Врёшь, тебе нравится

Звук захлопнувшейся двери был оглушительным, ничуть не тише, чем взрывающаяся под ногами мина. Если бы Гермиону так не трясло, она могла бы поклясться, что именно это с ней и произошло — раскидало осколки по всему земному шару, обагряя каждый сантиметр проклятой земли каплями её крови. Туман её шагов к камину довел её до дома, где она опустилась на серый диван, на котором когда-то провела тысячи тяжёлых молчаливых часов, планируя свою месть. Чудовищно, что в её плане страдать должны были другие, но пришло время, а дышать не могла почему-то именно она. Какое-то безумие, почему больно снова ей? Тело было каким-то стылым, словно Гермиона уже умерла, и с каждой секундой за её душой слышен звук земли, падающей на могилу. Столько лет прошли в тишине этой жуткой квартиры, жуткого мира, жуткого общества, где ей, наконец, место. Место, которое сейчас казалось жёстче гробовой доски. Годами она сидела на этом диване, наблюдая, как дождь поливает маленькое окно в её гостиной, никогда не видевшей солнца. Гермиона не могла вспомнить ни одного раза, когда она плакала бы здесь, ни одного крика. Если бы Джордж и Гарри не навещали её пару раз в год, услышал бы этот дом её голос? Впервые Гермиона коснулась взглядом каждой детали безжизненной комнаты. Ничего от неё. Ничего цветного. Даже она сама словно сливалась с тенью тёмной комнаты. Завтра её ждет прощание даже с этой частью, по которой, она думала, никогда не будет скучать. Мысленно она сделала заметки, что ей нужно успеть сделать, прежде чем всё потеряет смысл. Закинув голову на спинку дивана, Гермиона закрыла глаза. Когда-то в детстве она прочитала глупый женский роман, который перед сном читала её суровая мать, где героиня плакала в ванной с закрытыми глазами. Гермионе тогда казалось это второсортной чушью, но кто бы мог подумать, сейчас её слезы говорят ей о том, что она вновь где-то ошиблась. Дура. Дура. Дура. Всхлип в тихой комнате был подобен грому, этот дом привык к тишине и мертвенности. Возможно, её слезы были самым живым в ней. Слова Блэка впивались в веки, словно мечтали вырезаться на коже с той стороны. «Ты лжешь сама себе». «Тебе нравится быть поломанной». «Ты не хочешь быть цельной». Всхлип. Что она наделала? Твою мать, что она наделала? Она сейчас же пойдет к нему, она скажет ему, что он был прав, она скажет ему что угодно, даст ему всё, что он попросит, она вернёт ему кольцо. Её глаза распахнулись, мгновенно приковывая взгляд к рубиновому камню с огромной трещиной посередине. — Почему оно треснуло? — Гермиона наклоняется над столом, где в фиолетовой дымке крутится кольцо по велению палочки Блэка. Их плечи соприкасаются, пуская волну теплой дрожи в низ её живота. Лёгкий смешок Блэка дает понять, что он тоже это почувствовал. — Слишком много Тёмной магии для такого хрупкого сосуда, как минерал. Хоть он и драгоценный камень, его свойства значительно менее крепки, чем у изумруда или, допустим, халькантита. Всё еще размягчённая его близостью, она всё же неуверенно промямлила: — Разве халькантит не ядовит? Блэк кивнул. — Чрезвычайно. Именно поэтому Тёмная магия будет в нём себя чувствовать свободно. Она… живая. Мы слишком мало знаем о ней, но одно можно утверждать точно — не стоит думать, что она — орудие. Всё как раз наоборот. Орудие — это мы, — Мрачность его голоса на какое-то время соорудила тяжёлую тишину между ними. — Именно поэтому лучше, если сосудом будет выступать ядовитая субстанция по типу халькантита или же торбернита. А рубин — хрупкая красота, Тёмная магия пожирает его изнутри и непременно погубит. Непременно погубит. Её тело застыло. Она не могла так с ним поступить. Она — яд. Даже без использования артефакта её ядро повреждено, просить кого-то быть постоянной поддержкой для её магии — эгоистично. А иного пути для её волшебства не существовало. Она бы не прожила и десяти лет без связующей магии, а связать себя с кем-то — обречь его на постоянную связь, лишить выбора. Она бы не поступила так с Блэком, не после того, как влюбилась. Внутри неё метались демоны отчаяния и потери, они раздирали её изнутри, заставляя содрогаться от сдерживаемых чувств. Уже завтра. Завтра настанет «Судный день», и всё закончится. Чёртово противоречие скреблось внутри не хуже боли. Гермиона была готова к тому, что будет страшно. Конечно, ей страшно, не может быть иначе. Любой, кто говорит, что не боится смерти, либо безумец, либо лжец. Но где-то там внутри неё плещется ещё что-то… Что это? Гермиона прикоснулась к солнечному сплетению, будто оно могло помочь ей почувствовать собственные эмоции. Это было облегчение, кажется. Грёбаное облегчение. Пальцы сомкнулись на свитере. Блэк был прав, не так ли? Она больна. Всё это — всё то, что она делала, весь путь — всё это для неё? Как давно это перестало быть местью за Рона? Или это всегда было местью за саму себя? Гермиона опустила глаза на собственные искалеченные руки. Чёрные вены, как волшебные чернила Амбридж, проступали на её коже. Не хватало только знаменитой надписи «Я не должен лгать». Себе. У неё последний день на Земле, она могла бы быть честной с собой хотя бы оставшиеся часы, учитывая, что её Везувий уже выпускал языки пламени. Было ли это хоть когда-то о других или это всегда было о ней? Она хорошо помнила, как, засыпая в первый год после смерти Рона, шептала ему, что эти ублюдки за всё заплатят. Но со временем этот шёпот стал тише. И в какой-то момент боль от его потери угасла, но пепел продолжал оседать у неё на языке каждый раз, стоило ей проснуться от очередного кошмара. Так за что же Долохов завтра захлебнется кровью? За Рона? Или за неё? За маленькую Гермиону, которая осталась в том переулке. За её невинность, за её веру? Её рассуждениям не хватало вина, но она не могла себе позволить отключиться перед таким важным событием, ей понадобится каждая унция её силы и сосредоточенности, чтобы продлить действие артефакта. Она даже поест в обед плотнее, чтобы организм не подвёл. Эти мысли снова возвращали её к списку дел на завтра. Основные приготовления на работе были сделаны заранее, но письма… письма остались. Гарри. И родители? Папа, в особенности. Нет, им не нужно ничего знать. Джинни написать отдельно? Или вместе с Гарри? И Джордж, разумеется. Драко. Ох, Драко. Как ей написать всё, что у неё в душе? Откровенно говоря, она была не то чтобы мастером по любовным или прощальным письмам. Вот служебные распоряжения или описи — это её. Но столь личное… Виктор много лет получал от неё сухие письма, ещё с Хогвартса, и никогда не жаловался, утверждая, что это часть её натуры, которая его также привлекает, но ей было не понять, как можно было иначе выражать себя в письме. Кажется, она родилась без какого-то социального конструкта, который давал ей спокойно жить, но иногда западал, как фальшивая нота, черкая картину её мимикрии. Но строчки письма Блэку отчего-то плелись перед ней в жалостливый прощальный танец, кружа под веками, перестраиваясь чёрными нитями в более искренние формулировки. И под этот серый шорох мыслей она свернулась клубочком на диване и позволила себе уснуть в холодной комнате, пока за окном завывал ветер.

***

Она проснулась даже без будильника, просто от холода и тревоги. В комнате по-прежнему было темно и сыро, но это бодрило — заставляло её передвигать затёкшими ногами быстрее в душ. Все действия сегодня казались механическими, но и особенными одновременно. Всегда ли скрипела дверца её шкафа? И пол холодный, особенно на кухне. Гермиона надела чёрную мантию с золотой вышивкой и длинные серьги. Ей всегда казалось, что это слишком вычурно, слишком нарядно, но когда, если не сегодня? Даже каблуки не казались роскошью. И сегодня она выпрямит волосы. Всё должно быть идеально. Полный комплект Гермионы Грейнджер — максимально далекий от той, что была создана природой. Как оказалось, в правах создания чудовищ дьявол обладает не меньшим преимуществом, чем Бог при создании ангелов. Какое-то глупое ожидание, что мир изменится этим утром, раз это её последний день. Но вот она выходит из дома, а в её далёком заброшенном квартале всё те же мусорные баки, какие-то большие коробки, шум далёких машин. Мир продолжает своё колесо хаоса, которое сегодня для неё замрёт. Гермиона добирается на такси до заветной будки, внутри которой вбивает привычные «62442»: сегодня она экономит магический потенциал, проходя по Атриуму медленно, любуясь отлаженной работой заведённого механизма Министерства. Будущее шуршит в министерских бумагах, перешептываясь с каждым новым витком магической мысли, находя себя в юных стажёрах, молодых учениках и взрослеющих волшебниках. И вот уже кто-то другой с непослушной копной волос и невинной улыбкой прижимает папки с записями к груди, привнося что-то своё в гибкий магический мир. Кто-то другой спешит в Аврорат, поправляя неряшливую мантию и очки, торопясь рассказать о своей новой идее выслеживания тех, кто смеет посягать на каждый их спокойный вечер. Кто-то другой — живее и мудрее. Уже завтра она останется только пыльным призраком стареющих учебников, с каждым годом удаляясь от реки реальности пополняющимися страницами. Гермиона вглядывается в лица, стараясь запомнить каждое, словно выискивая Харона. Поэтому когда она добирается до своего кабинета, ей кажется, что, пока она шла через Атриум, прошла вся её длинная жизнь. Она улыбается Гестии, и, что удивительно, та улыбается ей в ответ, протягивая чашку чая. — Спасибо, Гестия. В последнее время вы меня приятно удивляете, — Гермиона останавливается на секунду у её стола, с удовольствием замечая, что руки её секретаря не дрожат. — Да, я… — Гестия смущается, — я вроде как работаю над собой, — она неловко поправляет низ пиджака, который и так сидит превосходно, потому что ни одна из них не терпит неряшливости. — Ты молодец, — Гермиона кивает ей с улыбкой, чтобы в дверях услышать… — М-да, иногда дело в нас самих, а не в других людях, как я думала. Ей нечего ответить, но Гермиона думает, что, возможно, у них больше общего, чем она предполагала изначально. Ей стоило бы это заметить раньше, быть может, в её жизни стало бы теплее на одного человека? Только наткнувшись на колкий взгляд бывшего профессора, она вспоминает, что прощание с ним — зудящая боль, как ноющий зуб, который ты привык игнорировать, но который сводит тебя с ума по капле. — Северус… Она видит в его глазах, что он понял всё в эту секунду, хотя она не говорила ему, как близок её конец. На его лице что-то подёргивается, и ей кажется, что он станет кричать, но он молчит, обвиняюще глядя на неё с портрета. — Я знаю, что вы думаете, что я… — Не надо, — голос Северуса грубый, и она не понимает, просит он её не применять артефакт или просто ничего не говорить ему. — Не вам меня… — Мне! — теперь он кричит. — Мне! Я тот, кто знает, чего стоит жизнь. — Но вы сделали то же, что и я. — Это совсем другое! Она идёт к портрету, тыча пальцем, как когда-то в школе. Глупая привычка, которая возвращается каждый раз, стоит ей потерять спокойствие. — Вы мстили за смерть Лили, как я. — Вы так ничего и не поняли, — он качает головой, и разочарование в его голосе заставляет её остановиться. — Это было не ради мёртвых, а ради живых. Имя Гарри зависает в воздухе огромной ледяной волной, которая должна вот-вот раздавить её. Гермионе всегда казалось, что Северус на её стороне, даже если он отговаривал её с того самого дня, как она призналась в своих намерениях. Он был с ней, помогал, но сейчас она чувствует себя одинокой, как никогда. — Как же Драко? Драко. Драко. Драко. Кажется, будто даже её сердце выстукивает его имя, настолько ошеломительно глубоко оно пронзает её. Она складывает руки на груди, отступая на шаг. Дистанция помогает ей не развалиться на части, когда её надтреснутый голос озвучивает правду, которую она должна принять. — Он… кхм, — она прочищает сухое горло, слегка отворачиваясь от портрета, позволяя волосам прикрыть её лицо, — Он… отказался от меня. Или это она отказалась от него? Кто из них оказался большим предателем? Она, что обманывала его все эти месяцы, или он, что разорвал то, что у них было? А вообще, они оба — чертовски жалкие. И она не смеет думать об этом сейчас. У неё слишком много незаконченных дел. Возможно, оно и к лучшему, что Блэк закончил всё. Никаких новых прощаний ей уже не выдержать. Она не видела Гарри с того проклятого вечера, когда выгнала его. Так будет легче, он забудет о ней быстрее, если в его памяти она останется эгоистичной и чужой. Ей было бы легче, будь она на его месте. Северус качает головой и не сводит с неё взгляда. — Вы ошибаетесь. Его строгий шипящий голос — вот что делало его более реальным, больше, чем отблеском воспоминания о жившем когда-то зельеваре. — Все ошибаются! Она отряхнула мантию, приглаживая золотистую вышивку, это в данную минуту было нестерпимо важнее, чем смотреть в глаза портрету. Она трусила, да. Боялась потерять решимость или увидеть в глазах старого друга непоправимую жалость? Или разочарование? — Способность говорить банальными фразами и общими определениями не показывает вас разумной. Одумайтесь! Гермиона стала перебирать документы в стопки, которые требовали её подписи сегодня от тех, которые уполномочен был подписать и Тео. — По крайней мере, подумайте об этом еще раз. Демонстративно усевшись за стол, Гермиона отстранённо кивнула, про себя заметив, что она думала так много, что эти мысли могли бы обрести плотность и «составить город». Рутинная работа на удивление отвлекла её измученные разум и сердце от постоянного стенания вокруг собственного решения. Только тревожный узел внизу живота всё никак не развязывался, он был как маленький часовой механизм, нарастая с каждой секундой. Тик-так. Тик-так. Стук в дверь перекликался с её нервным постукиванием пальцев по столу. На краткий миг движения Гермионы замерли на столе, но в проёме показалась кудрявая макушка Теодора, и перо, едва не треснувшее из-за её хватки, спокойно опустилось на стол. — Ты-то мне и нужен, — сказала Гермиона профессиональным тоном, в который раз проверяя в голове приоритет списка дел, которые она должна будет ему передать. — В этом ты не ошибаешься, я тот, кто тебе нужен, но, к моему глубочайшему сожалению, мое сердце занято, — сказал Тео, постукивая по безупречной синей мантии. — Правда? И кем же? — почему она никогда не задумывалась о том, что в жизни Тео кто-то есть? Возможно, потому что он проводил на работе столько же времени, сколько и она. И никто бы не выдержал подобного. Но Драко выдерживал. Скрежет сомкнувшихся зубов должен был как минимум оглушить её и собеседника, но Тео лишь очаровательно плюхнулся на стул напротив с завидной вышколенной грацией кошки. — О, я не хочу тебе говорить, знаешь ли, мы с моей избранницей на самом деле боимся осуждения. На свете так много жестоких душ, не способных понять, что у настоящей любви нет и не может быть границ. Гермиона сглотнула, но выдавила улыбку, когда Тео намеренно высоко поднял свою тёмную бровь, вынуждая её играть в придуманную игру. — Так я, выходит, жестокая душа, советник Нотт? Тео лишь ухмыльнулся и нагнулся над столом, разделяющим их, в притворном смущении. — Так и быть, я скажу вам, министр, только пообещайте, что тайна моего сердца останется между нами. Милые ямочки появились на его лице, когда наклонившись ещё ближе, Тео произнёс шепотом, который, был слышен, должно быть, даже Гестии за дверью: — Ещё со студенчества в моём сердце есть место только для одной волшебницы. Знаете, её забота о всех живых существах, её строгие принципы, её связь с природной магией всегда поражали меня. Брови Гермионы поползли вверх, он же не… — Не думаю, что я встречал женщину поразительнее, чем Помона Спраут, — Теодор зачесал выпавший из причёски локон, который выпадал всегда совершенно намеренно. Напряжение последнего часа вылилось в истеричный хохот, вырвавшийся из Гермионы. Что-то нездоровое выплёскивалась в её смехе, пока она не положила лоб на холодный стол в попытке отдышаться, а главное… успокоиться. Теодор же продолжал сидеть напротив неё, задумчиво перебирая бумаги и пытаясь говорить с абсолютно молчаливым портретом профессора. — Прости, ох, прости, Тео, не знаю, что, кхм, со мной, — поправила на себе мантию Гермиона, откинув влажные прямые пряди у виска. — Дело не в тебе, всё дело в моём очаровании. И твой смех оскорбителен для меня и для Помоны, мы оба были о тебе лучшего мнения. Гермиона обмахивалась папкой с каким-то документом, чтобы вернуть себя в рабочий строй, прекрасно понимая, что подобный всплеск эмоций никогда не был нормой для такого человека, как она. — Ох, Тео, прекрати, твои шутки просто ужасны, как и всегда, — сказала Гермиона, — теперь к повесткам дня. Что у тебя? — Ничего особенно важного, а хотя погоди, ты знаешь, кто у тебя в приёмной? — Что? Нет? — кого бы она ни ждала, это, разумеется, будет не Блэк, но её сердце всё равно жалобно ёкнуло. — Говард Крепс, — сказал Тео с ожиданием. — Крепс. Крепс? Какой-то родственник судьи Крепса? — Ага, пятый сын судьи, — кивнул он, и его кудри подпрыгнули. — И что хочет пятый сын судьи Крепса лично от меня? — Уважения, — расплылся в ухмылке Тео, откидываясь на стул, довольный её вытянувшимся лицом, — он был у начальника Аврората, у начальника ОМП, у меня, и вот, наконец, пришла твоя торжественная очередь. Судя по подрагивающим уголкам рта заместителя, вопрос Говарда едва ли будет тем, с чем ей захотелось бы разбираться в последний день её жизни. — Чего он хочет, Тео? — Охраны для Его Светлости Пятого Отпрыска Судьи. — Его кто-то преследует? Ему грозит опасность? — Несомненно, — плечи Тео подрагивали, но лицо было максимально серьёзным, — у него даже колдо есть. С кошкой. — С… кошкой? — она, конечно, мало спала в эту ночь, но едва ли настолько мало, чтобы тормозить настолько чудовищно. — С кошкой, которая, как утверждает уважаемый Говард, его преследует с сексуальными намерениями. Наконец Тео засмеялся, но Гермиона просто хлопала глазами, явно упуская логику этой глупой истории. — Мерлин, что за абсурд! — она откатилась от стула и встала, чтобы размять ноги, — Этот день просто не может стать более нелепым. Мне только Златоборода сегодня не хватает. Смех Тео разразился ещё громче прежнего, прежде чего он выдал сдавленное «кстати, о нём…». — О, да ты, должно быть, издеваешься! — схватилась она за голову. Вот уж чего она точно не хотела сегодня делать — разбираться с подобным бредом. Разве не должен этот день быть… чернее? Кажется, будто к ней в ряд должны стоять вдовы или сироты, но уж точно никак не пятые сыновья и упёртые гоблины. — Так, ладно, начнём с Говарда, — Гермиона щёлкнула пальцами в сторону двери, прикидывая в голове более короткий и эффективный способ избавиться от посетителей и приступить к последним приготовлениям, — что ему сказали в Аврорате? — Что они не могут помочь Его Величеству Пятому Сыну Судьи, пока не будет доказано преследование, — всё ещё запыхаясь, отвечал Тео, просматривая переданные ему бумаги. — А что ему сказал ты? — судя по ухмылке Тео, он также не проявил большой толерантности к данной «проблеме». — Что ему крупно повезёт, если он окажется прав, и что я готов буду принять все меры для защиты кошки от него, когда она поймёт, какой же он редкостный придурок. — Мерлин, Тео, ты… — она задохнулась в возмущении, прежде чем поняла, что он шутит. — Сказал ему, что факт преследования не доказан. Он просто избалованный идиот, которому не хватает папочкиного внимания, министр, расслабьтесь. — Что, если передать вопрос его отцу, судье Крепсу? — Гермиона на секунду расправила плечи, это ведь отличное решение. — Было бы чудесно, но он сейчас на конференции со своей секретаршей, — медленно проговорил Тео. Что-то не складывалось в её голове. Она не могла припомнить. Перебирая все события, она никак не могла припомнить ничего столь важного, как конференция, ведь она чётко планировала свой уход в самый незагруженный момент для Министерства. В окне бежали машины, как мысли в её голове, расталкивая друг друга, несмотря на регулирующие правила. — На какой конференции? Разве я куда-то отправляла Крепса? — Не то чтобы я назвал это официальной конференцией, но уж точно рабочей, учитывая то количество зелья по улучшению работоспособности, которое звенело в сумке при его перемещении. Гермиона повернулась так резко, что волосы задели её чересчур длинные серьги. Вот почему она не надевала их в обычные дни, они не были удобны ни в чём, кроме нанесения телесных повреждений и привлечения внимания. — Он… что? Он отправился со своей подружкой в разгар рабочих будней, пока… — она взмахнула покалеченной рукой в сторону двери и понизила голос, — пока его дражайшее чадо, явно случайный сбой в магической эволюции, таскается сюда, чтобы просить охрану от чёртовой кошки? Напрасно она пыталась говорить шёпотом, к концу предложения её голос стал чрезвычайно высок, не хватало только лопнувшего бокала, и Полная Дама могла бы гордиться её дилетантским сопрано. Да и раздуло её от гнева, хоть вешай на вход гостиной. Тео на секунду завис в напряжении, но расслабился, увидев, как неудобно ей стало. Она прочистила голос: — Отправь его папочке патронус или сову о происходящем. И, Мерлин, поторопись, пока он не подарил магическому миру ещё одного сына. Видит Бог, он должен был остановиться на трёх первых. Тео хохотнул: — Ну это если он ещё жив, а если это так, то я бы на твоем месте перевёл его в Отдел Тайн, потому что он явно владеет каким-то секретом бессмертия после всех этих напряжённых ночей в компании Алисии и Зелья «Былых дней». Гермиона поморщилась и снова вернулась за стол. — Что хочет Златобород? — Землю. Брови Гермионы поползли вверх, она, конечно, привыкла к его нетрадиционному видению мира, но это что-то новенькое. — Он хочет, чтобы Хогсмид официально вернули гоблинам, так как в тысяча шестьсот двенадцатом она была резиденцией бунтарей сорок второго дня, прежде чем волшебники нанесли удар и вернули деревню себе. Гермиона закрыла глаза рукой: — Нет ли там каких-нибудь Волдемортов на повестке дня? Мне подойдет любой… В ответ на его хихиканье она предприняла еще одну попытку: — Обливиэйт? — Сожалею, госпожа министр, но вы внесли это заклинание в список Запрещенных четыре года назад, — Теодор, казалось, наслаждался её положением, когда она снова ткнулась лбом в стол. — Тогда может… конфундус? — она жалобно взглянула на него, не поднимая головы, — один маленький безобидный конфундус ещё никому не навредил… Видит Моргана, разбираться с новой блажью Златоборода она готова когда угодно, но только не сегодня. Тео засмеялся и, словно фокусник, достал из внутреннего кармана небольшой кекс, который пекла его эльф по праздничным дням и которые не раз становились единственным перекусом Гермионы на работе. — Вижу, у тебя не лучший день, так и быть, я спасу тебя сегодня и возьму на себя Златоборода. — Ставлю десять галлеонов, что ты не продержишься и пяти минут. Тео посопел себе под нос. — Самые лёгкие деньги в моей жизни. Но за тобой должок, или я натравлю на тебя дряхлую ведьму, которая уверена, что открыла новый вид трансфигурации, применив «энгоригио» на своём муже. Старик, правда, уже третью неделю третирует колдосестёр на втором этаже Мунго. — Святой Годрик, этот мир внезапно решил сойти с ума? — Он был двинутым всегда, моя королева. Ты можешь хоть умереть для общего блага народа, но люди всё ещё будут убивать себя своей глупостью. Гермиона застыла. В этой фразе было слишком много того, что пробирало до костей. Как крик перед скрипящим звуком тормозного пути. Крепко вцепившись в край стола, Гермиона подняла глаза на Тео. — Закончишь дальше сам? — Хорошо, — кивнул он, но не встал, хотя разговор, очевидно, подошёл к концу. Прежде чем Гермиона смогла сформулировать, что бы сказать Тео, его взгляд задержался на пустом столе и его пальцы забарабанили по подлокотнику стула, как некогда делала она сама. — И ты… — он окинул её прищуренным взглядом, — ты хотела увидеть Пэнси, она передала тебе адрес. Он как-то неуверенно посмотрел на дверь, но расправив плечи, выудил из кармана аккуратный белый лист плотной бумаги, от которого по всему кабинету сразу же распространился сладкий запах анютиных глазок. Гермиона протянула руку за адресом и на секунду подумала, что Теодор не отдаст его, но вот бумага оказалась в её руке, и она бережно уложила её в ежедневник. Конечно, сейчас он ей без необходимости, но отчего-то этот маленький ароматизированный квадратик был живым напоминанием о том, что они с Драко когда-то были. Что он умел заботиться о ком-то, и этим «кем-то» когда-то была сама Гермиона. Она подавила желание открыть ежедневник и прикоснуться к карточке ещё раз. Но Тео всё ещё напряжённо молчал в кресле напротив. — Дом под Фиделиусом ещё с войны, как только ты прочтёшь вслух адрес, бумага загорится. Будь осторожна. Это трогательное проявление заботы было настолько в стиле Теодора Нотта, её друга, человека, который всегда был рядом с ней, чтобы быть на её карьерном возвышении. То, как он принял её в свой круг близких, как не пытался сделать из неё кого-то другого — всё это делало его совершенно особенным человеком. Это было больше, чем она дарила в своей жизни кому-то. Как так получилось, что она растеряла в себе всё хорошее, получая свет из чужой судьбы, не способная найти его в своей душе? И почему все они всё ещё были рядом с ней? Гермиона взглянула на Тео прямо, в её голосе не было ни твёрдости, ни силы, ей казалось, что она задохнется, прежде чем сможет сказать что-то столь личное, но у неё больше не будет шанса сказать, как она благодарна ему, что он — просто он. — Тео, — Гермиона протянула к нему руки, но бросив на них взгляд, полный отвращения, не смела коснуться ими друга, — я хотела сказать тебе спасибо. Она мягко улыбнулась ему, высекая в памяти его покорные кудри и намёки на ямочки, которые она увидела впервые только через пару лет знакомства. Как много люди дарили ей, а она им — ничего. — О, если бы я знал, что ты станешь такой милой, я бы брал на себя Златоборода каждый раз, — он закатил глаза, и его улыбка сменилась с напряжённой на мальчишескую, — впрочем, не забудь указать, какой я добрый и очаровательный, когда будешь выбирать кандидатов на Орден Мерлина. Он ещё не знал, что теперь ему предстоит делать этот выбор, Тео даже не подозревал, как скоро ему придётся взять на себя обязанности, к которым, он думал, ещё не готов. Но Гермиона хорошо знала, что это неправда. За всем внешним шармом Тео скрывался чёткий прагматик, такой же хороший, как она сама. Оба трудоголики и затворники, они хорошо поладили за дверями кабинета, разрабатывая концепции развития магического мира. И если поначалу ей было сложно доверять его мнению, со временем она поняла, как чутко он видит веяния нового дня. — У тебя всё получится, Тео, — она ещё раз скользнула взглядом по его лицу, прежде чем поднять щиты окклюменции. Не хватало только, чтобы он тоже что-то заподозрил. Но он молчал, и прежде чем он сказал бы что-то, что разорвало её сердце, она указала ему на дверь. Тео, с детства плескавшийся среди высших мира сего, хорошо понимал, когда пришло время уходить, поэтому он поднялся и как-то неуверенно пошёл к двери. — Я рад, что мы работаем вместе, Гермиона, — его голос ещё висел над ней после хлопка двери, с которого она упорно не сводила взгляда. Что же, по крайней мере, ей не придется писать Тео. Ему она сказала всё, что могла. Говорить для неё было всегда сложно, писать гораздо легче. Именно поэтому она напишет письмо Гарри и Джинни. Поэтому, а еще потому, что, если она скажет ему что-то подобное, Гарри до старости запрёт её в одной из комнат собственного дома, окружив Аврорами. Белый лист мнётся под одним её взглядом, потому что ей будто в одну секунду стало нечего сказать. Какое-то бессмысленное тяжёлое удушье перекрывает доступ к её мыслям, оно торчит внутри, и ей думается, избавиться от него можно только перерезав себе горло острым ножом. Она решила начать с самого легкого. «Джин, знаю, в этот год ты потеряла Молли, и мне очень-очень жаль, что сейчас это происходит снова, но я не могу иначе. Помнишь, на втором курсе ночами ты просыпалась от кошмаров, что Волдеморт снова в твоей голове и ты снова превращаешься в чудовище? Ты шептала мне, что наверняка смерть легче. Сейчас я понимаю, о чём ты говорила. Прости меня, чудовище в моей голове иначе не победить». Гермиона отложила это письмо, сглатывая и разминая ставшие внезапно холодными руки, теперь Джордж. Ей хотелось сказать так много, хотелось сказать, чтобы он двигался дальше, рассказать о том вечере, когда она вторглась в его разум, хотелось сказать, что она наконец-то сделает то, что они планировали так долго, но слова не шли. В отличие от остальных, ему не надо было объяснять причин или извиняться. Только попрощаться. С непроизвольной нежностью она гладила перо большим пальцем, подбирая что-то, что могло хотя бы Джорджа убедить, что это был её выбор. Какое-то блёклое воспоминание многолетней давности скребётся на подсознании, вычищая себе дорогу. Они, кажется, сидели на её диване, передавая Огден друг другу, почти не прерывая алкогольный трип чудовищными комментариями. Пока Джордж, горько усмехаясь, не шепнул ей: «Искупление можно найти и в мести, знаешь ли, если уж для добрых дел души не осталось». Она не нашла больше слов, и едва ли они были нужны. Не для Джорджа уж точно. Запечатав два письма, Гермиона позволила себе пару минут нервно повертеть перо в руках, прежде чем села писать тому, кому писать было сложнее всех. Её единственная семья из одного человека. «Гарри, Твоё чутье аврора или лучшего друга тебя не подвело, я действительно планировала это слишком давно. И ты правильно сказал мне, что я не могу отпустить. Не думаю, что ты поймёшь меня, в тебе всегда было больше силы. Гарри, я так и не смогла попросить тебя о помощи. Но спустя столько лет я понимаю, что всё это было бы бесполезно, мне нельзя было помочь с той самой минуты, когда Рон ушёл. Меня нельзя было спасти или починить, потому что в том переулке умерли оба твоих друга, Гарри, не только Рон. И в отличие от него, я не билась храбро за свою жизнь. На место твоего друга пришла я — чужая и разбитая, и меня нельзя было починить. Нельзя было очистить или пересобрать заново, и поэтому я отдалилась. Никто из вас не заслужил такой, как я. Ты и Джинни, вся семья — вы боролись и выиграли, но не я. Вы заслужили своё будущее, свои самые счастливые дни, поэтому отпусти меня. Я хочу, чтобы ты знал, что я отомстила не только за Рона, но и за себя. Я хочу попросить у тебя прощения за то, что ты почувствуешь, когда узнаешь, что меня больше нет, но я не прошу прощения за то, что сделала, потому что это не было моим выбором. Всё это было мной. Ты много раз просил меня отпустить случившееся, вот только я никогда бы не сделала этого. Случившееся — это я. Пожалуйста, скажи моим родителям, что я снова скрылась в неизвестном направлении, не говори им, что со мной случилось. Полагаю, эту малость ты позволишь мне, учитывая моё нежелание возвращать им память. Тот день, когда вы с Роном спасли меня от тролля всегда был моим Патронусом. Я люблю тебя. Прости». Гермиона положила голову на стол, пытаясь собраться с силами для последнего письма. Его продумывать не надо было. Строки вертелись в голове со вчерашнего вечера — что сказать Ему, она знала. Вот бы она ещё знала, что делать. — Вы уже выбрали место? Тихий голос Снейпа был лишён всяких эмоций, она бы даже его не узнала, если бы точно не знала, что в кабинете они одни. — Да, — также тихо ответила она, не поднимая головы, — мой дом отлично подойдёт. Я… — она подняла голову и выпрямилась в кресле, надеясь наскрести уверенности в этой позе. — Я, собственно, и выбирала его так, чтобы он подошёл. Рядом нет домов, взрыв, вероятно, отнесут к утечке газа, район там в целом… не из лучших. Было так просто говорить об этом, как о чём-то обыденном. Как планировать уборку или ремонт. С той лишь разницей, что ремонт придётся начинать с фундамента. С другой стороны, и её, и этот дом иначе не спасти. Снести до основания — дать новую жизнь чему-то лучшему. Снейп ничего не ответил, и, поскольку оттягивать еще дольше не имело смысла, она взялась за перо дрожащей рукой. «Мне жаль, Драко, как ты, наверное, уже понял, я не планировала строить жизнь, а потому ничего не создавала, нигде не гнездилась и ни к кому не привязывалась. Я также не планировала жить так долго, чтобы полюбить тебя, но это случилось. Спасибо тебе, что ты боролся за меня, даже когда я не боролась. Я знаю, на что иду, знала с самого начала и знаю в самом конце, поэтому не жалей обо мне. И никогда меня не прощай. Никогда». Если бы она ещё на секунду задержалась на этом стуле, то точно бы расплакалась или спалила кабинет огнём, поэтому она вскочила так резко, что стул под ней откатился к стеллажу с книгами с грохотом. Гермиона неловко переступила с ноги на ногу, но не позволила себе отвлечься. Запечатав письма в конверты с плотной бумагой, она закляла их на таймер и вышла в коридор, где, к счастью, не было ни одного посетителя. Тео просто выручил её. — Гестия, эти письма нужно будет отправить завтра утром. Не раньше. Ты поняла меня? — строго спросила Гермиона, стараясь думать не о содержимом писем, а об оставшихся делах. — Конечно, — кивнула секретарь и бережно забрала письма. — Я уйду сегодня раньше, поэтому никаких встреч. Секретарь снова кивнула, рассматривая календарь, очевидно, раскидывая встречи, которым не суждено случиться, на оставшиеся дни. Толком не зная, что ещё сказать, Гермиона повернулась к двери и как-то неловко выпалила: — Ты хороший секретарь, Гестия, я в тебе не ошиблась. Не желая видеть удивленное лицо Гестии или слышать нелепые ответы, Гермиона закрыла за собой дверь и направилась прямиком к окну. За окном перемигивались машины, скользя по пути, утопая в шуме и суматохе дня. Именно эта картина нравилась ей больше всех. Смотря в окно, где ритм большого города каждую секунду порождал хаос, она чувствовала себя особенно живой в тишине и спокойствии момента. — Мисс Грейнджер, — господи, она ни за что не повернётся, с неё хватит. Сколько, в конце концов, способен выдержать человек? Если Снейп снова примется её отговаривать, она просто уйдет. — М-м-м? — сказала она, следя за белой машиной, скользящей в потоке других машин. — Я хотел сказать… — портрет умолк, и в кабинете повисла тишина. — Скажите, профессор, это больно? — сказала она тихо. Ей хотелось обвести пальцем на окне путь белого автомобиля, как в детстве она прослеживала путь капли, краткая жизнь которой заканчивалась, стоило той столкнуться с рамой. Иногда капли сливались, образуя нечто более сильное, вместе продолжая путь сквозь раму или прочие преграды. Но так редко случалось, что капли встречались посреди такого большого окна. Почти всем было суждено умереть. — Вы должны понимать, — она почти забыла, что задала этот глупый вопрос, — что волшебник рождается с магией. Она вплетена в каждую его часть, каждую частицу. То, что вы хотите сделать, будет равносильно тому, как если бы магию выдирали из вас насильно. Тёмная магия артефакта раскрошит ваше магическое ядро. — Я умру сразу? Вопрос бессмысленный, если итог один, но она предпочитала знание неведению. Всё что угодно лучше незнания. Для таких, как она, неопределенность — хуже смерти. В её случае эта фраза даже не была голословной. Тяжёлый вздох сзади. — Я полагаю, что нет. Есть много факторов, влияющих на исход. Сила артефакта, степень вашей вовлеченности, крепость вашего магического ядра. Магия — живая, мисс Грейнджер. Вы видели, что она способна даже воскрешать, если это стоит того. Верьте в её силу. Гермиона грустно хмыкнула. — На свете есть место только одному Избранному, профессор. При мысли о Гарри, в душе стало холодно, наверное, стоило бы вызвать его к себе, чтобы увидеть в последний раз, но, откровенно говоря, она слишком боялась передумать или выдать себя Главному Аврору. Не стоило рисковать. Тишина с отзвуком песочных часов окружала её, но она не двигалась. Всё казалось таким ярким и значительным сегодня. Она казалась значительной. Больше, чем поломанная душа. В отражении окна угасающего дня Гермиона была молодой женщиной, полной сил и жизни. Жаль, что отражение не передавало её нутро. — Гермиона, — она невольно обернулась. Северус Снейп никогда не называл её по имени. Когда однажды она упрекнула его в этом, он лишь напомнил, ей, что они не друзья, он картинный пленник её огромного мозга и жутких волос. В ответ она пошутила, что выбирала друга по плохой прическе, но приняла его нежелание переходить границы. Слышать от него звук своего имени было по меньшей мере странно. — Профессор? Казалось, ему так же сложно собраться с мыслями, как и ей. — Я думаю, что вы — невероятно смелая девушка. Это было совсем не то, чего она ожидала. Если бы не серьёзное выражение его лица и собственный шок, она бы решила, что ослышалась. — С-спасибо?.. Ну вот, теперь она говорит совсем как Гарри, который раз за разом пытался выстроить нормальный диалог с портретом и всегда терпел неудачу. Она знала, что время поджимало, и она продумала практически всё наперёд, но, по-видимому, всегда оставалось что-то, к чему нельзя подготовиться. Прощание со Снейпом, определенно, было одним из таких вещей. В Гермионе всплывали старые студенческие чувства, когда она восхищалась храбростью взрослых, хотела быть на них похожей и принимала каждое их слово за истину. До Трелони, разумеется. В отличие от других учителей, Госпожа-Чайные-Листья пророчила ей сухую душу и пустую жизнь. Кто бы мог подумать, что среди всех светил магии права оказалась та, которую Гермиона не слушала никогда. Судьба Гермионы была наглядным примером того, как Эффект Пигмалиона, объединившись с Законом Мёрфи, смогли трахнуть светлое будущее даже «умнейшей ведьмы своего времени». Лицо Снейпа по-прежнему не поддавалось никакому человеческому определению, но впереди у неё должен был быть не самый лёгкий вечер, и, если честно, она сомневалась, что у неё достаточно сил для того, чтобы продолжать этот разговор. Этого и так было слишком много. Тео и Снейп — этого достаточно. Много разрушений, много прощаний. Это не про Гермиону. Было бы проще не говорить ни с кем совсем, но она могла представить себе всхлипывания Гарри, читающего письмо для Снейпа, и это было скорее смешно, чем трагично. И совсем не к месту. — Мне жаль, профессор, спасибо, — Гермиона задрожала и, взмахнув палочкой, впервые за столько лет сняла защиту от аппарации со своего кабинета, — вы были моей главной поддержкой. Кивнув в ответ на его сдержанный кивок, она в последний раз взглянула на его поджатые губы и сведённые брови и аппарировала домой, навстречу неизбежному.