к себе. «За гневом всегда должна идти любовь» — эти слова врезались в мысли Гермионы, не давая ей переключиться более ни на что. — Спасибо, передайте привет Парвати. Сана Мурай кивнула, мягко улыбнувшись, и покинула ее кабинет, оставив Гермиону в растерянных чувствах. Справедливость к себе — какая? Вот тебе и Сана Мурай — бабушка — не просто словоохотливая старушка с умилительными причудами, как она вначале предполагала, а эксцентричная, чертовски умная и хитрая женщина. — Вы ничего не хотите мне сказать, мисс Грейнджер? — послышался возмущённый голос с портрета, и Гермиона, опустив голову, едва не застонала. Только не неловкие объяснения со Снейпом насчёт её связей, помилуй Мерлин. — Всё завтра, профессор, доброго вечера, — Гермиона шустро призвала палочку и сумку с годовым запасом всего необходимого и не очень и юркнула за дверь своего кабинета. Так, ну теперь точно ванна. Гермиона аппарировала на тихую улочку, темнота которой каждый раз будила тревожность. Изредка вдалеке лаяла собака, но, кроме этого звука, улица, кажется, не знала ничего другого. Гермионе дорогого стоило оградить место своего обитания от журналистов и проныр, желающих погреться в лучах ее безотказности вместе со своими нелепыми вопросами. Поэтому для магического мира у неё была другая квартира в магической части Лондона, где она, разумеется, почти никогда не появлялась. Войдя в обычный неприметный подъезд, Гермиона все ещё прокручивала в голове слова Мурай. Погруженная в мысли, она поднималась по лестнице, прежде чем все её инстинкты восстали против следующего шага. Волосы всколыхнулись, точно кошачья шерсть в минуту опасности, и даже до того, как палочка оказалась у неё в руках, огненные искры посыпались из правой ладони. Магия учуяла чужака. Кто-то явно пытался прямо сейчас пройти сквозь защиту. На какую-то долю секунды Гермиона подумала, что это мог быть Блэк, но постоянную бдительность никто не отменял. Гермиона проверила шар и книжечку на поясе, которые всегда носила с собой, вытащила нож, крутанув его в левой руке, крепко сжав палочку в правой. Кинув Муфлиато на сапоги, Гермиона острожно шагнула вперёд, чтобы в темноте разглядеть три фигуры, толпившиеся возле ее двери. Правда лишь один из них пытался пробить ее защиту, но магия внезапно присмирела, а значит, это был кто-то близкий. Уложив нож в тренчик, Гермиона все ещё держала палочку перед собой, так как доверие больше не было ее сильной стороной. А выправка была. Послав под потолок невербальный Люмос, Гермиона выставила сильный щит, стараясь рассмотреть в ослепляющем свете лица «гостей». Не может быть. Нет. Этого просто не может быть. Гермиона стиснула палочку, впиваясь в неё до царапин, не в силах оторвать глаз от пришедших. — Мама?.. Папа? Казалось, воздух густым комом встал поперёк горла, мешая вдохнуть и выдохнуть, сделать хотя бы шаг к тем, кого она не видела больше десяти лет. — Гермиона, послушай… — внезапно голос Гарри (он был тем самым третьим, близким) вытащил ее из онемевшего небытия, привлекая к себе внимание. — Мы хотели войти внутрь, а не встречаться на лестничной площадке, но твоя защита… Защита? Её гребанная защита?! Ярость забурлила в ней и воздух заискрил, заставляя ее родителей и Гарри в ужасе отступить назад. — Ты сейчас же объяснишь мне, что происходит, Гарри Поттер, и помоги тебе Мерлин, если мне не понравится твоё объяснение. Джинни получит тебя по почте! Ей бы хотелось, чтобы в голосе прозвучал хоть намёк на шутку, но это была ледяная угроза, острая, как сталактит, и не менее опасная. — Давай поговорим внутри, — негромко сказал Гарри. — Ты и так уже привлекла внимание магглов. Черт. Ярость застила глаза и делала Гермиону крайне неосмотрительной. Выплюнув воздух и взмахнув палочкой, Гермиона впустила в дом небольшую компанию из жмущихся и нервных людей, которые когда-то были её семьей. Когда-то. И это чувствовалось кожей. Она тысячу раз представляла себе, какой могла бы быть её встреча с родителями спустя столько лет, но каждый раз это были объятия и радость, а если даже и нет, то в этой встрече точно не было неуверенно мнущегося Гарри Поттера у камина, потрясённой Гермионы и потерянных родителей на старом сером диване. Двоякие ощущения переполняли ее, и, не решаясь предпринять хоть что-то, Гермиона просто молча стояла и не смела пошевелиться. Она всматривалась в родителей, пытаясь определить степень узнавания в их взгляде, отмечая морщинки вокруг глаз матери и седину у отца, нервно стиснутые руки у обоих, неловкое подёргивание ног. Они помнят её? — Гермиона, ты не нальёшь нам всем чаю? — мама заговорила первой. С души будто сошла лавина, когда Гермиона поняла, что та помнит её. Помнит, а значит потеряет. Сошедшая лавина погребла её под собой. Что ты наделал, Гарри? Ей хотелось бросить взгляд в его сторону, но истосковавшееся по родителям сердце не позволяло ей оторвать взор ни на секунду. — Вы меня помните… — Тогда чай сделаю я, — сказал Гарри. Очевидно, выправка Аврора подтолкнула его спасаться бегством в самый опасный момент. — Помним, но не благодаря тебе, Гермиона Джин Грейнджер. Ты ничего не хочешь нам объяснить? — сурово спросила мама, и что-то укоренившееся в ней с детства задрожало от неосознанного страха. Только вот ей теперь тридцать, а не тринадцать. — Я сделала это, чтобы вас защитить. Лицо ее матери запылало. Пушистые, но значительно поредевшие волосы выбились из аккуратной прически. — Неужели? А нас ты спросить не забыла? — Вы ни за что бы не уехали! — повысила голос Гермиона, злясь на родителей за непонимание, на Гарри — за саму эту ситуацию, на себя — за то, что сделала с ними. — Уехали бы, если бы ты поехала с нами, — внезапно сказал отец, молчавший до этого. — Я не могла так поступить. Была война, это был мой долг! Я отстаивала свободу и будущее для таких, как я! Мама взглянула на Гермиону с таким укором, что сердце защемило. — А как насчёт нашего долга, Гермиона? — негромко спросила она. — Долг родителей — защищать своих детей, а не наоборот. Долг быть рядом со своим ребёнком. Но ты лишила нас этого. А как же наша с отцом свобода выбора? Об этом ты не подумала? — Чаю? — Гарри вошёл в гостиную, неся на подносе четыре чайные пары. Странно, что он не применил магию для этого, но Гермиона оставила этот вопрос на потом. — Как ты могла так поступить с нами? — продолжила напирать мать. Почувствовав напряженную атмосферу в комнате, Гарри застыл у дивана, не решаясь подойти близко к двум напряженным женщинам. — Ты своей магией забрала у нас ребёнка. Столько лет мы с отцом жили с этой дырой внутри, даже не осознавая, почему так болит и ноет. И тут случилось то, чего Гермиона боялась больше всего. Мама заплакала. Гермионе нечего было возразить на это. Она знала про эту дыру, она сама была вся в таких же, как чертов галапагосский камень. — Простите меня, я хотела вас защитить, — ей казалось, что слова были булыжниками, каждый из который продвигался из ее сердца, царапая все внутри. Она готова была поспорить, что, распоров её внутренности, можно найти уйму таких же невысказанных слов-булыжников. — Когда ты обрела магию, ты обрела силу, и с каждым годом ты все больше утверждалась во мнении, что мы — обычные люди — ничто перед волшебством, что мы с отцом не способны защитить тебя и даже себя. Не знаю точно, так это или нет, но чем тогда ты отличаешься от тех, против кого воевала? Гермиона застыла. И казалось, все в комнате застыло вместе с ней. Ее мать обняла себя руками, сгорбившись на диване. Ей было холодно. Вероятно, этот холод шёл прямо из сердца Гермионы: сквозняк из пустоты, что рождалась в ней с каждым словом. — Гермиона, война закончилась десять лет назад. Почему? — отец задал самый сложный вопрос. Лучше бы он ударил её. Гермиона отвернулась и уставилась в окно, куда барабанил косой громкий дождь. По щеке скатилась слеза. — Я боялась. Звук опустившегося подноса разбил глухую трагедию разговора. Гарри — будто в другой вселенной — отхлебнул чай, пока ее душа выла, раздирая изнутри кости. — Боялась, что вы не простите. — Прощение — вопрос действий, — твёрдо сказала мама. В семье она всегда была той, кто не печалился. Вместо этого мама злилась. Не позволяла горечи заполнять ее жизнь, предпочитая направлять агрессивную энергию на решение конфликта. Но отец Гермионы был мягким человеком, детским стоматологом: в его кабинете всегда крутили мультфильмы, были зубные прорезыватели и детские книжки. Среди них была и любимая книга Гермионы — «Что бы ни случилось» Деби Глиори. Отец часто читал её перед сном. «Ты любил бы меня, тебе бы не было страшно?» «Что тут скажешь? Только одно. Я люблю тебя все равно». Он никогда не злился, только затихал в молчании и скорбел один. Гермиона не знала, что хуже — ярость матери или боль отца. Этот день словно был направлен на то, чтобы вытрясти из неё всю душу. Гермионе впервые хотелось не вина, а выдержанного огневиски. Лишь бы унять тупую боль в груди. — Давно вы вспомнили? — её голос почти не дрожал, только тянулся неестественно. Она заметила, как спина Гарри выпрямилась, будто кто-то подхлестнул его. — Гарри возвращал нам память несколько недель. Три, кажется, Джин? — отец обратился к матери и та, встретившись с ним взглядом, потеплела на мгновение. Но стоило ей взглянуть на Гермиону, как лёд и ярость полыхнули в карих глазах. — Три. И, если быть точным, мы ещё не всё вспомнили: есть пробелы, но мы не могли ждать. Я хотела посмотреть тебе в глаза, Гермиона. Худший кошмар. Казалось, ещё немного, и все её скрученные внутренности вывернутся на старый дощатый пол. — И что ты там нашла, мама? Слишком грубо. Слишком больно. Слишком много того, чего она не просила и не могла вынести. — Важно не то, что я нашла, а то, чего не нашла. Свою дочь. Мама выпрямилась и, встав напротив неё у кофейного столика с подозрительными конфетами Джорджа в вазочке, замерла. На секунду Гермионе показалась, что мама что-то скажет ей или хотя бы сделает шаг навстречу, но та развернулась и направилась к двери. Сердце Гермионы рухнуло вниз, но она не двинулась. Отец встал медленно и, в отличие от матери, всё-таки подошёл к ней. Ей хотелось броситься в объятия, расплакаться, как в детстве, почувствовать его руку на волосах, но он лишь слегка сжал ее плечо. Между ними оставались всего несколько сантиметров и десять лет ее предательства. Непреодолимая пропасть. И даже это было несравнимо больше того, что дала ей мать. — Она остынет, бусинка, дай ей время. Она видела, что отец тоже расстроен, разочарован… но не знала, что изменить. Что Гермиона могла? Она кивнула, и отец, прошептав, что они ещё свяжутся с ней, поспешил покинуть квартиру. Холод пустого помещения, потрескивавшего от концентрации печали, разжёг в Гермионе погасший огонь. Потому что искра сидела напротив. Гарри. В полной боевой готовности. О, он не знал, что она предпримет дальше? Не был уверен в своей безопасности? И правильно. Гермиона в этом не была уверена тоже. — Скажи мне, зачем? Ее голос напомнил ей голос Снейпа в ярости. Она практически шипела, и, к счастью, Гарри понимал парселтанг. Он поднял руки вверх, будто сдаваясь. Будто всё это какая-то его дерьмовая шутка, о которой он жалел. Но все равно сделал. — Прежде всего хочу сказать: я не знал, что твоя мама так отреагирует. Точнее… — Гарри замялся, — я думал, вы ну… просто немного поругаетесь, а потом поплачете и всё пройдёт. Она держала себя в руках. Едва. Надо же, ни один из печально известных планов Гарри Поттера не сработал, а этот, по его мнению, был должен пройти как по маслу! Какая неожиданность, должно быть, его постигла. — Я сделал это… — Гарри глубоко вздохнул и встал напротив неё. Очевидно, она давила на него, когда говорила свысока. — Я сделал это ради себя. Гермиона моргнула. — Прости, что? — Я сделал это ради себя! — Гарри повторил громче и уставился на неё с какой-то потаённой злостью, — сделал это, потому что у меня не было сил видеть, как ты страдаешь! — Я страдаю? — она перешла на хриплый смех. — А сегодня, по-твоему, я не страдала? Гарри нахмурился. — Они твои родители, Гермиона. Злость проснеслась по венам искрами брызжущего пламени. — О, я прекрасно знаю, что они мои родители, Гарри. Мои, улавливаешь суть? Только мне было решать, возвращать им память или нет, и ты не имел права… Гарри подскочил к ней, такой же обозлённый, как и она. — Тебе решать? Не много ли ты и без того решала? И к чему, позволь спросить, приводят твои решения, Гермиона? Хоть к чему-то хорошему? Посмотри на себя! Гарри взмахнул рукой, указывая на неё, словно на что-то сломанное. И речь шла не о какой-то конкретной части, вроде изменившейся прически или складки между бровей. — Ты совсем не похожа на ту Гермиону, что была раньше. Да что ты. — Потому что я не она! Ее нет! Но Гарри завёлся и уже не слышал её. Не понимал. Не хотел. — Посмотри на этот проклятый дом! Да на площади Гриммо в худшие годы было уютнее! Что ты делаешь со своей жизнью? — Это было не тебе решать! Её крик заставил магию выйти из берегов самоконтроля, и чайный сервиз взорвался тысячей осколков, расплескав по стенам гостиной чёрный остывший чай, но никто даже не обернулся. — А я решил! — крикнул Гарри. — Я решил, потому что ты явно что-то планируешь! Я знаю, я знаю это, можешь не отрицать. Возможно, мне не хватает информации, чтобы раскусить твой план, но не думай, что я буду просто сидеть и смотреть, как… — Это не твоё дело. — Нет, Гермиона! Меня касается это, даже если ты… Она не слышала его, просто заговорила дальше. Закричала. Почти сорвала связки. — …моё решение, моя жизнь, мои родители! И только мне с этим… — …хочу удержать тебя от того, что ты планируешь… Голоса кипели от ярости, и Гермиона мгновенно применила окклюменцию, боясь навредить Гарри в приступе агрессии. Она опустила голову, и Гарри тоже притих. — Ты просто… ты зря это сделал. — Может быть. Но это уже случилось. Гарри попытался обнять ее, но она сделала шаг назад, упёршись во что-то твёрдое, и подняла глаза. — Гермиона… — Нет, уходи, Гарри. — Послушай, ты моя семья… ты дорога мне! — Это неправда, Гарри! — она не сдержалась и мгновенно пожалела об этом. Боль и вина затопила его глаза, но слова уже были сказаны. Она не хотела этого для него, но после произошедшего у неё не было никаких моральных сил, чтобы успокаивать кого-то другого. Ей бы себя по частям собрать. — Уходи. Мы поговорим об этом позже. Гарри постоял мгновение. Затем кивнул и вышел за дверь. Вслед за ее матерью. За ее отцом. Гермиона медленно опустилась на холодный пол и закрыла глаза. Иногда «позже» означало никогда.