Врёшь, тебе нравится

Если долго всматриваться в бездну, то бездна начинает всматриваться в тебя.— Так говорил Заратустра (Фридрих Ницше)

Это всё напоминало какой-то спектакль. Ей казалось, будто она смотрит на всё сверху или через монокль. Глупая ассоциация, и сама ситуация глупая. Белый лист плыл перед глазами, а буквы перескакивали с одного ряда на другой, как было в её раннем детстве. Гермиона успокаивала себя тем, что это, должно быть, переутомление. Ничего больше. Каким-то нечеловеческим усилием она перевела внимание на раскинувшегося в кресле Теодора, который уже семнадцать минут вещал непроизводственную чушь, от которой у неё сводило зубы. Ладно. Ладно. Обычно ей нравились дебаты с Тео на разные темы, но за последние три ночи она спала в сумме часов восемь, что даже для неё чертовски угрюмый рекорд. Кошмары никогда ещё не были такими красочными, однако главным героем в них был отныне светловолосый разрушитель проклятий. Как будто ей было недостаточно других, большое спасибо. Не то чтобы её время бодрствования отличалось гармонией и принятием. Дни были наполнены неугасимой въедливой тревогой, которая то нарастала, то спадала в зависимости от того, насколько истощался её невыспавшийся организм, и откуда находил силы на новый виток напряжения. Она была ослаблена и своим прошлым, и будущим, и всё это в совокупности душило её настоящее. Произошедшие события оставили явный шрам не только на её искромсанных ладонях, но и где-то внутри неё. Но хуже всего было не это. Хуже всего была червоточина в её идеальном мозгу, которая открылась после смерти Яксли. Легче не стало. Никакого очищения от вины или сладкой неги возмездия. Вообще ничего. Яксли мертв. Но и она тоже. Тоже мертва. Нет никакого другого объяснения тому, что её душе не стало легче. Не иначе в ней что-то сломано безвозвратно, и худшее в этой самой червоточине, что догадаться, кто её сломал до стеклянной россыпи, было несложно. Был только один человек, который на протяжении всех этих лет мешал ей. Но Гермиона никогда не испытывала проблем с контролем, поэтому признание озвучено не было. Она запихивала наглое признание в собственное сознание так беспощадно, как былые министерские чиновники натягивали на животе рубаху. Только даже она понимала, что всё это — не панацея. Одно неосторожное движение, и всё, что она прячет под грифом «секретно», треснет. И будет даже удивительно, если весь её самообман не вырежется по всему её телу огромными кровавыми буквами, чтобы все уж точно увидели, какая она жалкая трусиха. Скрип стула Тео заставил её поднять глаза, но даже если бы это стоило ей палочки, она бы никогда не смогла вспомнить, о чём он говорил. Они начали разговор о поддержке кентавров, потом перешли к финансированию отделов, а после к благотворительности, а потом… Гермиону унесло мысленным потоком. — Зачем я вообще всё это говорю, если ты не слушаешь? В голосе Тео не слышалось обиды, только удивление. В последние дни он старался быть рядом с ней постоянно. Считал ли он, что ей нужна помощь? Неужели всё было так очевидно? — Мерлин вызывает Моргану! Она моргнула. — Прости, Тео, я отвлеклась, — Гермиона откинулась на стуле, чувствуя напряжение в плечах. — Я понял, что у тебя не Трелоновский припадок, хотя, признаюсь, на секунду я подумал, что ты сейчас загробным голосом мне выдашь что-то вроде: «И когда сойдётся день с ночью, а хвосторога — с карликовым пушистиком, случится невиданное, и гоблин Златобород откажется от притязаний и к тому же выдаст всем по золотому кубку за моральное насилие над Министерством. Да будет так». Гермиона слабо улыбнулась, на большее у неё просто не хватило сил. Да и кошмарное чувство юмора Тео само по себе вызывало больше смеха, чем его шутки. — Случись подобное, я бы поверила и в Трелони, и в Бога, и Кришну. Так о чём ты? — Кришну? Звучит как рождественский напиток. Ладно, забудь. Я просто говорил о том, что нет ничего абсолютного, понимаешь? Какой смысл в благотворительности, если это всё не больше, чем капля в море? В другой раз Гермиона выкатила бы ему лекцию на сорок минут с пунктами и подпунктами о жертвах, потерях, карме, мировой справедливости, но всё, что она могла делать сейчас, — молчать. Потому что не ей говорить об этом, возможно, в вопросах кармы она облажалась больше других. Пусть даже она всё ещё не готова это признать за истину. Теодор тем временем продолжал, вытянув ноги под её столом и скрестив руки на животе. — Вот я, допустим, идеалистка. Я верю во взаимопомощь, мировую справедливость и вяжу по ночам шапочки для эльфов, эй-эй, не кипятись, Грейнджер, это же гипотетический пример, — фыркнул он, когда её чернильница угрожающе наклонилась над его идеально выглаженными брюками. — Так вот, я верю во всё это дерьмо и пытаюсь вносить в мир что-то хорошее, но в мире так много зла, что всё, что я делаю, — просто… скарабей в пустыне, но я продолжаю делать это, тружусь на благо страны, простите, добра, но мир ко мне жесток и несправедлив год за годом. И вот скажите мне, госпожа министр, не лучше ли вообще не пытаться делать что-то хорошее, чтобы не разочароваться в равновесии добра-зла, а, соответственно, и в мире, и впоследствии не перейти на другую сторону? Гермиона усиленно переваривала, мог ли Тео намекать на что-то, или это был обычный трёп, которым он периодически одаривал её. — Ведь если не делать вообще ничего, то и разочаровываться не придется. Да, может, хорошим человеком тебя не назовут, но и плохим тоже. Ты просто… существуешь и оставляешь карму? Так ты говорила? Карму на кого-то другого. Это просто перестает быть твоей юрисдикцией, — Тео развёл руки в сторону, будто его белыми нитками шитая теория не иначе, чем новая веха в философии. — Ты говоришь, как типичный слизеринец, — Гермиона покачала головой — Да при чём тут Слизерин? Ведь это же очевидно. Как «не делай добра — не получишь зла». — Нет, если ты изначально ничего не ждешь от Вселенной. Ты делаешь добро не в долг. Его лицо скривилось, словно она только что начала перед ним блевать слизняками. Но Гермионе нравилось, каким живым он мог с ней быть. Обычным людям удавалось увидеть лишь пару выражений его лица. — Ой, да ладно тебе, дорогая, все делают добро в долг. Неважно, выгода ли это остаться чьим-то другом или ожидание, что пуффендуйцы поделятся с тобой печеньем перед Рождеством! — Ты ужасен, Тео! — Гермиона снова улыбнулась, но сил спорить с ним в себе просто не нашла. — Почему? Хочешь сказать, что на втором курсе вы полезли буквально в пасть к Василиску не для того, чтобы сделать добро? — Конечно, для того, чтобы спасти других от этого! Но безвозмездно! — И конечно то, что старик Дамблдор начислял в конце года баллы просто за то, что Гарри-лапушка хорошо покушал, не имеет к этому никакого отношения? Чернильное пятно расползлось по его штанине, и Тео смотрел на него, прищурив глаза. — Ты же не думал, что я спущу эту наглость? — не слишком резко, а скорее весело пропела Гермиона, на что Тео лишь безуспешно пытался оттереть чернила с брюк. — Чёрт, Гермиона, они не стираются! Что это за чернила? Небрежно пожав плечами, она сделала вид, что вернулась к бумагам. — Обычные чернила. — Чёрт. — А вот склеивающее вечное заклинание необычное. — Ну спасибо, — буркнул он, всё ещё продолжая взмахивать палочкой, изящно лажая. — Ты же не думал, что я спущу эту наглость? — повторила она, полуулыбаясь. — И вообще, почему я несчастлива выслушивать твои рассуждения во время моего обеда? Тео бросил идею очистить собственные брюки и повернулся к ней. — А с кем ещё я могу обсудить свои гениальные идеи? — Тео, дорогой, с кем угодно, повесь себе портрет в кабинете, заведи флоббер-червя, вызови дух Ницще, я не знаю… — Ницще? Гермиона пожалела, как только сказала о нём, потому что любознательность Тео напоминала её саму в худшие детские годы, когда даже её родители уставали от бесконечных вопросов, звонили родным и наигранно высоким голосом вещали, «что Гермиона так соскучилась по вам, просится к вам на вечерок». К несчастью, спустя пару лет гениальная родительская схема перестала работать, и Гермиона обратилась к книгам. Тео своей тягой к знаниям мог потягаться с ней самой, но именно сегодня это было скорее его недостатком, чем достоинством. — Ницще — немецкий философ. Он поставил под сомнение базисные принципы действующих форм морали, религии, культуры и общественно-политических отношений. Как раз всё то, что ты делаешь, к сожалению, в моём несчастном кабинете с моими несчастными ушами. — Это и есть философ? — на шутку Тео не обиделся, но глаза его заблестели, и Гермиона была уверена, что уже на следующей неделе он придёт к ней, бахвально цитируя «Так говорил Заратустра». — Да, кто-то вроде… Дамблдора, — это было с о-очень большой натяжкой, конечно, но лучшего примера Гермиона привести не могла. — Что насчёт Снейпа? Его «вы — маленькие гаденыши с золотым напылением, только попробуйте попасться на малейших шалостях, и я лично прослежу, чтобы ваш род закончился на вас печальнейшим из всех образом» определил мою действительность. Простите, профессор, — Тео поклонился портрету, с которого на него презренно взирал Северус. Гермиона не сомневалась в дословности цитаты, поскольку за эти годы хорошо изучила его. — Надо полагать, вам в школьные годы было весело, — Гермиона наконец аккуратно свернула разговор в нужную ей сторону. — Да, но попадались мы нечасто, у Драко была мистическая интуиция на это, из-за Люциуса, полагаю, а я просто не рисковал куда-либо влезать из-за отца. — А что, кстати, стало с Пэнси Паркинсон? Если бы Гермиона не была так внимательна, она бы даже не заметила напряжение, сковавшее его плечи и слишком застывшее выражение лица. Это становилось интересным. Признаться, Гермиона была в какой-то степени недовольна собой, она совершенно упустила из виду Пэнси Паркинсон, хотя Хогвартс её перво-наперво научил держать ухо востро, слушать внимательно, чтобы не упустить деталей, которые впоследствии пригождались, а чаще всего спасали им жизнь, учитывая маленький магнит смерти в очках и его я-тоже-пойду друга. Ну, это было лицемерие, она тоже была таким другом. Тем не менее, она потеряла Пэнси с радаров после Битвы, на которой та определенно была, по крайней мере, в начале, если ей не изменяла память. Но и никаких сведений о смерти однокурсницы Гермиона не припоминала, что само по себе было странно. Паркинсоны входили в «Священные двадцать восемь», и, хотя авторитет сего чудосборища пообтрепался, у чистокровных, казалось, была аллергия на тишину, и они предпочитали блистать хотя бы в кругу себе подобных. Когда однажды Гермиона спросила об этом Тео, тот лишь отшутился, что каждую чистокровную матрону бьёт приступ, если она слишком долго лишена блеска бального зала и диеты из икры и шампанского. Разумеется, эта шутка была шуткой только наполовину. Поэтому регулярно выцветшая элита рассылала приглашения на тиснёной бумаге тем, кто ныне вершил дела, однако Паркинсонов среди них не было. Гермиона такое бы не забыла. — А что стало с Пэнси Паркинсон? — повторила она свой вопрос. Лицо Тео было точно таким же, каким бывало на мероприятиях, но почти никогда не наедине с ней. — Тео? Он вздохнул, но не сдался. — С ней всё хорошо, она у себя в Паркинсон-холле. Что-то в том, как он говорил было… пластилиновым, продавливаемая правда, которая всё ещё правда, только хрупкая. — И почему её совсем не видно? Блейз, ты, даже Дафна бываете на раутах регулярно, но не Пэнси, — Гермиона чуть подалась вперед, показывая Тео заинтересованность, и напряжение в его плечах только усилилось. — Она… не большой любитель вечеринок, — сказал Тео с такой лёгкостью, которая испарилась в воздухе чушью. Потому что именно ею она и была. Гермиона отлично помнила, как Пэнси начала готовиться к Святочному балу раньше, чем прибыли ученики из других школ. Не говоря уже о том, что она была на всех пьянках факультетов, о которых рассказывал Тео, а значит, либо Тео лгал, либо Пэнси круто изменилась. Не то чтобы это не было необходимостью. По мнению Гермионы, той стоило выкорчевывать свои гнилые корни годами, но такие изменения не приходят «одним-прекрасным-днём», должно случиться что-то поистине меняющее жизнь, чтобы та, в свою очередь, изменила человека. В особенности такого, как Пэнси. Не это ли событие подтолкнуло Драко достать им с Пэнси ключ? Всё явно должно было быть связано, но Гермиона чувствовала, что ей не хватает информации. Чего-то самого главного в середине пазла. Этот зуд незнания и любопытства, как укус, чесался в её сознании, подталкивая к дальнейшим вопросам. — Могу я увидеть её? Брови Тео поползли вверх, и вот теперь они поменялись местами — он был готов быть где угодно, только не здесь. — Зачем? Действительно, зачем? Гермиона вообще-то не планировала ничего подобного, просто хотела дожать Тео, который явно был не готов к её вопросам. Но теперь это казалось не худшей идеей, ведь кто лучше Пэнси знает Драко? Разве что Тео, но вмешивать близкого человека Гермиона не хотела. Возможно, она бы даже смогла скрыть это от Драко. — У меня на это свои причины, — весьма расплывчато произнесла она. — Я не знаю. Я поговорю с ней, хотя не думаю, что она будет в восторге, — последние слова он произнёс скорее себе под нос, но Гермиона всё равно их услышала. — Мне казалось, их семья не упустит возможности принять у себя министра магии и раструбить об этом всем вокруг, — это была манипуляция, но вполне в её стиле, приемлемая для её совести, всего лишь взаимовыгодная сделка. Quid pro quo. Тео поморщился, но предпочёл ничего не говорить, что было совсем на него не похоже. Его странные реакции лишь убедили Гермиону в правильности идеи встречи с Пэнси. Если она из этого ничего не получит, то просто рассмотрит это как непродуктивную встречу, но, если ей удастся узнать хотя бы что-то о Драко, о том, почему ему так нужны два незарегистрированных портключа, которые она ему предоставила, вся эта явно нелёгкая предстоящая встреча себя окупит. — Я поговорю об этом с ней, — кивнул Тео, направляясь к двери, пока Гермиона усаживалась на свой любимый стул. — Ответ мне нужен до конца недели. Он напряженно замер у двери и глухо, не поворачиваясь, бросил: — Да, госпожа министр. Гермионе показалось, что дверь за ним хлопнула громче обычного.

***

Было глупо убегать и дальше, и она ни в коем случае не пряталась, а просто не знала, как объяснить ему то, что в глубине души не могла объяснить даже самой себе. Не то чтобы он её искал. Блэк перестал выходить на связь после битвы, и какая-то её часть всерьёз думала, что она показала себя слишком жестокой, но другая её часть — рациональная часть Гермионы Грейнджер — знала, что для Блэка в этом мире нет ничего слишком жестокого. Эта же часть утверждала, что грядущий с ним разговор будет непростым. Но неприятности её не пугали, она была готова ко всему, чтобы остаться с ним так долго, как он позволит. Часто в книгах, что она читала, люди унижались, терпели и прощали ради любви, но Гермиона с детства была ядовитой ягодой на ромашковом поле, поэтому она была готова лгать, изворачиваться и манипулировать, чтобы остаться с ним. Она вышла из кабинета, предварительно сделав Блэку запрос на открытие камина для неё, и направилась к Атриуму. Почти сразу до её слуха донеслись перешёптывания двух сотрудниц. — Смотри, министр не в духе, — подметила рыжеволосая курносая девушка. Мередит? Марго? — Тихо ты! Она услышит, и тебе не поздоровится! — подталкивая подружку локтем, прошипела вторая, на которой была настолько короткая юбка, что Гермиона просто не представляла, как можно в ней встать со стула, не оскорбив своей скромности. Очевидно, сплетницы предпочитали работать стоя. Гермиона слышала все эти перешёптывания за спиной, каждый раз, стоило ей покинуть кабинет, но не обращала внимания. За последние несколько лет она привыкла к назойливому вниманию окружающих. «Ведьмы сегодняшнего поколения» называли её «воплощением холодной элегантности», «Магический вестник» — «правящей королевой волшебного мира», а «Ежедневный пророк» — «лучшим министром последнего тысячелетия». Среди обычного люда и за закрытыми дверями её величали не иначе как «холодной надоедкой» и «пугающим, как смерть, Салазаровым василиском в мантии». Ни одна из этих характеристик ничего не значила для Гермионы, ей было всё равно, что писали о ней газеты и журналы. Ещё во время учёбы в Хогвартсе она поняла, что продажность СМИ можно было сравнить разве что с отчаявшимися бывалыми проститутками на окраине Лютного. Да иногда даже у тех было чести больше, чем у журналистов. Но подобные статьи о Гермионе лишь увеличивали рейтинг голосов, отданных ей народом, а потому она принимала их смиренно, как необходимое зло. Очередь перед Атриумом мгновенно расступилась, пропуская её к камину, и, собрав горсть пороха, Гермиона потёрла его о пальцы, сосредоточившись, переместилась в дом Блэка. Последним, что она заметила, были огромные глаза сотрудников, не понимающих, как ей удалось переместиться, не называя вслух место назначения. Магический мир, казалось, просто не понимал, как ему повезло. Обыватели заканчивали Хогвартс, получая лишь несколько процентов от общих знаний, и шли в мир, не имея желания научиться большему. Поэтому Северус был легендарным зельеваром, а Гермиона — самой выдающейся ведьмой столетия. В этом отношении Гермиона была непреклонна. Школа — первая ступень обучения, а не последняя, поэтому в Англии была открыта Волшебная Академия и множество Магических профильных колледжей. И всё пользовалось спросом. Гермиона надеялась, что новое поколение будет более любознательным или хотя бы менее пассивным. Нет ничего удивительного в том, что Первая Магическая война была завершена с почти полным подавлением сопротивления, и, по сути, случившееся с Волдемортом — полностью вина выродка Реддла, а вовсе не победа годовалого Гарри. От мыслей её отвлек нежный голос Рори. — Добро пожаловать, госпожа министр! На голове у Рори была ярко-жёлтая шляпа, по бокам которой торчали большие уши, а розовое платье домовихи дополняло образ, который смотрелся в тёмной квартире Блэка просто комично. — Здравствуй, Рори, Драко здесь? Не отвечая, домовиха повела её к дальней деревянной двери, за которой стояла полная тишина. Сделав для храбрости пару глубоких вдохов, Гермиона постучала. Разумеется, ответа не последовало, но это было настолько по-Блэковски, что ей ничего не оставалось, как зайти без приглашения. В голову ей пришла нелепая мысль зайти в кабинет со словами, не хочет ли он поговорить о Боге, но, нервно хихикнув, она отмела это и толкнула дверь. — Блэк, — Гермиона вошла в кабинет Драко, отмечая, что он, как и его хозяин, был строго минималистичен. Стол у приоткрытого окна с серыми шторами. Прекрасный диван с одной уютной подушечкой из того же материала, что и шторы. Дубовый стол был в идеальной чистоте, как и рабочий стол Блэка в Министерстве, разве что кресло в тон было более… пафосным. Камин слева, никаких уютных мелочей на нём не наблюдалось, как, впрочем, и на камине Гермионы. В этом они с Блэком были едины — пространство отражает его хозяина, и, судя по всему, они оба были пустотой и тишиной. — Госпожа министр, — Блэк сидел за своим столом, проводя рукой над куском шкуры или засохшей кожи, чем бы оно ни было, но не поднял на неё глаза. Тон его был сух и холоден, как если бы к нему в кабинет пришла Макгонагалл. Но это ведь была… она — Гермиона. Что-то тяжёлое повисло в её животе, По-видимому, разговор будет хуже, чем она ожидала, но она знала, зачем пришла. Он был одет в тёмно-синий пуловер, что было по-своему открытием, поскольку она нечасто видела его в чём-то, кроме прекрасного чёрного, но, чёрт, он был восхитителен в тёмно-синем, весь его вид — игра контрастов, серебряные волосы против свитера цвета бархатной морской ночи, его холодный тон против пламенного характера. Внутри неё вспыхнул непривычный, но знакомый огонек тоски. Она соскучилась. — Я вас не звал. Ох. И приз за самый ледяной ушат воды получает Драко Малфой. Гермиона усмехнулась собственной язвительности. Именно. Мал-фой. Пока он ведёт себя как ублюдок, он — Малфой. — Да. Это очевидно. Что же, ну вот я здесь, — она прошла в его кабинет, не стесняясь покачивая бёдрами и нагло уселась на диван, стоявший напротив камина. Если бы в её руке была сигарета, вся эта сцена напоминала бы классику дорогих романов, где пара соблазняет друг друга. Виниловые пластинки у этого пижона не водятся? А зря… Но это не их случай, потому что Блэк даже не взглянул на неё. «Посмотри на меня!» — её сознание вопило так громко, что ей казалось, отголосок её криков слышно даже за окклюменционными стенами. «Посмотри на меня!» Ей нужно было увидеть, насколько сильно она облажалась. Судя по тому, как Блэк игнорировал её, она в полном дерьме. Гермиона просмотрела тысячу вариантов предстоящего разговора, где она собиралась юлить как последняя дрянь, выкручивая правду, поворачивая её всяческими гранями, заставляя отливать предательством на солнце, но к тому, что он не задаст ей ни одного вопроса, она не была готова. Положение казалось глупым: она просто сидит на его диване, как посетительница, и всем существом чувствует, как собственная шкура ей жмёт, как маленький по размерам пиджак, из которого не вылезти, не порвав. Драко продолжал игнорировать её, раскручивал длинным пальцем палочку, подвешенную в воздухе над артефактом. Это было потрясающим зрелищем настолько, что Гермиона позволила своему магическому ядру вспыхнуть, чтобы коснуться волн его магии. Но стоило ей закрыть глаза в наслаждении, как рык Блэка заставил её подпрыгнуть в испуге. — Зачем ты пришла?! Хорошо. Вот и началось. Чем-то внутреннее волнение внутри неё было схоже с чувством перед битвой. Только в этот раз ей предстояло сражаться с тем, кого ей хотелось только защищать. Когда она погрязла так глубоко? Ответ на этот вопрос потух, потому что это было неважно. Всё теряло смысл перед ними двумя. Взгляд Блэка пригвоздил ей к дивану, как маленькую девочку, и, хотя какая-то её часть бунтовала против подобного обращения, большая часть Гермионы чувствовала, что взбеситься сейчас — просто захлопнуть клетку с мантикорой, заперев себя внутри. — Я пришла к тебе, — выдавила она негромко. — Об этом я как-то и сам догадался. Его голос был похож на рычание животного. Раненого и разъярённого. Она в дерьме, в абсолютном дерьме, да. — Я спросил, зачем. Зачем? Затем, что она хочет вернуть то же чувство, что испытала на полу резиденции Лестрейнджей. Затем, что Блэк нужен ей. — Я хотела тебя увидеть, — откровенность — хороший ответ, он должен дать ему необходимое спокойствие. — Это правда? — голос Блэка был полон каких-то эмоций, трудноразличимых в её нервозном состоянии. Мог ли он быть встревожен? Или она обидела его? Едва ли, эта эмоция была не характерна ему. Тогда что? — Правда, — ей казалось, что она ходит вокруг минного поля, боясь сказать что-то, от чего этот разговор перейдет на опасную территорию. — Как давно? Гермиона нахмурилась. Как давно «что»? Давно ли она хотела его увидеть? Ну, давненько, если честно… — Как давно ты решила умереть? Твою мать. Она и вправду думала, что он будет спрашивать её о том, почему у неё проклята рука, почему она была так неумолима к Яксли, но никак не это. Это было… чёрт, она недооценила Блэка. Если уж Гарри почувствовал неладное, то Блэку, разумеется, ничего не стоило сложить дважды два и понять, что артефакт убьет её ядро, которое и так разъедено Тёмной магией. — Ты вообще планировала мне сказать? Она не планировала. — Послушай, я вообще не думала, что так полу… Сбоку от неё вдруг взорвались книги, и она на автомате выставила щит, на который тут же приземлились серо-бежевые куски рунных записей, подёргивающихся от стихийной магии. В другой раз Гермиона непременно попыталась бы спасти книги, накричать на Драко, но сейчас она была в полном ужасе от происходящего, ведь Драко… Он уже приближался к ней. Лицо его приобрело какие-то убийственные черты, и Гермиона сжалась в комок. Все её инстинкты кричали напасть или бежать, но это же Драко! Он не причинит ей вреда. Его правая рука схватила её за щеки так, что её челюсть заболела, но что самое чудовищное, странная волна возбуждения закрутилась внизу её живота. Господи, она больна, извращена и полностью уничтожена вот этим вот его взглядом. — Даже, блять, не смей, говорить мне, что ты этого не планировала! — прошипел он, находясь в каком-то дюйме от её губ. Так близко, что она видела, как горят его радужки. Значит, в ту — первую — ночь ей не показалось. Это родовая магия? Или магия на крови? Вихрь чувств бурлил в ней: гнев, возбуждение, любопытство, страх. Любимый, долгожданный страх перед неизбежным разрушением, которое несли в себе их отношения. Вот кто они — связанные отчаянием, жаждой боли и любви. Монстры. Сокровища из руин. Гермиона вцепилась в его руку, но не пыталась ее убрать — это прикосновение было нужно ей, оно связывало их, для неё это было чем-то вроде скрепляющего брак поцелуя. За его спиной стены покрывались коркой инея, голубоватого, как отблески его бешеных глаз. Это точно его магия. Не её. Гермионе ближе огонь, а лёд — его стихия. Какая чудовищно сентиментальная аналогия для такой «сухой» девочки, как она. Во что она превратилась? В себя. Вот она. Бери или убей. Смех вылетает из её сомкнутых губ, как колокол, оповещающий о конце или начале. Рычание вырывается из его горла, прежде чем Блэк одним движением переворачивает её, опуская лицом на спинку честерского дивана. Для равновесия Гермиона цепляется за скользящую поверхность, пока Блэк остервенело стаскивает с неё мантию. С этого ракурса ей видно лишь край ткани, приземлившейся на обледенелый мрамор. Гермиона открывает рот, но одним грубым движением Блэк тянет её за волосы, другой рукой подхватывая её за бёдра и задирая её юбку на талию. Она и не планировала ничего говорить, он ошибается, если думает, что она будет сопротивляться, у неё нет здесь воли. Не против Блэка. Она знает, что он почувствует, когда коснется её белья. Её возбуждение не просто греховно — оно поработительно. Вот почему она выгибается ему навстречу. Звук пряжки его ремня натягивает её расшатанные нервы, но именно боль в правой ягодице и хлёсткий звук развинчивают её пружину ожидания. В момент её крика, его пальцы касаются её, и в этот раз это не про нежность и даже не про игры. Это про жажду, ненависть и предательство. Стон вырывается из неё, когда Блэк вводит в неё сначала один палец, и, сделав круг вокруг клитора, вводит второй. И на третьем, когда ей кажется, что он просто издевается, медля, резкое движение внутрь с хлюпающим звуком заставляет её кричать. Но стоит ей почувствовать нарастающее возбуждение, как Блэк вытаскивает пальцы, оставляя её совершенно опустошенной и разозлившейся. Его хриплый шёпот над ухом усиливает возбуждение, но ей нужно ещё больше. — Каждое твоё слово, каждый брошенный на меня взгляд, каждое движение были обещанием, что «мы» — существуем. Теперь ей есть, что сказать, но Блэк отпускает её волосы, подхватывая под челюстью, выгибая её навстречу, прижимая к своему паху. Один резкий толчок внутрь неё заставляет ахнуть от боли, смешанной с удовольствием, и Блэк, воспользовавшись этим, скользит в её рот, углубляя поцелуй. Его движения не просто быстрые, а бешеные. Темп сбивается, не давая ей толком вздохнуть. — Видит Мерлин, я был терпелив, нянчась с тобой. Толчки становятся глубже, и Гермиона скулит в его ладонь. — Я был, блять… — голос Блэка срывается от ритма, и это почти приводит её к краю — то, как он хочет её, — …нежен и безопасен. Она выдыхает, но из-за его руки это трудно, но Блэк лишь сильнее сжимает другую руку у нее на бедре. — Я поверил тебе, а ты оказалась, — он наклоняется к её уху, злобно шепча, — маленькой, — толчок, — лживой, — толчок, — сукой, — толчок. Мир взрывается и вокруг, и внутри неё. В поисках дыхания Гермиона поворачивает голову влево, но оргазм настолько ошеломителен, что она прикусывает кожу между большим и указательным пальцем Блэка, содрогаясь в экстазе вокруг его члена. Его собственное освобождение достигает его почти сразу, заставляя ещё крепче прижиматься грудью к её спине. Мгновения ослабляют накал эмоций, и вот к ней возвращаются чувства, все по одному: привкус крови во рту, теплота у бедер, шорох одежды Блэка, отходящего от неё. Неловкость после секса должна бы быть чем-то сюрреалистичным, раз дело касается их, но она заполняет тишину, когда Гермиона отрывает пальцы от спинки дивана, прослеживая взглядом следы от своих ногтей на честерской коже, поправляет юбку, устраняя волшебством следы их безумия. Ей в голову приходит мысль, что нужно будет выпить зелье, и не проходит даже пары секунд, прежде чем она понимает, что она не проживет так долго, чтобы это могло стать проблемой. Она вновь вернула своё внимание Блэку, который стоял, уперев руки в собственный стол, будто и не было никакого секса на его диване минуту назад. — Драко, послушай… — честно говоря, она понятия не имела, что сказать ему, ведь он прав. Она знала, что их союз обречён, знала, что ему не нужны подобные отношения, знала, и всё равно продолжала лгать. — Кого ты собираешься убить? На секунду ей стало легче, быть может, Блэк отпустит мысль о них и поможет ей? Она схватилась за эту идею, как утопающий за соломинку. — Долохова. Она заглянула ему в глаза, но в них не было ничего от прежнего Блэка, ничего от мужчины, который позволил ей разрушить фамильное гнездо своей тётки, чтобы она отпустила прошлое. Перед ней стоял Блэк с первой встречи в её кабинете — далёкий и язвительный. — Поттер знает? Ей не хватило сил ответить, она лишь опустила взгляд на льдистые узоры, обнимающие мрамор. — Конечно же, нет. Так вот что это, Грейнджер, — твоя маленькая самоубийственная вендетта? И что ты думала — насладиться жизнью напоследок? Какую роль ты отвела мне в своей трагедии? Она сделала шаг вперёд, чтобы убедить его, что всё было не так. — Я не смогла остановиться, — её оправдания звучали жалко даже для неё самой, но ей было больше нечего сказать. Что ей сказать? Ей нечего ему дать. — И что ты предлагаешь мне делать сейчас? Играть роль «утешительного мальчика», пока ты заходишь на свой Олимп мести? Дай угадаю. Предполагалось, что я буду стоять у подножия, смотреть на твою смерть и хлопать? — его голос словно сдирал с неё кожу, оголяя нервы. Блэк вручную вытащил сигарету из вычурной табакерки, на которой, извиваясь, ползала змея с изумрудными глазами, смотрящими, кажется, прямо в глаза Гермионы с абсолютным презрением. — Что ты такое говоришь? У тебя нет никакой утешительной роли! Гермиона подошла бы к Блэку, но между ними стоял стол, за который она спасительно уцепилась мёртвой хваткой, так и не сумев обойти. Боялась, что рухнет на пол от переполняющих её эмоций. — Блять, да хера с два, Грейнджер, конечно же, есть. У всех в твоей жизни есть эта роль! Но я не собирался быть твоим психологом, слышишь? Я не твоя сраная группа поддержки! — она никогда не слышала, чтобы он кричал, но сейчас ей хотелось кричать вместе с ним, потому что всё вокруг рушилось и горело, или это происходило внутри неё, но болело слишком сильно, чтобы быть ненастоящим. — Это неправда, я не… — Ты что думала, я буду, как идиот Поттер, верить всем твоим россказням? Или носиться с тобой, как Тео? Утешать тебя или бегать за тобой? — Блэк затянулся сигаретой, не сводя с неё взгляда. Гермиона замерла в ужасе от происходящего, от себя и от Блэка, выдыхающего горький едкий дым с не менее едкими словами: — Так вот я не буду этого делать. Я сказал тебе, что мне нужно, я, блять, с самого начала сказал тебе, что не собираюсь играть в твоём сраном спектакле. Я начинал отношения с женщиной, которая знала, на что идёт, с которой хотел быть вместе. На равных. Сигарета в его руке почернела, и это заставило Гермиону пробудиться. Какое-то жуткое чувство, что весь этот разговор тянется уже много часов и ему нет конца. Её личный замкнутый круг Ада за всё, что она сделала. — Но… — Гермиона попыталась подобрать слова, которых словно и не было, всё внутри неё дрожало, — но всё, что было между нами, было правдой. Внезапно Блэк выпрямился, нависая над ней, запах его парфюма окутал её, как саван. — Ты ничего не знаешь о правде, Грейнджер. Потому что ты лжёшь сама себе. — Это неправда! Она осеклась. Неправда же? Она пыталась быть честной с собой. Она хотела его, её чувства были настоящими. — Настоящими? Блять, ты хоть слышишь себя сама? — уточнил Блэк. Дерьмо. Она сказала это вслух? Она потеряла контроль над собой, над ситуацией, ей крайне было необходимо вернуть нить разговора в собственные руки, а дальше плести её, как она планировала. — Ты думала, что я буду, как Поттер или твои мальчики на одну ночь, жилеткой или молитвой отпущения грехов, Грейнджер. Тебе не нужны были здоровые отношения. Тебе не нужно было то, что я пытался дать тебе. Тебе на хер никто не нужен кроме тебя самой! Это разорвало её, стало последней каплей оцепенения. Блэк не мог так думать всерьёз. Она делала всё для других, а его она выбрала для себя. Блэк был ей нужен для души. Она бы никогда… — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Её молчание делало всё только хуже, но она — рыба, выброшенная на берег, потому что слова ей, увы, не подвластны. Гермиона бы хотела сказать, что чувствует к нему. Что она… Она… любит его. Можно ли назвать любовью ту яркую силу, что держала её на орбите счастья рядом с ним? Это казалось просто чудовищным преуменьшением. — Тебе это нравится, не так ли? Она подняла голову, чтобы увидеть разочарование, мелькнувшее в его взгляде. Разочарование. Она никогда не думала, что увидит это в чьих-то глазах. Она ведь так старалась сделать всё правильно. Почему он не видит? — Поверить не могу… — он усмехнулся, но в этом смехе не было ни грамма весёлости, только прошитая тем же разочарованием боль, — ты настолько лицемерная сука, что ты наслаждаешься этим. — Это неправда! — Врёшь! Тебе это нравится. То, как Поттер носится с тобой, годами уговаривая тебя «отпустить», то, как все вокруг жалеют тебя. Ты, блять, просто погрязла в этом сраном круговороте. Ты носишься со своей травмой, взращивая её, как дитя, потому что так ты мстишь миру за то, что потеряла. Ей нечем дышать. Раздираемая двумя братьями-демонами — гневом и страхом, Гермиона сорвалась с места, перевернув чернильницу на его столе в ярости. — Но вот тебе новость, Грейнджер, ты — не единственная, кто что-то потерял. Все мы что-то потеряли! — Заткнись! Ты ничего не знаешь! Её истерика явно охладила его пыл, потому что лицо Блэка вдруг стало совершенно безэмоциональным, когда он взглянул на её сжатые кулаки и по слогам произнёс: — Мир тебе ни хера не должен. Забыв про палочку и ножи, Гермиона набросилась на него с кулаками. Всё, чего ей хотелось, — причинить ему боль, заставить замолчать, расцарапать лицо. Удары в грудь. Отчаянные. Один за одним. — Это неправда! Я дала слово, что покончу с ними. Я дала слово! — О, да перестань, ты делаешь это ради себя, признай уже это наконец, перестань лгать хотя бы себе. Всё это делается, чтобы тебя похвалили, маленькая бедная Грейнджер, всю жизнь отдала мести за любимого, не так ли? — Пошёл ты! Она отвернулась и нервно обвела взглядом комнату, не замечая ни единой детали, но знакомая мантия на полу привлекла, наконец, её взгляд, и нетвёрдой походкой Гермиона направилась к ней. — Это мой грех и моё решение, Блэк, если ты думаешь, что всё, что было между нами, было моей игрой, то ты не более, чем глупец. И я в порядке! — она заметила нервную дрожь в руках, когда потянулась за мантией и затем неловко надела её на себя. Как доспехи. «Я в порядке», — шептала она больше для себя, чем для кого-то другого. «В порядке». Мокрые дорожки на её лице прочертили линию, за которой уже ничего не спасти. Все слова Блэка — калёные клинки, разрывающие броню её лжи, а она не была к этому готова. — Нет, Грейнджер, тебе нравится быть больной. Тебе нравится быть поломанной, — он отступил от неё на шаг, оставив между ними ледяное пространство. И эта потеря ощутилась Гермионе такой безвозвратной, потому что она услышала в его голосе, что это конец. — Не тебе меня судить, Блэк! Никому из вас! — она смахнула влажную прядь волос, прилипшую к лицу, и прерывисто вздохнула. — Не строй из себя святого! Блэк продолжил, будто не слышал её, будто уже находился так далеко, что её голос для него был чужим. — Ты никому не позволяешь помочь тебе, ты не хочешь быть цельной. А я не хочу быть твоим грёбаным прощальным фейерверком. Она подняла глаза, когда он отошёл за стол, чтобы достать из ящика её помолвочное рубиновое кольцо. — Поэтому вот тебе мой прощальный подарок. Кольцо медленно переместилось в сфере к ней, и Гермиона на автомате поймала его, тут же прижав проклятый артефакт к груди. — Уходи. Гермиона отшатнулась от решительности его взгляда и твёрдости голоса. Где-то в её голове тысячи оправданий повисли как мокрые тряпки, капая ей на темечко с карательной медлительностью. Она заслужила это. Блэк прав. Она заслужила это. Возмездие — это кровавое прощение зла. Гермиона повернулась, с трудом расчищая туман, выбравшийся из её головы в её зрение. Гнев полыхал на кончиках её пальцев, нестерпимо хотелось сломать что-то, разорвать в клочья, закричать так громко, чтобы сорвались связки, но она лишь, пошатываясь, уверенно направилась к двери. К чёрту Блэка! К чёрту правду! К чёрту весь мир и его праведников. Никто из них не был ею и не им диктовать, как ей жить. Всё это её грехи. А остальные идут к чёрту. Похоже, Ницше был прав. Бездна смотрит на неё в ответ. Гермиона могла ещё остановиться. Могла послать к чертям артефакт, сказать Блэку, что она любит его, что она выбирает его. Но где-то в её голове каждую секунду был слышен звук мёртвого тела, тянущегося по асфальту и хрип её колыбельной. Та Гермиона никогда бы не позволила ей отпустить. Именно поэтому она, решительно толкнув дверь, оставляет в кабинете Блэка своё жалкое сучье сердце, которое она тоже предала.