Врёшь, тебе нравится

Резкая аппарация выбивает дух из них обоих, но времени на то, чтобы прийти в себя, нет: непозволимая роскошь в текущей ситуации. Гермиона бросает нетерпеливый взгляд на Блэка, и он молча открывает дверь. Стоит им войти внутрь, Северус на картине прищуривается, но ничего не говорит. Разумеется, господин однажды-шпион-навсегда-шпион уже догадался, с кем у неё было свидание, но прежде, чем он успевает сказать хоть слово, в кабинет врывается Тео… в бомбере? Ах, сегодня у него выходной, однако он здесь. И Гарри. Ну конечно, Гарри тоже здесь. — На приют напали, — глаза Теодора блестят, и, хотя его движения более дёрганные, чем обычно, осанка и ровный тон не подводят его. Гермиона кивает, направляясь к шкафу за боевой мантией. Голос Гарри, наоборот, звучит слишком нервно: — Помимо этого, произошло сразу несколько нападений на магглов по всей Британии. Думаю, чтобы отвести взгляд от главной цели — приюта. Тем не менее, авроры отправлены по разным точкам, на приют осталось не так много. Никто не рассчитывал, что эпицентр придётся на него. — Я принёс план захвата, часть авроров уже там, но, конечно, Корбан требует тебя. Её пальцы замирают на пуговице, и дрожь проходит по рукам. Кажется, даже её волосы зашевелились. Медленно выдыхая, она поворачивается. — Корбан Яксли? Теодор замолкает, очевидно, что-то в её лице выдало её. Гарри больше сосредоточен на собственной боевой мантии, чем на Гермионе — очевидно, он готовится. Однако, когда она переводит взгляд на Блэка, видит, что он изучает её, наклонив голову, она берёт себя в руки. Щиты её окклюменции обычно безупречны, но недавний оргазм и скачок адреналина ослабили её хватку. Ей нужно быть внимательнее. Постоянная бдительность. Теодор кивает, и на её столе материализуется план сиротского дома, построенного Гермионой для детей, лишившихся родителей во Второй магической войне. Она сама разрабатывала проект, а после часто навещала их, и, разумеется, план ей знаком, но для наглядности Теодор расположил на нём проекции людей в чёрных и красных мантиях, стоявших друг напротив друга. Это напоминало бы шахматы, если бы на кону не стояли жизни детей. Гермиона быстро переставляет проекции авроров, зная, что Аврорат уже видит её корректировки. Теодор кивает, но не отвлекает её от мыслей. За столько лет работы он уже знает, что лучше всего она играет тогда, когда её прижимают к стене. Теодор вносит комментарии торопливо и даже небрежно: у них слишком мало времени и слишком много переменных. Один за другим Гарри отправляет Патронусы, наговаривая новые позиции и алгоритмы. Паника в кабинете постепенно сменяется тревожным напряжением. План, так или иначе, выстроен, пусть он и слишком размыт, лучше такой, чем совсем никакого. Когда они вчетвером покидают её кабинет, чтобы направиться в Аврорат, Блэк впервые за полчаса прерывает своё молчание, но обращается к Тео: — Если ты здесь, то кто с ней? Гермиона переводит вопросительный взгляд с одного на другого и замечает, как резко напрягся Теодор. Ещё сильнее, чем до этого. — Блейз и Дафна, — Тео понижает голос. О ком это они говорят? Блэк кивает в ответ, и они оба делают вид, что этого разговора не было. Гермиона решает оставить этот вопрос на потом. Её основная задача — Яксли и приют. Нет, приют и Яксли. Да, в таком порядке. — Блэк, ты останешься здесь, — Гермиона вышагивает к кабинету, раз за разом повторяя в своей голове план действий. — Это не тебе решать, — холодный тон его ответа едва не заставляет её оступиться. Кем он себя возомнил? — Ну, поскольку я всё ещё твой министр, а ты работник Министерства… — она не любит солдафонства, она с трудом его терпит, но есть вещи, которые Блэк должен исполнять беспрекословно. — Мне нужно продолжать? — Так увольте меня, мадам министр, или покажите мне пункт в моём трудовом договоре, где написано, что я не имею права распоряжаться моим нерабочим временем на моё усмотрение. Ей нечем это парировать. Верно, в Лондоне сейчас только просыпающееся утро. Что ж, хорошо, она оставит разбор полётов на потом, сейчас ей нужно сосредоточиться на главном. — Ну, строго говоря, она права, Блэк, — Гарри снимает свои очки и устало протирает их о боевую мантию. Почему бы ему просто не заменить их линзами? Или неужели нет каких-то зелий, Гермионе впервые приходит это в голову. Нелепость собственных мыслей могло бы переплюнуть только если бы кто-то сейчас подошёл к ним с маленькой книжечкой и предложил поговорить о Боге. Ей даже было бы, что сказать… Напряжение, повисшее в коридоре у Аврората, казалось, можно было поджечь, потому что взгляды, которыми обменялись Гарри и Драко явно содержали в себе что-то из ртути или акрилонитрила. Господи, помоги. Откашливаясь, Тео, нарушает злопамятное молчание. Не Господь, конечно, но всё же лучше, чем ничего. — Я постараюсь узнать, почему ему нужны вы, — Теодор расстёгивает бомбер и поправляет палочку. Когда он нервничает, всегда переходит на «вы». — Ты останешься здесь, Теодор, — Гермиона вливает в свой тон всю власть, какую имеет, заранее зная, что Тео будет спорить, поэтому она полностью поворачивается к нему. — Но вы… министр, — краем глаза она видит растерянность на его лице. Гарри стремительно уходит в сторону Авроров, очевидно, не желая нажить ещё одного недруга в этой маленькой спасительной группе смертников. — Неужели? Спасибо, что сказал. То-то я смотрю все так нервничают в моем присутствии, — наверное, не время шутить, но это явно от нервов. — Это из-за твоих волос, они выглядят, как удушающее оружие, — хмыкает Блэк позади неё, и от возмущения она спотыкается. — Это неправда! — она звучит, как обиженная девочка, и это ей одновременно и нравится, и не нравится. Краем глаза она замечает, как Тео тянется к Блэку, чтобы влепить ему затрещину, но тот грациозно уворачивается. — Да, неправда, но раньше так и было, — она возмущённо фыркает, но ей нечем парировать. Он, вероятно, прав. Однако это не значит, что она забудет об этой его шутке. — Но вы подвергаете себя опасности! — порой, Теодор может быть той ещё королевой драмы. И лёгкость предыдущего разговора смазывается тревогой его голоса. Не закатывай глаза, Гермиона, не закатывай… Она видит, как Блэк закатывает глаза, совершенно невозмутимый, будто речь идёт не об их жизнях, а о потенциальном исходе в квиддичном матче. Поразительное безразличие едва ли может быть напускным, но она всматривается, и всматривается, и всматривается в его лицо, будто это последнее, что она хочет увидеть. Высечь в памяти нерушимым гобеленом. Блэк перехватывает ее взгляд, но ничего не говорит. Когда их молчание вот-вот станет говорящим, Блэк внезапно двигается ей навстречу, и на какую-то безумную секунду ей кажется, будто он поцелует её прямо посреди холла Министерства у всех на виду. Она в предвкушении или в ужасе? Гермиона пытается идентифицировать собственные чувства, как на приеме у врача, но страх и тревожность от предстоящего не дают ей отделить одно от другого, всё, что она чувствует, — липкий комок нервов и дрожи внутри неё. Блэк наклоняется к ней и произносит тихим озлобленным голосом, полным какой-то невытравленной грубости: — Будь хорошей девочкой и не устраивай показательных самопожертвований. Звучит как напутствие. Напутствие, от которого ей хочется взбеситься, как дикой кошке. Это даже не намёк, а конкретный неоновый указатель на синдром спасателя, к которому склонны она и Гарри. Едва ли это та реакция, которая допустима на людях. Впрочем, она не рискнула бы и наедине, просто потому что в нем все ещё есть что-то чертовски пугающее, даже жуткое. Вся его забота и внимание выглядят, как острый коктейль «Мичеладо», после которого ты в равной степени и счастлив, и мёртв. Конечно, Блэк не мог сказать ей просто «Будь осторожна» или «Береги себя», ему нужно было дать ей молот Тора, чтобы она уничтожила всех врагов, и его, и себя. Проходя мимо неё, он незаметно касается ее руки, что вызывает в ней ответную дрожь, оставляя ее смотреть ему вслед. Звуки наконец вытесняют ее влюблённое замыкание, заставляя злиться на саму себя за рассеянность, Гермиона решает не терять ещё больше времени и разворачивается в сторону Аврората. О чем они говорили? Она перематывает разговор в голове, пока не находит нужный ей аргумент для Тео. — А ты нет? Ты — чистокровный волшебник, работающий на порядок страны. Ты олицетворение всего, что они ненавидят. — Но я менее важен, чем вы! — Теодор шипит где-то в возмущении ей в спину, и Гермионе приходится повернуться к нему. — Ты очень важен, Тео, — его растерянность видна невооружённым глазом. — Но что, если вы… ты пострадаешь? — он смотрит не неё с такми отчаянием, что её сердце начинает оттаивать. — Значит, ты станешь прекрасным министром после меня, — Гермиона подходит к нему и дружески хлопает оторопевшего помощника по плечу. Он заслуживает этот пост. Она научила его всему, что знала сама, как и он многому научил её. Дружба ли это? Наверное. По крайней мере, когда придёт время прощаться, по Теодору Гермиона будет тосковать не меньше, чем по Джинни. — Но я не готов, — Теодор потерянно смотрит вниз, на светлый кафель Министерства, будто требуя от того все ответы на тревожащие его вопросы. — Нет, ты готов, — говорит Гермиона так мягко, что Теодор в удивлении поднимает на неё глаза, по-видимому, рассчитывая найти сомнение на её лице. — Ты остаёшься за главного, пока я не вернусь, — и, прежде чем он успевает возразить, Гермиона снова использует свой тон, — это приказ, Нотт. Он кивает, и она улыбается ему. Подавленная решимость отражается в нём, но это лучше, чем растерянность или гнев. Друг. Прежде чем она ляпнула бы что-то нелепое, Гермиона разворачивается в сторону Аврората, где уже стоит небольшая группа бойцов, готовых к сражению, которого она ждала слишком долго. — Готовы? — ее голос эхом придавливает сомнения к земле, и оценив уверенные кивки, она одним движением позволяет магии унести её.

***

Она аппарирует с несколькими десятками аврорами из подкрепления и первое, что видит перед собой, когда оказывается в месте назначения, — полукруг Пожирателей Смерти. Самая ненавистная всей её душой картина. На всех одинаковые костяные извращённые маски. В центре полукруга стоят три Пожирателя, и они единственные без масок. Одного Гермиона не знает. Возможно, это новенький. В следующем она узнаёт Августа Руквуда, при виде него у Гермионы закипает кровь. Ей бы так хотелось дать знать Джорджу, что он здесь, чтобы у него тоже была возможность отомстить за Фреда. И наконец он — тот, за кем она охотилась так долго, — Корбан Яксли. Она пробегает глазами по остальным Пожирателям в надежде увидеть Долохова, но их лица скрыты масками. Если Гермиона права в своих исследованиях, Долохов — один из самых приближенных к Волдеморту слуг — не тот, кто остался бы стоять во втором ряду. Похоже, его здесь нет. Тем лучше. Руквуд кивает, и только сейчас Гермиона замечает в заднем ряду выдвигающегося вперёд Пожирателя, крепко прижимающего к себе мальчишку-сироту лет десяти. За спинами Пожирателей, в окнах Гермиона видит плачущих детей и волшебниц-учителей. Очевидно, они заперты, и их палочки… Она видит поломанные щепки у входа. Значит, палочки имеются только у авроров и Пожирателей. Это умный ход — отвлечь внимание взрывом на трибунах, в то время как самое большое представление разворачивается здесь. Для неё. Разумеется, ублюдки недовольны новым миром. Он недостаточно трупный для их смрадных душ. Ничего страшного. Гермиона устроит им ад на земле. Взмахнув палочкой, она снимает с себя чары морока и выступает вперёд, смотря в глаза ненавистному чудовищу, которое само пришло на смерть. Яксли, остервенело осматривающий прибывших авроров, наконец останавливает свой взгляд на ней. — Меня ищешь? — Гермиона выходит из-за спин авроров, смотря прямо в глаза Яксли с мстительной улыбкой. — Госпожа министр, как приятно, что вы решили посетить нашу маленькую вечеринку, — Яксли показывает свои маленькие желтоватые зубы, разрушенные временем. Некогда блестящая копна светлых прямых волос, перевязанная бархатным бантом, превратилась в выцветшее и потерявшее былую густоту извращение. Гермиона хорошо помнила, как Яксли на манер Люциуса Малфоя ухаживал за собой не хуже девочки-третьекурсницы, хихикающей у прилавка с дорогими уходовыми средствами. Сейчас же перед ней стоит одичавший смертник, потрёпанный и убогий. Он выглядит как тот, кому нечего терять. И, не кривя душой, Гермиона готова признать, что могла бы упиваться этим жалким зрелищем хоть до скончания веков. Очевидно, последние годы были не лучшими в его ничтожной жизни. Однажды Сириус Блэк сказал: «Плоть отражает скрытое безумие». И, судя по тому, что Гермиона сейчас видит перед собой, с Яксли всё кончено. Она сделала всё, чтобы бегунки по типу Яксли оказались в ловушке. Многие законы и почти все поисковые заклинания Аврората были направлены на то, чтобы вычислить их в любой точке мира. Им ничего не оставалось, кроме как гнить под Фиделиусом в своих дырах до конца веков или пойти ва-банк. Очевидно, Яксли надоело затворничество, но и далеко в своей прогулке он не ушёл. Вся его свора — около двенадцати идиотов, которые, разумеется, ни на что не надеялись. Это и было самым худшим в сложившейся ситуации: Корбан и его ублюдки не хотят победы, они хотят смерти и разрушений. Вот почему они посягнули на приют. Надеятся умереть и унести с собой как можно больше невинных. В идеале, конечно, министра-грязнокровку. Чёрта с два, она не собирается умирать, хотя никогда нельзя недооценивать дьявольскую разницу между тем, что она собирается сделать и что жизнь предоставит ей вместо этого. Когда-то она собиралась выйти замуж и жить в счастье, защищать слабых и делать мир лучше. А сейчас посмотрите, в кого она превратилась. Хищная улыбка расползается на её лице. Не то чтобы она гордится тем, кем стала, но уж точно не жалеет. — Отпусти детей, Корбан, и я милостиво подарю тебе чудную старость в Азкабане. Её голос звучит громом из-за Соноруса, и она видит, что это пугает детей, но плевать. Сохранить их жизни куда важнее нервной системы. Лицо Яксли даже не дрогнуло, ещё бы, столько лет глядеть в глаза чудовищу, выросшему из Чёрной магии крестражей. Быть может, если она покажет ему, на что способна, этот слизняк ляжет ниц? Паразиты, коим он и является, живут за счёт чужой силы. — Надо же, как ты посмелела за эти года! Смерть предателя крови пошла тебе на пользу, грязнокровка? Гнев закипает в жилах, и кончики пальцев обдаёт огнём, но Гермиона только смеётся Яксли в лицо — истерично, от души. — Ты пытаешься разозлить меня, Яксли? Неужели думаешь, что я всё ещё та девочка из переулка? Яксли смотрит только на неё, в то время как Гермиона осматривает местность и знает, что часть авроров исследует подход к приюту с воздуха и сзади. Её магия чувствует что-то тёмное, окружившее приют, но в Аврорате, в основном, служат не идиоты, поэтому она надеется, что не зря тянет время. — Я думаю, что ты всё ещё ошибка природы, поганая грязнокровка. Да, он пытается её разозлить. Надеется, видимо, что его ненависть заставит её испугаться и отступить. Только вот выродок и не догадывается, что его ненависть к ней — ничто, по сравнению с её ненавистью к самой себе. — Давай ещё раз, ублюдок, с чувством. Вот теперь по его лицу пошла рябь ненависти, и кровь Гермионы бурлит в предвкушении. Она знает, как они действовали раньше. Она изучила это, проверила на себе. Выводят на эмоции, загоняют в ловушку, разделяют и уничтожают. — Что такое, дорогой? Не рассчитал силы? На каждое чудовище найдётся своё чудовище, — Гермиона делает шаг ближе. — И я — твоё, ублюдок. — Подойди, или мальчонка отправится к своим родителям-предателям, — рычит Яксли. Гермиона остро чувствует магию вокруг себя — враждебную и тёмную. Монстры внутри неё протестуют. Инстинкты вопят истошное «ЛОВУШКА! ЛОВУШКА! ЛОВУШКА!» Она замирает. — Что, своя грязная министерская шкурка дороже какого-то бездомного щенка? Я был о вас лучшего мнения. Перебарывая себя и уповая на собственные боевые артефакты, Гермиона всё же начинает двигаться к нему медленными шагами. Авроры — следом. Видя это, Яксли посылает в мальчишку заклинание, и, стоит тому завизжать, Гермиона бросается вперёд. Прежде чем довольная ухмылка осветила лицо Корбана, вокруг приюта вспыхивает фиолетовый огонь, закольцовывая Пожирателей, её саму и детей в нём. Гермиона стискивает зубы: ну почему всегда огонь и круг? Прозаично, очень в стиле Пожирателей Смерти. Такие мечтают быть похоронены в оборочках на пышных церемониях. Гермиона поднимает руку, останавливая авроров, двинувшихся к приюту. Очень уж велик шанс, что огонь просто пожрёт их, а без Гарри только она могла управлять ими. — Чего ты хочешь? Она знает, что им надо. Но они не знают, как ей нужно время. — Ты ещё не поняла? — Яксли оскаливается, выплёвывая слова наружу. — Мне ничего не надо, грязнокровка. Он жестом приказывает привести к нему того самого мальчишку с палочкой у горла. — Тебе не нужны дети, Корбан, это слишком мелко для тебя, разве нет? Хочешь крупную рыбку? Бери меня. Давай же, Гарри, где ты? — Думаешь, ты всё знаешь? Ты слишком долго просиживала свой зад в Министерстве, детка. Сли-и-и-шком долго. — Хочешь меня? Отпусти его, и я подойду к тебе, — Гермиона демонстративно вертит в пальцах свою палочку, показывая капитуляцию. — Я не дурак, все знают, что ты та ещё штучка, — Яксли кивает, и один из Пожирателей чуть начинает идти вперёд, но боком, будто боясь попасть под её огонь. Кучка проходимцев. Вдруг что-то с глухим стуком ударяется об землю, пролетая через огненный круг и поднимая пыль в воздух. Металлический стержень в десять сантиметров длиной катится к её ногам и останавливается недалеко от неё. Гермиона поднимает глаза на Яксли. — Я отпущу мальчишку, а ты возьмёшь артефакт и проткнёшь им свои чудесные ручки. Артефакт, выглядящий как тонкий карандаш, кажется ей каким-то образом лучшей участью из возможной. — Он проклят? — напрямую спрашивает Гермиона, понимая, какую роль должна сыграть в больной игре Яксли. — Разумеется, госпожа министр, для вас всё самое лучшее. Мальчишка начинает плакать, очевидно, решив, что она никогда не выполнит приказ Яксли, но она лишь усмехается. Чем-то её руки не угодили судьбе, всегда достаётся именно им. Гермиона медленно шагает вперёд к артефакту. Где-то позади она слышит шёпот среди авроров, но ей всё равно. Жить ей осталось около двух недель. Нет большой разницы — с руками или без. Правда, держать палочку она едва ли сможет. В том случае, если выживет, разумеется. Ей бы не хотелось умирать, оставив в живых Долохова. Он — только её проблема. А ещё — Драко. Ох, Драко… Она не хочет прощаться — не готова к этому. Ещё нет. Гермиона вспоминает, каким безмятежным было его лицо, когда он уснул на полу замка, и не может сдержать слабой улыбки. Но тут Яксли нетерпеливо дёргает мальчишку за плечо, и это заставляет её вернуться в реальность и сделать шаг вперёд, поднимая руку. — Эксплиармус! — её любимая палочка проносится по воздуху в руки к этому ублюдку уже второй раз в жизни. В последний раз. Гермиона с облегчением замечает, как дети в окнах за спинами Пожирателей спешно покидают помещение — Гарри успел. Только мальчишка в руках Корбана застрял в адском круге. Она хмурится: выбора, по сути, у неё нет. Позади слышится голос Гарри, но Гермиона не оборачивается, лишь наблюдает за тем, как лицо Корбана становится зеленовато-серым. Она оценивает расстояние и возможности, пока враг перекрикивается с начальником Аврората, выплёскивая собственную ненависть. Она может метнуть нож прямо в горло Яксли. Вероятность, что он успеет произнести заклинание и ранить ребёнка, равна процентам пятидесяти. В круге остаются около десятка Пожирателей. Сможет ли войти в него кто-то из людей после замыкания — очень хороший вопрос. Вероятно, каждый, кто сейчас здесь находится, — не жилец. Чёрт, она должна хотя бы попытаться отдать портключ мальчишке, а остальных взять на себя. Она почти уверена, что портключ преодолеет круг: сама зачаровывала его на преодоление препятствий. Гермиона сжимает кулак, подавляя злость. Последнее, что ей нужно, чтобы Яксли догадался о её невербальной магии. — А ты что застыла, сучка? Двигайся. Его голос дрожит от напряжения. По всей вероятности, он на пределе собственного контроля. Не желая злить его, Гермиона делает шаг вперёд и приседает так, чтобы локтем оттянуть край боевой мантии и незаметно призвать портключ в рукав. Как только её пальцы касаются штыря, ей тут же хочется откинуть его подальше от себя: настолько он полон Чёрной магии. — Министр… — голос Гарри наполнен тревогой и предостережением. «Не смей делать этого!» — вот что в действительности скрывается за его обращением. К сожалению, Гарри не в состоянии оценить расклад так же трезво, как она. У него нет достаточно данных, а ей всё равно не жить. Сейчас или через две недели — не имеет значения. Она спасёт одну невинную жизнь и заберёт несколько тех, кто не заслуживает спасения. И отдаст свою взамен, потому что она тоже не заслуживает. Простая математика. Гарри придётся довериться ей, как когда-то на первом курсе с загадкой от Снейпа. — Теперь сожми два конца в ладонях. Яксли даже слегка подаётся вперёд, чтобы не пропустить великолепное зрелище её падения. Пусть подавится: она не доставит ему этого удовольствия. Зажав вибрирующий от магии штырь между ладоней, Гермиона наконец поднимает глаза на Яксли. В эту же секунду её магия будто испытывает прилив волны. Блэк здесь. Она чувствует его, ей не надо оглядываться. Какого чёрта он делает здесь? Ему нужно держаться подальше. — Яксли, тебе не скрыться, все дети в безопасности. Сложите палочки, и мы рассмотрим ваши дела в индивидуальном порядке! — Гарри несёт очевидную чушь, но это лишь попытка оттянуть неизбежное. Яксли только смеётся в ответ. Конечно же, она всё правильно поняла с самого начала — дети его не интересуют. Только хаос и падение. Ублюдок продолжает неотрывно смотреть ей в глаза, но Гермиона сейчас может думать лишь о том, как отдать артефакт ребёнку. — Отпусти мальчика, — она пробует вхолостую, чтобы дать себе немного времени подготовиться. — О нет-нет, маленькая сука, ты не будешь здесь диктовать. Время твоего правления кончилось, «лучший министр». Держа мальчишку за шиворот свитера, Яксли отодвигает палочку и направляет на Гермиону. То, что надо. Нужно только отвлечь его. К счастью, он не отводит от неё глаз. — Одумайся, Корбан, я даю тебе последний шанс. Гермиона выплёвывает это ему в лицо, потому что уже чувствует, как набирает обороты магия её ненависти к нему; ко всем, кто отбирает выбор у других людей. Так не должно быть, это неправильно. Каждый имеет право на свой выбор. И Корбан выбирает неправильно. Он взмахивает палочкой, и её руки против воли смыкаются на артефакте, но не до конца. Почему он останавливается? Гермиона вопросительно смотрит на него. — Насквозь. Вот почему. Гермиона сама должна это сделать. Ему нужна не только её боль. Ему нужна власть над ней, её подчинение. Вот почему он не убил её в ту же секунду, как она аппарировала, она — его предсмертное блюдо. Омерзение — вот что она чувствует. Что может быть хуже, чем подчиниться ничтожеству? Но мальчишка поскуливает в его руках, и Гермиона давит, разрывая кожу, а потом — связки, туповатым концом артефакта. Сжимает зубы так, что сводит скулы. Позади раздаются выкрики, а на лице Корбана сияют восторг и наслаждение. Гермиона падает на землю, продолжая вдавливать магический штырь в ладонь под таким углом, чтобы маленький шар с книжечкой-портключом скатился под ладонь, испачканную в её крови, и стал практически незаметным за ладонью. Ей нужно собрать силы, и она только надеется, что повреждённая рука ещё не утратила прежнюю меткость. Гермиона протяжно стонет, слегка переигрывая, в надежде притупить бдительность Корбана, и, когда ей кажется, что настало наилучшее время для убийства одного ублюдка, магия внутри неё будто замораживается. Ей кажется, что её душа стынет, а кровь замедляется. Это не кажется смертельным, но мучительным и болезненным — вполне. — Уже чувствуешь, как высыхает магия, что была дана тебе по ошибке? — Гермиона закрывает глаза. Такая глупая ошибка — не рассчитать всё наперёд. Артефакт лишает магии, а не убивает. Что может быть слаще для фанатиков чистой крови? Она не позволяет себе разводить драму. Ей нужен холодный разум, но он с каждой секундой будто вытекает из неё вместе с магией. Позади неё что-то кричит Гарри, но всё, на чём она может сосредоточиться, — это баланс между утекающей магией и портключом для ребёнка. Ей хочется подползти ближе, но это рискованно, поэтому она прикидывает варианты ещё, когда внезапно позади начинается суматоха. Вероятно, Гарри ослушался её приказа и снова идёт в бой со своим как-пойдёт-планом. И чёрт его знает, плохо это или хорошо. Гораздо больше её занимает совершенно иная проблема — как оказаться ближе к мальчишке. Безумные импровизации не для неё. Пожиратели рассредоточиваются по кругу, вытянув палочки, но заклинания авроров по-прежнему не пересекают магический барьер. Гадство. Сколько времени уйдёт, чтобы порушить магию артефакта, неизвестно. Как и то, что успеет сделать Яксли с ребёнком. Корбан подходит ближе к ней, придерживая ребёнка, точно щит, но аккуратно, как идут к хищному зверю, и его опасения вполне справедливы. Ей бы только дотянуться до ножа, но он так внимательно следит за её ладонями, что у неё нет ни миллиметра свободы. Он, кажется, ни капли не встревожен. Паника начинается внезапно, когда купол их защиты падает и начинается битва цветных вспышек. И Гермиона не может ждать больше — вытягивает кровоточащую ладонь с ножом на рукаве и отправляет его в Яксли. Боль пронзает руку, и Гермиона знает, что он будет готов, но ей нужно не это. Уклоняясь от ножа, Корбан отталкивает мальчишку, и сквозь болезненное рычание Гермиона кидает шар в сторону напуганного ребёнка. Наверное, это тот самый момент, когда в фильмах должна быть замедленная съёмка, но, вопреки её разыгравшемуся воображению, шар разлетается в долю секунды, унося ребёнка с собой, и Гермиона наконец может позволить себе выдохнуть. Мерлин… у неё получилось. Гермиону мало интересует развернувшаяся вокруг неё битва, но боль осколками выворачивает нутро, когда на кожу попадает перекрёстный огонь. Она невольно вскрикивает, и этот звук, сорвавшийся с её губ, ощущается как что-то, что Гермиона считала давно почившим. Что-то человеческое. «Палочка, палочка, палочка», — набатом звучит в голове, пока она сама наблюдает за приближающимся Яксли. Попытка нащупать магию внутри себя оказывается тщетной, и чувство, смутно напоминающее ужас, ворочает в её груди душу, толкая об рёбра. Проведя окровавленной ладонью по голени, Гермиона выхватывает из ножен любимый кинжал. Яксли кажется абсолютно не заинтересованным в судьбе своих последователей, которые явно в худшем положении, чем надеялись быть. Прежде чем он начнёт говорить или воспользуется магией, Гермиона маневрирует, пользуясь дымом от летающих заклинаний, оценивая свои шансы с учётом отсутствия магии. Всё, что ей нужно, — это добраться до него, не попадаясь под перекрёстный огонь, что проблематично. Протего ей недоступен, но, на её счастье, манера ведения боя у Яксли прежняя. Гермиона хорошо её помнит ещё со времён битвы в Отделе Тайн. Он никогда не бежал: все его движения были резкими, точными, агрессивными, он предпочитал нападать, а не защищаться. Её единственный шанс — быть быстрее и ловчее. Свист над головой на мгновение заглушает звук стучащего в ушах сердца. Ноющая боль в руке хоть и пытается переключить внимание на себя, но всё, на чём сейчас сконцентрировано внимание Гермионы — это стук бьющей артерии под кожей Яксли. Стук, который нужно остановить навсегда. Несмотря на все её тренировки и постоянную бдительность, каждый раз всё выходит из-под контроля, наступая паникой на пятки. Гермиона ненавидела спонтанность ещё со времён Хогвартса. Любой худой план лучше никакого. — Слева, Джонсен! — голос Гарри выделяется из общего гула боя, потому что на него она нацелена, но где-то на задворках сознания ей отчаянно хочется услышать ещё один. Просто чтобы знать, что он в порядке. Натуральный ужас парализует её, когда чужая магия вдруг касается плеч, но ощущение безопасности и лёгкое покалывание в районе солнечного сплетения быстро успокаивает Гермиону. Протего Блэка — тёплое, как какао в Рождество или мантия с согревающими чарами. Гермиона обнаруживает, что она не единственная, кто стремится поймать Яксли. Ублюдок метает проклятиями, отбиваясь от Гарри, а значит, шанс прижучить его увеличивается вдвое. Они с Гарри всегда были прекрасной командой. Всё происходит даже быстрее, чем она надеялась. Никакой экспозиции для кульминационных моментов, только шорох мантии Корбана, который слишком поздно замечает её приближение в порохе разгоревшегося сражения. Его рефлексов хватает, чтобы повернуть к ней голову, прежде чем её окровавленная ладонь сжимает на макушке его посеревшие волосы. От этого вынужденного движения ладонь тут же пронзает болью, но ярость внутри сильнее, она перекрывает всё остальное. Сила, с которой кинжал разрывает плоть Яксли, Гермионе кажется по-настоящему дикой. Первобытной. Гермиона упивается ужасом в его глазах, когда кровь из его горла начинает потоками выливаться на её ладони. — Какое счастье, что ты успел повернуть голову, — шипит она, не отводя взгляда от угасающей жизни в его глазах. — На каждое чудовище найдётся своё чудовище. Кровь хлещет вниз по его мантии к ногам, и, стоит Гермионе резко дёрнуть его за волосы, звук рвущейся кожи с каким-то нехарактерным треском обагрил пространство. Яксли начинает заваливаться на неё, и Гермиона с омерзением делает шаг вбок, позволяя бездыханному телу с глухим стуком упасть на землю, подняв небольшое количество пыли в воздух. Присев на корточки, Гермиона вытирает кинжал о рукав мантии Яксли и возвращает в ножны на левой ноге. Полюбовавшись ещё секунду на ужас в глазах её врага, она шепчет над холодеющим телом: — Минус один. Протего Блэка уже давно спало, но по звуку шагов спешащего к ней Гарри, Гермиона понимает, что она в безопасности. Судя по оставшимся вокруг неё аврорам, за которыми не было видно ни одного Пожирателя, битва подошла к своему логическому завершению. — Гермиона, ты должна… — Я знаю, Гарри, мне потребуется сопровождающий, так как моя магия подавлена, — она выпрямляется, стараясь не слишком напрягать ладони, и разворачивается к другу. Очевидно, её лицо сейчас представляет из себя картину абстрактного экспрессионизма со всей этой кровью, слезами усталости и мрачным выражением лица, которое и в лучшие дни у большинства вызывает тревогу. — Стюард мог бы… — Меня аппарирует Блэк, — грубо перебивает Гермиона, не желая никаких Стюардов в своём подавленном состоянии. С любым другим, даже с Гарри, ей нужно держать лицо и оставаться министром. С Блэком ей этого делать необязательно. А она сегодня чертовски устала быть министром магии. Пусть это дерьмо кипит само по себе. — Но Блэк — разрушитель проклятия, Гермиона, я не могу… — Значит, найди, к чёртову Годрику, кого-то другого, Гарри, — снова перебивает его Гермиона, заметив краем глаза вспышку платиновых волос. Мерлин, хоть кто-то или что-то может быть только её? Настанет, в конце концов, день, когда её потребности будут выше потребностей других людей? Разве она недостаточным жертвовала? Разве не сполна заплатила? Взгляд Гермионы падает на трясущиеся кровоточащие ладони. Может же она хоть иногда выбирать себя, правда? Что-то грубо бросив Гарри, Блэк подходит к Гермионе, кладёт руку на её спину и обхватывает за талию. Прижимает к себе ближе в потоке аппарации. И, хотя тёмный водоворот перемещения кажется ей воронкой смерти, стерильная красота дома Блэка ударяет под дых своей размеренностью. Блэк так спокоен, что его лицо неузнаваемо. Это хорошо, именно то, что ей нужно, — уверенность в сегодняшнем дне, заземление на хорошем. — Тебе нужен целитель, — сухо и по делу. Гермиона смотрит на него, его лицо кажется таким знакомым, но какая-то новая эмоция будто испортила гобелен его спокойствия. Шаг. Два. Его губы горячие, такие же как и пару часов назад в замке из огня и вседозволенности. Она тянется к нему, но держит руки при себе, и это больше похоже на пародию, чем на обычный поцелуй из каморки для проигравших в «семь минут». Но то, с какой агрессивной мягкостью он целует её, говорит громче любых слов. Быть может, Блэк владеет окклюменцией на уровне Мерлина, но, очевидно, поцелуи в список защитных сооружений не входят. Он зол. И он беспокоится о ней? Это нежность или, может, страх? В любом случае, она слизывает с его губ все эмоции, что он открыл ей, и остаётся довольна. — Алкоголь — вот что мне нужно. Некрепкий, мне нужно быть в сознании, чтобы посетить Мунго. Иногда его сдержанность казалась ей блаженной тишиной океана, а иногда смертельным штормом, и сейчас она не может решить, на какой она стороне. Блэк стоит неподвижно. — Ты же не рассчитываешь, что я буду уговаривать тебя? Ты уже достаточно взрослая девочка, чтобы позаботиться о себе самой. Это прозвучало достаточно отрезвляюще. Что ж, ладно. Да, возможно, в какой-то степени ей хотелось заботы, но, вероятно, она ещё недостаточно пьяна или отчаянна, чтобы признаться себе в этом. Возможно, именно это она любит в нём. Любой другой стал бы скакать вокруг неё, переубеждая, толкая свою правду прямо ей в глотку, но только не он. Блэк отправляет ей бокал по воздуху, но всё же подходит к ней катастрофически близко. В совокупности с бокалом вина в его длинных пальцах всё это выглядит как размазанный по её реальности грех. И она его хочет. Взвесив собственные силы, её пальцы тянутся к красному сухому. И вот она уже отпивает половину, чтобы залить собственную боль и горечь сегодняшнего дня. Блэк отпивает тоже. И будто недостаточно адреналина и похоти, бурлящей в ней, будто недостаточно того, как она хочет смотреть на него, он опирается бёдрами на стол сзади, не позволяя ей ни на секунду от него оторваться. — Как далека ты от кроткой школьной Грейнджер? — негромко говорит он в бокал, будто они вели обычный разговор солнечным днём, а с её ладоней не капала кровь на его «тот самый мрамор». Боги, Джинни вероятно прокляла бы её до конца жизни, если бы она сделала что-то подобное в её доме, но Блэк даже не взглянул на лужу крови, расползающуюся между ними. — Как далёк ты от придурка Малфоя, которому я врезала на третьем курсе? Блэк усмехается, наблюдая, как она пьёт. — Землю ты не наследуешь…, — он отставляет бокал и вынимает из кармана портсигар с гравировкой цветка. Гладиолус? Или нет. Скорее, анютины глазки. — Никогда этого не понимала, — Гермиона не сводит глаз с сигары в его губах, удивительно, что теперь она обладает такими же правами на его губы, — какое благословение в том, чтобы терпеть и смиряться? Она пачкает его сигарету собственной кровью, когда затягивается. Блэк смотрит на её губы, и она чувствует себя отмщенной. — Блаженны неведующие, — она смотрит на него, точно зная, что он понимает. — Ты богохульствуешь, — он больше не смотрит на неё, просто пьёт вино, расслабляясь, выглядя так, как должен выглядеть мужчина после ночи секса. Кажется, случай с приютом не поколебил его спокойствия. Блэк снова Блэк: тишина, холод, белизна. Гермиона не отводит от него глаз, вдыхая дым, опустошающий голову. Его взгляд скользит по её правой руке, и, прежде чем опустить взгляд на неё, Гермиона уже знает, что он видит там. Её магия погасла, чары иллюзий спали, а значит, если присмотреться, чёрные вены скорой смерти проступают на коже реальным положением дел. Гермиона ждёт. Взрывов. Вопросов. Хотя бы чего-то живого. Но Блэк молчит. Закуривает сигару, и, кажется, это единственное общее сейчас между ними. Она может подойти к нему и коснуться, но он чертовски далеко, и мягкое комфортное молчание сменяется гильотиновой тишиной. Спроси. Спроси. Спроси. Мысленно она молит его задать вопросы, потому что с каждой молчаливой минутой, повисшей между ними, ей кажется, что она теряет его сильнее. Для неё это впервые. Гермиона впервые хочет объясниться, хочет, чтобы он спросил, хочет рассказать. Это кажется какой-то злой усмешкой судьбы. Сраная эпитафия её цельности — объясняться, извиняться, чувствовать себя не в своём теле, в чужой шкуре. Ей всегда казалось, что за это годы она обросла масками не хуже античных актёров, но конкретно в эту секунду она чувствует, что заперта в одной своей личине, где ей тесно и страшно. Она давно не растягивала предпостельные игры, предпочитая обходиться без флирта, прелюдий или поцелуев. Никакого интима. Физиология и всё. Строго говоря, с Блэком это не выглядело, как обычный флирт, это нельзя было назвать передачей цветка из рук в руки. Они скорее метали ножи и ловили их голыми руками, а после слизывали кровь и спрашивали, чья вкуснее. Сейчас же она не понимает, почему ей гораздо страшнее метнуть нож в него, чем поймать летящий. И как им остановиться? Она замечает, как струйка крови проделала путь к красному вину. Блэк отходит к бару и заменяет вино на, по-видимому, огневиски. И продолжает молчать. Это не ново для него, он не был разговорчив, но эта тишина будто гнала её вон, и Гермиона задаёт первый вылетевший из сознания вопрос: — Зачем тебе два портключа? Для кого второй? Блэк молчит, покачивая бокал. Что-то в том, как его поза напряглась, говорит о том, что это не та тема, о которой он хочет говорить. — Для Пэнси и меня. Пэнси Паркинсон? Это более неожиданно, чем она думала. Гермиона перебирает в голове всё, что помнит о ней, и информации… нет. Совсем нет. Даже на Блэка у неё что-то было, Пэнси же… будто не существовала. Словно кто-то стёр её из памяти и времени. В последний раз она видела её во время финальной битвы, когда та убегала вместе с малышами. А что с ней стало после, Гермиона понятия не имела. Не то чтобы её интересует Персефона Паркинсон, но тот факт, что Блэку нужен был портключ для них двоих, мягко говоря, обескураживает. — Вы вместе? Блэк поднимает бровь на её бестактный вопрос, будто сам вопрос оскорбителен, но она не могла не спросить. По крайней мере, его реакция точно показывает, что нет. Едва ли он стал бы спать с ней, будучи в отношениях с другой. Скорее, он из тех, кто не разменивается на секс, предпочитая намерение удовольствию. В их истории она была той, кто пытался совратить несчастного, верящего в любовь мальчишку. — Зачем? Это не любопытство, но её интуиция подсказывает, что этот вопрос ведёт к какому-то чертовски важному открытию о нём. — Тебя это не касается, — это было бы очень грубым, если бы она не знала, почему он так себя ведёт. Вот теперь ей любопытно. Она ставит галочку в своей голове поискать информацию о Паркинсонах в будущем. — Допивайте своё вино, мадам министр, — Блэк говорит так холодно, что вот ей уже и не нужен лёд к её ладоням, достаточно его недвусмысленной просьбы уйти. И вот они вернулись к началу. К тому, с чего начинали в Тупике. Сейчас у неё нет сил, чтобы разбираться с этим. Всё, что она хочет, — унять боль и лечь спать. Она разберётся с Блэком завтра. Он подождёт. Она ловит ещё один пустой взгляд на своей руке, но он снова молчит, и у неё нет больше сил на правду. Ложь весит легче, поэтому Гермиона отпивает из бокала залпом для крепости духа. — Перенеси меня в Мунго. Пора вернуть её магию.