Врёшь, тебе нравится

Гермиона аппарировала домой собраннее и крепче, чем была весь день. Эту часть плана она знала хорошо: никаких чувств, неловких разговоров и эмоциональных мыслей. Только чёткий алгоритм действий. Дав себе пару минут окинуть в последний раз гостиную, она взмахнула палочкой, уменьшая предметы до размера спичечного коробка и скидывая их в приоткрытое окно: гостиная должна быть пуста. Её обветшалый дом на окраине старых рабочих районов, никогда не привлекал внимания. Гермиона вообще не знала, живёт ли кто-то поблизости. К ней никогда не ездили курьеры — адрес был вне зоны доставки. И никто никогда не стучался к ней в дверь, покрашенную в чудовищный коричневый. Гостиная была тёмной, холодной, но просторной, однако много места и не потребуется. Поставив в центре стул, Гермиона приклеила его к полу вечными чарами и проверила на прочность. В мрачную картину не вписывался только небольшой белый столик, на котором она планировала держать необходимые зелья, палочку и артефакт. Присев на стул, она вытянула ноги и руки, пытаясь дотянуться до стола, и только убедившись, что это невозможно, кивнула себе, удовлетворившись. Пройдя на кухню, Гермиона достала лазанью, которую заранее приготовила для этого дня, и подогрела ту в микроволновке. Никаких лишних магических затрат, когда впереди её ждало нечто столь масштабное. Ей нужны силы, именно поэтому она отправляет первый кусочек в рот, чтобы тот взорвался вкусом у неё на языке. Закрыв глаза, она наслаждается им, будто открытием. Внезапно внутренний импульс толкает её в сторону гостиной. Шлёпая босыми ногами, Гермиона подходит к единственному предмету мебели и усаживается на него, вытягивая ноги, как после тяжёлого трудового дня. Она наслаждается спокойствием этой минуты, вкусом ужина, и ничего из этого не кажется неправильным. Прожевывая, она вспоминает, как не могла есть перед экзаменами из-за нервов, как страх вытягивал вкус из любой еды, когда они с Гарри и Роном втроём прятались в палатке. Сейчас же всё её тело расслабленно, и никаких прежних переживаний внутри неё нет, только предвкушение. Доедая еду, Гермиона укладывает голову на спинку стула, прислушиваясь к себе. Её ядро не светит ровно, а словно трепещет, как маленькое сердце колибри, зато чернь её магии подкипает внутри в ожидании воли. Сегодня она накормит своё чудовище. Поднимаясь, Гермиона хлопает в ладоши, чтобы ознаменовать начало, и решает не переодеваться. Ей не понадобится множество сил, чтобы притащить сюда Долохова. Едва ли он будет её ждать. Пока Гермиона относит тарелку на кухню, краем глаза она замечает в окнах ало-красный закат, который живо напоминает ей кровь, расползающуюся по кафелю Мунго десять лет назад. Это воспоминание отдаётся мелкой дрожью во всём теле, и Гермиона, оставив тарелку в раковине, решительно направляется в кабинет напрямую к зеркалу. Поправляя волосы, она привычно взмахивает палочкой, позволяя рунам загореться от её жертвы, но в этот раз запах горящей плоти практически не ощущается. Глаза Гермионы зорко осматривают обстановку в комнате, где находится Долохов. Библиотека. Это явно библиотека, учитывая стеллажи и судорожные движения Долохова, перелистывающего страницы. В этот раз он выглядит лучше: без щетины, волосы собраны в нелепый хвост. И уже не в первый раз Гермиона усмехается пунктику чистокровных о длине волос. Некоторые из них в самом деле верили, что в волосах скрыта магическая сила. Вот только волосы Гермионы едва покрывали плечи, а сегодня именно она испарит этого ублюдка до атомов. Так как там с поверьями, Ваша Чистокровность? Долохов нервно дёрнулся, но прежде чем он успевает оглянуться и почувствовать её, она обмакивает руку в заживляющий раствор. Нет времени ждать, когда рука полностью восстановится — Долохов может ускользнуть. Дождавшись, когда её рука покроется легкой розоватой пеленой, Гермиона аппарирует в увиденное в зеркале пространство с палочкой наизготове. За секунду до того, как рот Долохова раскрылся или он успел поднять палочку, она связывает его Инкарцеро и притягивает его горящим хлыстом за ноги. Его палочка вместе с книгой падает на мрамор, вместе с последним Пожирателем Британии. Закатив глаза и неряшливо цокнув, Гермиона магией отправляет книгу с пола на ближайший столик и, схватив ублюдка за жалкий хвостик, аппарирует к себе в квартиру. Её хлопок сопровождается визгливым криком вбежавшей в комнату девицы, с ужасом глядящей на багровый след, оставленный от удара Долоховым. Веселье начинается.

***

Ещё много лет назад, когда Гермиона планировала этот день, она знала, чего никогда не будет делать. Она не будет накладывать на него Силенцио. Она заслуживает каждый звук из его мерзкого рта. Ей даже интересно, как скоро его проклятья перейдут в мольбы и крики. Её палочка в руках завибрировала от предвкушения, когда Долохов медленно зашевелился на стуле, насколько позволяли верёвки. Он тряхнул головой, очевидно, сгоняя морок с туманной головы, прежде чем послал ей полный ненависти взгляд. — Доброе утро, солнышко, — сказала Гермиона, растягивая губы в хищной улыбке. — Гряз… — он откашлялся, хотя она и была уверена, что с ним всё в порядке, — грязнокровка. — Она самая, — сказала Гермиона, наклоняя голову и протягивая руку к его ране на голове, соскабливая его кровь, с наслаждением перетирая её на пальцах. — Надеюсь, ты не против нашего маленького рандеву? — Пошла ты! — выкрикнул он, натягивая верёвки на руках и ногах; часть его слюны едва не попала на её лучшую мантию. — Вижу, в своём чудесном путешествии ты окончательно растерял манеры, привитые тебе Высшим обществом чистокровных. — Знаешь, что мы планировали сделать с тобой, когда поймаем? — теперь его оскал мог соперничать с её, только вот он был ей не противник. — Полагаю, то же, что вы творили с остальными грязнокровками? — она наклонилась к нему так близко, что могла видеть тёмные вены на его лице, которые, вероятно, появились из-за Непростительных. — Гораздо хуже, сучка. Вначале мы бы драли тебя, как и положено, прямо на глазах твоих ублюдков, а после с тобой порезвился бы Сивый, — Долохов говорил с таким наслаждением, будто это должно было случиться вот-вот. — И всё, дорогой? Только вот вся эта внешняя грязь? — Гермиона не отводила взгляда от него, наслаждаясь растерянностью в его глазах. — Ты бы визжала, пока мы резали тебя, заливая всё твоей грязной кровью, — наседал Долохов, и от собственных слов дрожал, натягивая путы только сильнее. Гермиона выпрямилась, засмеявшись в голос: эти уроды и понятия не имели, что физическая боль — это всегда про терпение, про стойкость, про божественное. Дьявол для неё начинался в голове. Они могли сделать с её телом что угодно, но она умерла бы Гермионой Грейнджер. Лишь её душа, её потери, её слабости были про воспоминания, про боль и вечное — вот в чём была ошибка подобных ублюдков. У них нет души, нет сердца, а значит, они ничего не знают о настоящих трагедиях. Гермиона закинула ногу, прижимая каблуком туфли пах Долохова, радуясь, что не сменила шпильки на удобную обувь. Это было красиво — удовлетворяло её мерзкое начало. Она усмехнулась, когда крик Долохова разорвал шипение их разговора, затем чуть ослабила давление. Смахнув шёлковую мантию, она обнажила ногу до бедра, вытаскивая из ножен оружие, маня ублюдка дотянуться до него. Гермиона прекрасно знала, что ему никогда не освободиться от верёвок и никогда не достать до клинка, но видеть, как надежда загорается и гаснет в его полубезумных глазах, — почти лучшее её достижение. Нож мерцает в темноте, разбавляя серость её гостиной, и Гермиона специально проводит по камням на рукоятке, зачаровывая взгляд Долохова, на мгновения заставляя его забыть даже о боли между ног. Но животное в нём не отводит жадный взгляд от её обнаженной ноги, и если бы в Гермионе было хотя бы одно сомневающееся зерно, оно бы сгорело прямо сейчас. Голод в его глазах подталкивает её, и мучительно медленно она рассекает нежную кожу, даже не вздрогнув. Маленькая рубиновая дорожка окрашивает её бедро, словно ужасающий гартер, заставляя глаза Долохова кровожадно блеснуть. — Ты слышал о «последней трапезе», Антонин? Он бредово, явно от боли, трясёт головой, но продолжает смотреть на её ногу. — Я задала тебе вопрос! Она сильнее надавливает каблуком, отчего он взвывает и отрицательно мотает головой. Хорошо, можно потратить немного времени на объяснение. В конце концов, у Долохова есть такое право. Только оно и есть. — Это особая еда, которую получает приговорённый к смертной казни незадолго до приведения приговора в исполнение. Меню последней трапезы обычно составляется по заказу приговорённого, — острым концом ножа Гермиона набирает кровь и подносит его ко рту Долохова. Конечно, он отворачивает голову. Конечно, он сопротивляется. Некстати вспоминается фраза отца о матери: «Характер у мамы непростой, но я знал, на что шёл. Опереться можно только на то, что сопротивляется, дорогая». Гермиона опирается на поднятую ногу, и Долохов кричит до срыва связок. Конечно, вряд ли отец именно это имел в виду, но в любом случае тактика оказалась рабочей. Его голова безвольно повисает, Гермионе кажется, что он в бреду, но его глаза открываются, стоит ей взять его за подбородок, впиваясь ногтями в щёки. — Ты хотел моей крови, Антонин, и я дарю тебе это напоследок, — сильнее сдавливая его щёки, она просовывает лезвие ножа, пропитанного её кровью ему в рот и делает надрез в уголке губ, который увеличивается, когда Долохов дёргается и кричит. Гермиона цокает и убирает лезвие вместе с ногой. — Годы побега тебя изнежили, Антонин. Десять лет назад, закалённый круциатусами своего безумного хозяина-полукровки, ты был выносливее. Она поднимает палочку, накладывая охлаждающие чары на область паха Долохова, где ощутимо расползлась бурая жидкость. — Не переживай, я о тебе позабочусь, — Гермиона подходит к белому столику, выискивая тёмно-красное зелье, — мы же не хотим, чтобы ты умер слишком скоро, не так ли, дорогой? Она вливает ему в глотку крововосполняющее, но Долохов, по-видимому, думает, что это яд, поэтому мычит и отказывается глотать. Гермиона усмехается, закрывая ему ладонью нос, и когда его лёгкие начинают жечь от недостатка кислорода, он, наконец, проглатывает его, но Гермиона не отпускает свою руку ещё пару секунд, наслаждаясь паникой в его глазах. — Видишь, какая ты умница, — говорит она ему ласково. — Пош… — Долохов морщится, когда рана на губе расходится с каждым словом, — …шла ты, грязнокровная сука. Внутри у неё тепло и пусто, только теплота эта искусственная, она понимает, что тьма внутри неё трепещет от восторга, только ощущение это настолько чужое, будто подселённое воспоминание — рябит по краям. — Ты получил, что хотел, не так ли? Теперь моя очередь? — Гермиона обходит его сзади, отчего он напрягается, потому что враг со спины всегда опаснее — они, бывалые военные сволочи, хорошо это знают. — Такие, как ты, недостойны магии, — выплёвывает Долохов, вероятно предполагая, что это его последние слова, и она перережет ему горло в бешенстве. Он не знает, что ни это слово, ни эти люди, ни даже этот чёртов мир не могут тронуть её. Ничто не может. — О, дорогой, на твоём месте, я бы поберегла силы, — она кладёт свои изуродованные пальцы ему на виски, слабо сжимая, — я и приберегла, когда была на твоём, помнишь? Она наконец выпускает магию течь по пальцам, поджигая виски, пуская разряд за разрядом, заставляя Долохова выть и дёргаться. На секунду она отрывает пальцы, чувствуя на кончиках его кровь и остатки кожи. Это кажется чем-то настолько противным и неподходящим, что она идёт в комнату за длинными кожаными перчатками. Смывая кровь с пальцев, Гермиона мельком видит себя в зеркале, но не отшатывается, как это бывает в фильмах, а внимательно рассматривает свои покрасневшие глаза и удивительно расслабленное лицо. Будто не у неё в гостиной пытают человека. Ну, не совсем человека. Но и она не совсем человек, поэтому клише обычных кино точно не про неё. Она выпрямляется и приглаживает волосы, перехватывая перчатки на ходу. Долохов кажется побеждённым, хотя к главному блюду она даже не приступила. Его голова опущена, с губ капает кровь, а запах жжёной плоти чувствуется даже на значительном расстоянии. Гермиона подходит медленно, и его плечи снова напрягаются, когда он слышит её каблуки, с которыми он сегодня познакомился ближе, чем она сама. Она потирает руки в перчатках, желая почувствовать свою магию через них, и когда на кончиках пальцев резвится разряд, она снова прижимает руки к вискам Долохова и задаёт вопрос: — Помнишь, как ты загнал нас в переулке? Меня и Рональда Уизли? — его имя вырывается неотпетой трагедией, и оно давит, но Гермионе важно, чтобы Долохов оставался в сознании, чтобы знал, чью косу Гермиона держит на плече. Долохов, кажется, пытается что-то сказать, и она отпускает его виски, обходя его. — Помнишь, как ты убил его? Впервые с начала «Судного дня» ярость захватывает её. Если он не ответит, она… — Предатель… крови, — булькает Долохов, выплёвывая сгусток крови ей под ноги, но не поднимая головы. Ярость разгорается сильнее, поэтому Гермиона присаживается на колени перед ним. Должно быть, со стороны они напоминают ту картину Бартоломе Эстебана Мурильо, посвящённую распятию Христа. С одним отличием. Гермиона не молится за душу распятого — она забирает его душу. Она его распяла. — Я шла за вами десять лет, Антонин, — шепчет она, и голос её полон преданной злости, — тебе будет приятно узнать, что вся эта магия во мне — по твою сгнившую шкуру. Гермиона чувствует, что она готова. Кольцо находится на подставке, которая когда-то до жути её отвращала, но сейчас это лишь очередное напоминание о Блэке, о котором она никогда не забывала. — Я сотворю с тобой такое, что ты даже не сможешь взмолиться о смерти. Ты будешь думать, что мёртв, но я буду погружать тебя в твой худший кошмар снова и снова. Снова и снова. Пока ты не распадёшься на атомы каждой частью твоего тела и твоей души. Но и там я достану тебя, Антонин. Я приду за тобой. Гермиона протягивает руку и надевает на мизинец Антонина кольцо. — Vae victis, — шипит Гермиона в лицо Долохову, наблюдая, как он дёргается негнущимися пальцами, в жалкой попытке надеясь снять кольцо. Он старается сильнее, как только артефакт загорается прекрасным алым светом, столь подходящим их сегодняшней вечеринке. Сила внутри неё будто бурлит, её магическое ядро разгорается, и она настолько отвлекается на собственные ощущения, что пропускает ужасный крик Долохова. Он начинает дёргаться, когда, очевидно, кольцо действует, подвергая его немыслимым мучениям, и Гермиона чувствует, как отголосок происходящего отражается и внутри неё. Игнорируя тупую боль в сердце, она смотрит на Долохова, замечая, как струйка крови от прокушенного языка стекает ему на плечо. Он охрип и не может кричать, только мычать. Как только его глаза начинают закрываться, Гермиона ударяет его по щеке, шипя: — Смотри на меня, Антонин, я хочу видеть твои мучения, — его выпученные глаза, налитые кровью, будто вывалятся сейчас из орбит, губы трясутся. Едва ли он видит её, скорее всего, дементор высасывает из него всё светлое. Долохов начинает подвывать, но Гермионе хочется напомнить, что он здесь с ней. Почему он здесь с ней. Её тело горит, как тогда, десять лет назад, но она подползает на трясущихся ногах к нему поближе. Тело Долохова бьёт судорогой, которая вот-вот проберётся к ней, но пока она в сознании, она всегда будет рядом с ним. Она — его личный Ад. Она найдёт его где угодно. Она — его Эвридика, сотканная из мести и ненависти. Гермиона протягивает руку и, хватая его за волосы, притягивает к себе. Зубы сводит от боли, и когда она открывает рот, то чувствует на дёснах металлический привкус, но это не мешает ей притягивать Долохова за волосы ближе к себе, напевая ему хриплым стоном: — Дженни танцевала с призраками тех, кого она потеряла, и тех, кого она нашла… — Гермиону будто выворачивало наизнанку, и каждая крупица боли взрывалась у неё под кожей. Она всхлипнула, уже почти не обращая внимания на Долохова. — …и тех, кто любил её больше всего… — дышать стало почти невыносимо, она физически чувствовала, как падает в бездну, — на свете… Всё кружилось, и Гермиона сама не поняла, как оказалась на полу. Серый знакомый потолок будто приближался, но хрип сбоку дал ей сил повернуть голову. Она ни за что это не пропустит. Всё лицо Антонина было залито кровью, а его безумные глаза беспорядочно дёргались из стороны в сторону, по-видимому, показывая его худшие кошмары. Боль пригвоздила Гермиону к полу, но смысла вставать не было, она лишь смотрела, как свет жизни гаснет в глазах её злейшего врага. Хорошо. Это хорошо. Она справилась. Она молодец. Где-то там неподалёку валялась её палочка, и как только последний хрип Долохова нарушил тишину предсмертного дома, кольцо соскользнуло с его вывернутых пальцев. Звук удара о пол ознаменовал начало конца. Её боль всё разгоралась, ей казалось, что кости внутри сломаны, а тело сожжено. Вот бы всё кончилось. Перед ней не мелькали картинки прошедшей жизни, только мысли, как цитаты из любимых книг, утекали сквозь жизнь в её дыхании. Когда она получила письмо из Хогвартса, была так счастлива. Казалось, весь мир тогда поклонился ей. И вот спустя три десятка лет всему суждено умереть у её ног. Она никогда всерьёз не задумывалась, есть ли что-то на той стороне жизни, но она надеялась, что нет. Наверное, она единственная, кто не хотел бы этого. Существование того мира означало, что ей снова придется объяснять и просить прощение. А видит Бог, Гермиона устала посыпать голову пеплом. Такие, как она, не заслуживают ни одного из миров. Ей не было положено счастья в этом, не будет положено искупление в том. Её существо горело, как бескрылый феникс. Её прекрасный феникс — он стоил того, чтобы вспоминать его перед смертью. Она поперхнулась металлическим вкусом, усмехаясь, что даже сейчас с книгами ей проще, чем с людьми. Кто бы мог подумать, что она тоже «не заслужила света, но заслужила покой» . Казалось, будто каждая клетка её тела резалась внутри, вплетаясь в её агонию. Она кричала так громко, что точно кто-то услышит. Господи, пусть только никто не придёт. Пусть никого не будут. Она заслужила покой. Снова о Боге, не о Мерлине. Видимо, Бог ближе к той Гермионе, что ещё верила в Бога и Дьявола. Но прямо в эту секунду она знала, что Она есть Бог. Она — Дьявол. Весь мир рвался внутри неё. Она создала мир, и он умирал вместе с ней. Собственный хрип показался ей скулежом, и по какой-то глупой причине ей не хотелось, чтобы это было последним её звуком на земле. Она, твою мать, Гермиона Грейнджер. Собрав кончиком языка стекающую по губам кровь, сквозь пелену боли она хрипло вздохнула. В полупустой квартире, которая никогда не видела света, раздался задушенный тихий последний смех.