Врёшь, тебе нравится

Почему-то тишина этого места всегда казалась не скорбной, а спокойной. Гарри иногда казалось, что даже если весь мир будет сотрясаться от урагана, кладбища всё еще будут стоять в своей пустынной гармонии, смотря свысока на людские несчастья. Яркий пример людского несчастья сейчас вертел в руках голубую гортензию, рассказывая несуразицу напополам со всхлипами. Волосы Джинни, которые обычно выделялись абсолютно везде всполохами огня, сейчас будто сливались с облетевшей листвой рано наступившей осени. Девятнадцатое сентября обычно бывало более теплым, но в этот год лето отступило раньше, тоже скорбя по ней. — И когда я сказала ему, что ты не придешь, потому что улетела на драконе далеко-далеко, представляешь, что он сделал? — снова всхлип, и как бы Гарри не хотелось поддержать жену, он не приближался, — он просто одним утром у камина собрал все свои игрушки, «чтобы дядя Чарли передал их дракону, а тот вернул вместо них тебя». Все игрушки, представляешь, Гермиона? Гарри сжал зубы. Они не произносили её имени, кроме двух дней в году и того проклятого дня. Стук совы до сих пор порой заставляет его вздрагивать. Будто ему еще осталось, кого терять. Взгляд зацепился за Джинни, которая, будто наконец могла позволить себе говорить, не умолкала. Она приняла его негласное правило — не говорить о ней. Так она заботилась о Гарри, и она, конечно, была его семья, и Джеймс и новорожденный Альбус, как и все Уизли, вот только это не отменяло того факта, что он осиротел дважды. Но, наверное, ей также хотелось поговорить. Гарри никогда не думал, как её смерть переживают другие. Ему хватало своего собственного дерьма. Наверное, те секунды, когда важная министерская сова еще не протянула ему лапку с письмом, были последними минутами его юности. Ровно до истошного крика Джинни наверху. От окна Гарри отделял поганый метр. Всего несколько раз в жизни ему приходилось узнать, что порой метр — недостаточно близко. Недостаточно, чтобы спасти Сириуса от проклятой арки. Недостаточно близко, чтобы дотянуться до берега ледяного озера. И лишь в тот день, он впервые узнал, что метр иногда слишком близко. Ему хотелось сбежать, спрятаться в темный крошечный чулан под лестницей, в который он пообещал себе никогда не возвращаться. Где угодно, только не здесь. Нужно было просто сделать шаг. Всего один шаг. Вой Джинни. Хруст сломанной печати. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Крик. — Джордж сказал, что если это девочка, они назовут её Джин, в честь тебя, потому что Гермиона Уизли звучит ужасно в любом из миров. ох. Гарри не приближался к её надгробию ни разу с тех пор, как два года назад он бросил на свежую землю голубой цветок, вместе с собственной частью сердца и души. Множество цветов украшали её могилу круглый год, никогда не изменяя своей верности ни в холод, ни в зной. Голубые гортензии, которые приносили они и черные неизвестные Гарри цветы стали отличительным знаком последнего пристанища его подруги. Они были под стать хозяйке, прекрасные гордые цветы, ни в чем неизменные. Конечно, на её могиле было огромное количество цветов. Весь магический мир скорбел по бесследно ушедшему министру магии. Магическая Британия окрасилась в черный на долгие семь дней в память о павшей в бою с бывшим пожирателем Антонином Долоховым храброй Гермионе Грейнджер. Вошедшая в учебники, дважды героиня ордена Мерлина, храбрейшая женщина-министр, первая магглорожденная, участница Ордена Феникса, и просто отменная эгоистичная сука. Гарри постучал по земле ногой и потер глаза, ослабляя резь от долгого взгляда на надгробие. Он не сказал ей ни слова. Ему было нечего сказать ей. «Не думаю, что ты поймешь меня…» Он бы понял, потрудись она хотя бы дать ему шанс! И не то чтобы он его не заслуживал и не просил! Он. Гарри медленно выдохнул, остывая. Джинни гладила верхушку надгробия, на которое приземлялись летящие рыжеватые листья. «Вы заслужили свои самые счастливые дни…» Как она себе представляла эти их счастливые дни, когда сама лежала в могиле? По её мнению, они что, погрустят пару дней и снова будут по воскресеньям летать на метле в Норе?.. От этих дней ничего не осталось. Джинни кричала наверху, пока не послышался грохот, но Гарри не двигался. Вдох. Выдох. Во рту было так сухо, и попытка вернуться мыслями к началу замыкала на постоянной ноте длинного письма. Ему кажется, что если он оторвет взгляд от него, то случившееся неминуемо убьет его, под его пальцами бумага становится тоньше, смягчаясь от вспотевших рук. Так она гораздо приятнее на ощупь, совсем гладкая, как прохладная кожа. Он смотрит на потемневшие точки, захватывающие всё больше территорий бумаги, и он просто. Что он должен делать? Он должен что-то делать? Что-то большое словно стоит за его спиной и давит на него, заставляя согнуться. И ладони горят, и он сжимает их в кулак, не отрывая взгляда от письма. И мир дрожит. Или это он дрожит? Вдох. Выдох. Резкий удар по груди заставляет его оторвать взгляд. Кулак ударяется об его же грудь. Он не заметил, как ударил себя, но так и правда легче. Гул крика сверху хрипнет и утихает, и грохота нет. Всё вокруг становится таким ярким. Даже белая бумага в его руках слепит его. Гарри прижимает кулак к груди и бьет еще несколько раз. Ему нужно будет всё убрать. Там нужна срочная уборка. Где Джинни хранит тряпки или может быть, у неё есть веник? Наверняка, у неё должен быть веник. Но Гарри не двигается. Бумага становится темнее и темнее, пока вместе с ним не опускается на пол. Счастливые дни… А были ли у них хоть когда-то счастливые дни? Вечера в гостиной факультета? — Конь бьет королеву! — Рон ухмыляется, когда его конь подрезает королеву, и, в нетерпении, не желая ждать, пока та дохромает с доски, он протягивает к ней руку, чтобы убрать. — Всё-таки нумерология кажется более перспективной, чем любая другая наука, за исключением, разве что, зельеварения и чар, вы не думаете? Рон задевает рукавом свитера пешку, которая кусается, вцепляясь в бордовую шерсть. — Ах ты ж проклятая… — Гарри не может удержаться от смеха, когда видит, как Гермиона замахивается тубусом на друга. — Рон! — кричит он, чтобы предупредить его, но тот поворачивается к Гермионе, чтобы получить тубусом прямо по лицу. — Черт! Гермиона замахивается еще раз, но Рон отскакивает, ударяясь поясницей о край дивана и вопя на всю гостиную, почти так же громко, как ругается Гермиона или смеется Гарри. — Королева бьет коня, — смеётся Гарри, вытирая слезы под очками, но красный и веселый Рон уже крадется к Гермионе с подушкой. -Рональд Уиз… Подушка летит прямо в обезумевшее лицо Гермионы, когда Гарри тянется за другой, но рыжий пушистый комок сбивает его с ног когтями… Может ли быть так, что лучшие счастливые годы его жизни были тогда, когда они были в постоянной тревоге, раздумьях и планах? Белое мраморное надгробие безмолвно, как и он. Ему никогда не хватает… он сам не знает, чего. Просто Гарри молчит который год. Но он всегда приходит, не так ли? Просто после Войны он больше не разговаривает с ушедшими. «Всё это было мной. Случившееся — это я…» Он знал, не так ли? Он догадывался, что она собирается сделать что-то, но никогда не думал, что это будет чем-то настолько ужасным. На месте её дома даже остались целые стены, большая часть, конечно, просто рассыпалась камнями по пустынной грязной улице. В самом деле выглядело правдоподобно. Его лучшая подруга оставила за собой маску даже после собственной смерти. Гермиона оставалась Гермионой. Мелкие шрамы на его ногах, которые он отказывался залечить, кололи от воспоминаний. Удушающее облако пыли, вой сирен, крики — ничто не отвлекало его, когда он, рыча, полз по камням, чтобы найти её. Камни царапали его домашние джинсы и кроссовки. Пот или слезы очищали ставшее серым от земляной крошки лицо. — ГЕРМИОНА! Щипящее чувство разодранной кожи на руках стало якорем в мире ужаса среди творящегося вокруг безумия. Где-то позади он слышал хлопки аппараций. Но всё, на чем могло сосредоточиться его расплывающееся сознание — угольно-черные края каменных обломков там, где была когда-то её гостиная. Только его красная кровь с ободранных ног разбавляет тьму взорванного дома. Лучше, чем черный. Красный лучше, чем черный. Кровь лучше, чем прах. Наверное, ему стоило остановиться перед тем, как коснуться обломков стены, но он этого не сделал. Гарри не замер ни на секунду, прежде чем принялся судорожно откапывать рассыпающиеся в его руках частички. — Гарри! Он слышит голос, но идентифицировать его невозможно. Это не она, значит, нельзя останавливаться. Его руки темнеют в пепле, крови и усиливающейся дрожжи, но он продолжает копать. Стены могли навалиться друг на друга и тем самым прикрыть её собой. Или же она могла установить щит. Перед его глазами всплывает момент, как при очередном кошмаре в палатке, магия Гермионы выплескивала Протего даже во сне. Но проклятое письмо жгло его карман. И всё равно он греб ссыпающийся пепел. На заднем фоне кто-то зовет её, и это злит Гарри. Еще один человек, которого она бросила? Кто был настолько меньше, чем её месть, как и он, Гарри, её лучший друг. Он рычит себе под нос, забивая пазухи пыльным воздухом. Слева Авроры левитируют обломки, но ему нужно разгрести эту гору. Она находится прям в центре гостиной, возможно, это могло бы стать её безопасным. Среди пороха и каменной крошки кончики его пальцев внезапно чувствуют прохладу безупречной эльфийской ткани, такой прочной, такой черной и такой мокрой. Словно обжигаясь, он отпускает её, замечая, на его серых пальцах бурый оттенок потери. Медленно он погружает руку вглубь пепла, чтобы коснуться серебристой вышивки, залитой кровью. Красный лучше, чем черный. Верно? — Гарри! Теперь ему нужно. Ему нужно. Он должен. Краем глаза он видит вспышку рыжих волос. Но выпустить этот клочок ткани из рук, значит, оставить её здесь одну. Совсем одну среди черного. Совсем, как она оставила его. Но он не такой, он не бросит её, он не бросит. Гарри её не бросит. Он слышит, как Джордж отчаянно пытается пробиться через Авроров и что-то кричит. Но ему сюда нельзя. Здесь место только для Гарри и Гермионы. Они должны быть здесь одни. Опускаясь головой на камни, сжимая ткань в руках, он смотрит в чужое серое небо. Он её не бросит. Джинни рассказывает про Альбуса, не отрывая глаз от надгробия, когда инстинкты Гарри подсказывают, что кто-то тоже пришел сюда в её день рождения. Но даже малая часть в нём не намерена поворачиваться. Не имеет смысла, даже если это враг, это не станет проблемой, не так ли? Воздух заполняет чужая густая магия, заставляя желтоватые листья опадать громче. — Блэк. Гарри не поворачивается, Блэк тоже. Оба взгляда направлены на Джинни, которая будто сникла, всё еще что-то шепча и нервно водя пальцами по земле. Гарри никогда его не видел, но знал, что все орденовцы часто приходили сюда, каждый за чем-то своим. Он догадывался, что и Блэк бывал здесь, хотя никогда его здесь не видел. Он был одним из тех, кто получил проклятые письма, как потом узнал Гарри, а значит был близок Гермионе. Очевидно, даже их всех было недостаточно для неё. Это пройдет? Обида, потеря, тоска — всё это пройдет? Он не помнил родителей, но их отсутствие в его жизни оказалось чем-то вроде постоянного стука в отлаженной системе его жизни. Он не мешал ему жить, но Гарри никогда не чувствовал себя абсолютно цельным. Он потерял Сириуса, хотя знал его так недолго, и эта потеря оторвала что-то в нём. Он потерял Рона, но эта потеря ничего у него не отняла, только прибавила. Боли, отчаяния, страха. Всё это тенью ходит с ним. Смерть Гермионы переиграла всё. По молодости он был ближе к Рону, из-за их общих увлечений или по другим причинам, он не знал. Это не значит, что Гермиону он не любил, просто не обо всём мог с ней поговорить. Одной ночью, когда они оба потеряли его в том переулке, Гермиона извинялась, цепляясь за его несвежую футболку за то, что это была не она. Что не она умерла, ведь Гарри не было бы так больно. Той ночью она призналась, что всегда знала, что идет после Рона. Именно тогда он должен был признать — она ошибалась. Рон был другом, но Гермиона. Гермиона была сестрой. Рон был праздником, атмосферой веселого рождества, адреналином от квиддича, фейерверками в Норе. И Гарри, чье безрадостное детство и тревожная юность всегда лежали на нём печатью усталости, тянулся к другу. Привносил красный, рыжий, зеленый в свой серый мир. Гарри хотел быть рядом с Роном. Но Гермиона была ему нужна. Необходима как воздух. Для них обоих она была теплом вечернего камина, тихим счастьем победы в игре, сверкающим солнцем на летней траве после последнего экзамена. Она смягчала, поддерживала и была. Она была. Всегда, в каждую секунду времени, в темные ночи, жуткие дни, в холоде, отчаянии, горе, голоде. Она была. И она была единственной, кто был всегда. А теперь её нет. И её потеря будто разорвала в клочья его детство и юность. Она забрала с собой эти воспоминания, потому что он не мог больше вернуться к ним без боли. Все ли они чувствовали подобное? Ему хотелось услышать ответ, но не хотелось спрашивать. Каково было Блэку? Он знал её не так долго, но между ними было что-то. Мучился ли он так же сильно, как Гарри? То, что у него не было так много воспоминаний с ней было благом или наказанием? Возвращался ли он мыслями к их последним разговорам, разбирая на атомы каждое движение и слово? Блэк выглядел как Блэк. Его мантия была полностью серебристой, ни единой черной детали, и это кажется странным, так как раньше в Министерстве его можно было увидеть только в черном. И крайне маловероятно, что в своем доме он носит красные свитера с оленями. Но это место и этот день измучили Гарри настолько, что у него нет сил гадать о странностях Блэка. Хотя это и дало ему своего рода передышку от давящих на сознание воспоминаний. Поэтому он вцепился в него, как в спасательную метлу, лишь бы не думать, не думать, не думать. — Почему ты без цветов? — однозначно, Гарри удивился собственному вопросу больше, чем Блэк, который, даже бровью не повёл. Его взгляд был устремлен только на надгробие. — Избавь меня от светских бесед хотя бы на сегодня, — безэмоционально отвечает Блэк, и Гарри вдруг задумывается, что он тоже. Тоже изменился. Все они изменились. В Хогвартской библиотеке появился раздел в её честь. Джордж собирается назвать её именем дочь. Теодор Нотт слишком одержимо продолжает её проекты на новой должности. Блэк просто… исчез. Через пару дней после её смерти. Его не было даже на её похоронах, если Гарри правильно помнил. Он плохо помнил эти темные месяцы. Блэк исчез из магического мира, оставив должность и семью. Гарри мог бы сказать, что волновался за него, но у него не было столько сил — беспокоиться еще о ком-то, ему бы позаботиться о себе самом. Но он был рад, что Блэк жив. Еще одно крохотное напоминание, что она была когда-то. И в отличии от большинства незаметных людей, которых смерть растворяет в водовороте памяти, Гермиона Грейнджер не была песчинкой. Она была морем. Океаном. Бездной с глубинами. И все эти напоминания о неё расползлись по его жизни, не желая отпускать его скорбь. И сам Блэк был здесь. Совершенно отрешенный. Он не казался похудевшим или осунувшимся, никаких синяков под глазами, как у него самого, или воспалённых глаз, как у Джорджа и Джинни. Но Гарри всё еще был аврором, и поэтому что-то невидимое человеческому глазу дергало его. Что-то в Блэке было новым. Не стесняясь, Гарри повернул к нему голову, но Блэк не изменил позы. И это было к лучшему, потому что Гарри заметил. Он заметил, что в Блэке было другим — его взгляд. Его глаза, которые обычно ничего не выражали, сейчас напоминали омут памяти, в котором на поверхности исчезали и появлялись эмоции. Ничто из того, что транслировали глаза Блэка не было знакомым Гарри, в равной степени это могли быть ненависть, любовь, потеря и надежда. Но было что-то успокаивающее в том, что кто-то тоже, как он, всё еще страдает. Это чудовищно, но Гарри не хотел быть одним в этой чертовой трагедии. Они все должны были страдать. Вот, что Гермиона им оставила. Прощальный звон погребального колокола, который будет звенеть в ушах до конца его жизни. — Ты часто приходишь к ней? Долгие секунды растянулись в минуту, и Гарри решил, что вот он снова ненавидит Драко Малфоя, потому что тот даже не удосужился ответить ему. Но его тихий голос разрывает это впечатление: — Я прихожу не к ней. Не к ней? К кому тогда? Удивительно, но Гарри никогда не обращал внимания на соседние надгробия, потому что ему с трудом удавалось стоять прямо напротив искрящейся серебром и золотом надписи: «Гермиона Джин Грейнджер. Omne solum liberum libero patria» Но рядом с ней почти никого не было, никаких надгробий рядом. Справа был утес, а слева никого не было. Под её надгробие выделили большой участок для цветов и книг, которые приносили ей волшебники. Гарри снова перевел взгляд на Блэка, ожидая ответа, намеренно не поворачивая голову в сторону, где была Джинни. Просто разговор с бывшим коллегой. Ничего такого. — Я здесь из-за неё, — острым подбородком Блэк кивнул в сторону утёса. — Блэк, — хриплый голос Джинни разорвал тишину, — хорошо, что пришел. Блондин лишь кивнул в ответ, очевидно, подумал Гарри, где бы он ни был, на его разговорчивость это не повлияло. Казалось, Джинни хотела сказать что-то еще, но Блэк вдруг двинулся в сторону, и Гарри усмехнулся. «Не к ней он пришел, как же». Однако Блэк и правда шел медленно вдоль ограждения, не поднимая головы. Тихий вздох Джинни привлек его внимание. За столько лет жизни в мире магии, она по-прежнему казалось ему чем-то неизведанным. Гермиона была права, они ничего о ней не знали. Всё, что им давали в Хогвартсе — лишь капля в океане магии. Она была тем, кто пошел дальше всех, соприкоснулся с ней ближе, чем другие. И магия не оставила её. Там, где проходил Блэк, земля будто менялась. Не вырастали цветы и не росла трава под его ногами, но что-то неуловимое приветствовало его здесь. И Гарри снова ощутил то же, что испытал в кабинете, когда они ссорились или препирались. Магия сильнее смерти. Блэк шел к утесу медленными шагами, смотря под ноги, будто боясь упасть или поднять глаза. Остановившись рядом с огромной ивой, сень которой укрывала надгробие Гермионы, Малфой посмотрел вверх. Было что-то неуловимо печальное в этой картине. — Её здесь не было, когда мы… — Джинни неловко переступила с ноги на ногу, шмыгнув под нос, — её посадили здесь после. Джинни взмахнула кудрями в сторону ивы и молодого человека, уставившегося то ли на верхушку дерева, то ли в небо. — Ты думаешь? … — Гарри не нужно было договаривать, жена и так его поняла. Пожав плечами, она отступила назад. — Это многое бы объяснило. Гарри повернулся к ней, тоже отступая. Казалось неправильным быть здесь. Он чувствовал, что вторгается во что-то интимное, что-то большее, чем может вынести просто человеческое сердце. Джинни взяла Гарри за руку, утягивая с кладбища. — Ива считается символом скорби, Гарри. Скорби и печали. — Гарри снова обернулся. — А ещё непрощения. Что-то не давало ему покоя. Какая-то детская наивная мысль. — Джин, но разве… — Гарри на секунду смутился, — что вообще может быть сильнее любви? — Потеря… Одинокая фигура всё еще стояла у дерева, шелест которого был похож на влюбленный шепот. Закат плавно наступал с горизонта, окрашивая осеннее небо теплыми оттенками. Но фигура по-прежнему не двигалась, даже когда ночь уже вступила в свои права.