Просто будь там, где я хочу быть рядом с тобой

Со дня разлуки - глаз в душе моей, А тот, которым путь я нахожу,

      Мелкий дождь шел уже час. Он мерно тарабанил по крышам домов, скапливаясь в небольшие лужи на асфальте, а серые тучи полностью затянули небо, не позволяя солнцу освещать землю. В такую погоду гулять хотелось меньше всего, но Уилл пообещал Тому половить лягушек в месте, где они водились чаще всего. Только вот Уилбура нигде не было.       Томми прибежал на главную площадь, весь мокрый, в тяжелой от воды толстовке и в хлюпающих кедах, которым явно не понравились все те лужи, что он собрал по дороге. Фонтан был наполнен до краев, а с его дна редко мелькали золотые монетки. Сейчас, думалось блондину, достать их было бы лучшим успокоением. Достать, и чтоб все чужие желания не исполнялись больше никогда. И чтоб всем было также погано на душе, как и ему сейчас. Собрать эти монеты и купить билет на ближайший поезд. В ближайший город, или же наоборот в самый дальний, даже без сумки, без вещей. Его здесь теперь мало что держит. Уилбура нигде не было.

Не различает видимых вещей, Хоть я на все по-прежнему гляжу.

      Дома его отчитает отец. Наверняка сделает выговор, пообещает больше никогда не дарить такую желанную обувь, а через год все равно подарит на какой-нибудь день рождения или Новый Год, если, конечно, сильно попросить. Но сейчас это его мало волновало, он продолжал думать о наглой тетеньке - хозяйке квартиры. Квартиры, в которой еще два дня назад он сидел с Уилбуром и смотрел с ним фильм на диване, на котором потом он полез к нему в штаны, а когда его остановили, то еще долго клялись в любви, но он БЫЛ там с ним, рядом. А сегодня его уже буквально выпнули из места, в котором было так много воспоминаний. На их диване сидел непонятного происхождения мужчина. А неприятная женщина заявила о новом съемщике. Это же надо так? С ним не гуляли всего пару дней, а он уже исчез, причем выселился сразу после того, как Том ушел домой после фильма.       Уехал.       Уехал, и даже намека не дал. Даже не смотрел в сторону спальни, где за дверью стояли две сумки. Даже попрощаться не дал, так и исчез, оставил на память только футболку со стертым принтом непонятной музыкальной группы, которую они оба даже не слушали ни разу, и хлипкий браслет, который уже не носился, поскольку замочек сломался, а чинить было лень. Телефонный номер его не отвечал, на сообщения молчал, что ему надо было думать?       Стало почему-то резко тошно. Томми опустился на колени перед мрамором и окунул голову в холодную воду. Он надеялся, что прямо сейчас все встанет на своим места. Что Уилл прямо сейчас прибежит, достанет, даст подзатыльник или хотя бы наорет. Но никто к нему не подходил, даже прохожих не было, все спрятались по своим домам от дождя. И Том поднял к нему голову, смахнул воду с волос и с лица, молча пялился в небо и молился, а о чем - сам даже не знал, - не молился до этого ни разу. Руки вместе не сложил, стирал только соленую воду с щек, не переставая, да втягивал носом воздух, стараясь не издавать ни звука. А вокруг было шумно, все звенело: дождь, машины, церковь вдали забила в колокола. Никто так и не пришел, даже не подумал. И парень сам оттуда ушел, никого не дождался.

Ни сердцу, ни сознанью беглый взгляд Не может дать о виденном отчет.

      Домой его принесло на автомате. Дверь открыли дрожащие то ли от эмоций, то ли от холода руки, трясущиеся ноги поставили на ковер, еле как сняли испорченную обувь. В голове было уже тише, даже мыслей никаких не было, думать было не о чем, или не о ком. Чайник засвистел через пять минут. Еще через пять послышался хлопок входной двери. И блондин бы побежал проверять, если б не знал, что это отец вернулся с магазина с тяжелыми пакетами, которыми сразу же зашуршал, ставя на пол. - Это что еще здесь такое. Том! Зачем ты опять надел эти кеды в такую погоду? - захотелось опять плакать, а вроде только успокоился от глотка горячего чая, - что ты мне прикажешь с ними делать? Сушить? Томас, ты здесь вообще?       Все-таки заплакал. Фил зашел на кухню и начал сразу же раскладывать продукты по их местам, не обращая внимание на стоящего у раковины сына и продолжая читать свои нотации. Томми же тихо дрожал. Он слушал каждую интонацию, каждый вздох, каждый упрек в свою сторону и откровенно рыдал, сжимая губами край кружки, чтобы не всхлипнуть в ответ на голос отца. Но тот все равно, как на зло, заинтересовался, почему с ним не начали ругаться, или хотя бы зло пыхтеть, как это происходило обычно. Посмотрел в спину сына, всего мокрого, уже накапавшего под ногами лужу, и сам дернулся, когда увидел, как от тихого всхлипа вздрогнули плечи мальчика, - Все в порядке, сынок..?

Траве, цветам и птицам он не рад, И в нем ничто подолгу не живет.

      Томми сорвался на крик. Только сейчас он, отчего-то непонятного для Фила, истошно завыл, падая на колени, на мокрый пол, и ударяясь локтем об ручку шкафчика, успев только кружку с громким стуком поставить на столешницу у раковины. Завыл так, что аж уши заложило, что сердце сжалось в микроскопическую точку и будто биться перестало. Отец тут же сел рядом с ним, заключил в свои объятия. А что еще делать, если человека уже разбили? Кто, как, чем, куда, где? Вроде в магазин сходил, мороженого купил, вафли любые, ну отругал, но не плакать же из-за этого? А он даже не плакал, это было больше. Это значило для него что-то больше. И уже столько всего произошло у маленького человека, которому скоро, через неделю, восемнадцать, что даже стыдно стало, что он - отец - не знал ничего. - Нет его больше... - кого, собственно, нет, Томми говорить отказался. Успокоился через пол часа, но все равно икал в себя, согревая руки новым крепким чаем, поскольку первый уже остыл, и растеряно глядел на теплые носки на ногах, заботливо надетые отцом.       Фил пытать не стал, вроде как сам догадался. Кивнул молча, поцеловал в лоб и так многообещающе в глаза посмотрел, что плакать захотелось снова, но уже от другого, от чего - тоже пока понятно не было. Но Томми не стал, он уже большой мальчик. Справится. И с чувствами справится, и с кружкой, которая тряслась от дрожи в руках. Со всем справится.

Прекрасный и уродливый предмет В твое подобье превращает взор:

      Только уверенность эта пропадает на день Х. День рождения.       Вечером он отрепетировал все: утреннее приветствие с отцом, диалог с пекарем по поводу своего торта, который должен был быть готов к обеду, даже улыбку на всякий случай пробовал натягивать подлиннее, будто в первый раз, пока перед сном чистил зубы, да плохо получалось. За эту неделю у него вообще все стало плохо получаться, одна только сосредоточенность на поручениях отца чего стоила, а он был ему очень благодарен. Он с ним говорил несколько часов каждый день, объяснял все, плакал опять, бился в тихих истериках, а тот только слушал, кивал, но все принимал. Принимал. О Уилбуре, правда, не знал, знал только, что кого-то его мальчик любил.       Томми, несвойственно самому себе, запнулся об собственные ноги, заходя на кухню, слишком широко зевнул, что аж челюсть больно щелкнула, а потом пролил на себя воду из стакана, когда собирался попить. Фил на это тихо посмеялся, понимающе улыбнулся и одарил своим фирменным нежным взглядом, так что за испорченное утро уже стало и не так обидно. Главное теперь не уронить торт, когда он будет нести его домой. - А во сколько ты будешь дома? - Фил мыл посуду после завтрака, слушая, как сын обувается в потертые кроссовки в прихожей. - Я же говорил, мы с Таббо будем гулять примерно до семи, потом придем оба сюда, - блондин повторил свои планы в который раз за эти два дня и глянул в зеркало, поправив волосы. Неотразим, как всегда. - А что насчет того мальчика... Ммм... Ранбу, кажется. Ты позвал его? - У него дела вечером, пап. Я честно звал, его даже Тоби уговорить не смог, зато он будет с нами днем, - Том взял свой портфель, синюю ветровку и ключи с тумбочки, - ладно, я пошел, закройся сам, люблю, целую, буду вовремя!       И дверь захлопнулась. На улице было немного прохладно, ну почему именно сегодня? У него с друзьями было столько планов. Особенно после того, как он начал общаться с ними больше из-за... Да, впрочем, не важно, почему больше. Просто все встало на свои места. Вроде как.

Голубку и ворону, тьму и свет, Лазурь морскую и вершины гор.

      Отдохнуть спокойно так и не получилось. Глаза искали знакомую макушку среди людей на улицах, в магазинах, в парке, и каждый раз расстраивали парнишку, поскольку того, кто так яростно обещал быть рядом, так и не посчастливилось увидеть. Они втроем проходили под окнами старой квартиры Уилбура, но те были закрыты безвкусными тяжелыми шторами. Думать о них противно было, и о том, что там их повесил кто-то другой. От мыслей его отвлек Ранбу, предложивший обойти поселок еще раз по новому маршруту. Почему бы и нет? Все равно тот, кого он так ждет, не материализуется из воздуха.       Вечером их друг ушел. Таббо зашел в квартиру отца вместе с Томми, громко поздоровался и также громко уронил вешалку, пока неуклюже топтался в тесном пространстве, но был быстро прощен и приглашен за стол пить чай с тортом. Пить его было, к сожалению, скучно. По крайней мере, для Тома. Пить его блондину было, собственно, вообще никак, потому что случилось с ним непонятное выгорание. Он только косвенно слушал болтовню друга и своего отца, а к торту почти и не притронулся, отложил сразу же ложку, как почувствовал, что сладкое вообще не лезет, а на вопросительный взгляд сказал, что за день конфет наелся.       Фильм тоже оказался скучным. Сюжет вообще никак не цеплял, а Таббо то и делал, что много ерзал и комментировал все для него интересные моменты, даже внимание не обращая на то, что его не слушают. Томми же прятался. Прятался в капюшоне толстовки, в темноте комнаты, в мягких диванных подушках, прятался от лучшего друга, чтобы незаметно подбирать пальцем слезы и вытирать об собственные джинсы. Что-то опять пошло не так, опять пришлось много думать, а он так не хотел.       Он правда хотел ненавидеть человека, из-за которого плакал. Он правда не хотел вспоминать, как уже смотрел этот фильм с Уилбуром всего месяц назад и как громко смеялся над всеми шутками, которые сейчас не вызывают ничего, а только делают ком в горле больше. Дышать уже было невозможно, горькое чувство давило на стенки глотки и не давало лишним звукам вырываться, но избавиться от него надо было. Это несправедливо по отношению к Таббо. Друг пришел к нему, все-таки, чтобы быть рядом. Потому что они тоже друг другу дороги.       Пришлось извиниться и уйти в ванную. Там хорошего тоже было мало. Синяки под глазами, лицо красное, а глаза такие грустные и пустые, что аж самому страшно стало на себя смотреть, будто и не он это вовсе, подменили! Вот это разве Уилл видел почти каждый день? А если это, то нравилось ли ему? Или он притворялся? А ради чего тогда целовал эти щеки и веки? Чтобы что? Больно сделать?       Строчки знакомой песни закрутились в голове. Тонкие пальцы перед глазами перебирали струны старенькой гитары, родные губы пели про агапэ, про него, про Тома. Голос будто доносился где-то рядом, а на самом деле был просто ничем. Иллюзией, шуткой мозга, тем, по чему младший уже так соскучился, но получить не мог.       Горько стало, тошно опять. Снова окунуться хочется куда-нибудь, да не выныривать, а там остаться. Где холодно, где нежные руки уже не согреют, большие ладони лицо не обхватят, а горячие губы каждый сантиметр собой не покроют. Где никто и спрашивать не будет, кто так с ним сделал, кто заставил так себя чувствовать. В ответ все равно будет: "Так, никто". Теперь действительно никто. Когда заходить утром больше не к кому, некого больше целовать, обнимать, защищать и прятаться за него. Когда нет рядом родного запаха ванили вперемешку с ненавистной корицей, на которую, вообще-то, аллергия. Когда нет человека, нет и чувств. И чувствовать больше не к кому. И чувствовать больше нечего. Его сегодня нигде не было.

Тобою полон и тебя лишен, Мой верный взор неверный видит сон.