Белый демон в короне из обагрённых кровью цветов

Чем выше удаётся взлететь, тем больнее падать. Се Лянь не раз и не два слышал подобное от своих наставников, но, вероятно, слишком возгордившись, был убеждён — эти слова не про него. Он ошибался. Впрочем, тогда ему только исполнилось семнадцать, и он был Воином, возлюбленным богами, чей лоб украшала корона из цветов. Все восхищались его умениями и талантами. Казалось, и Империю ждёт лишь благоденствие, годы, полные радости и довольства. *** …Наследному принцу не следовало запросто выходить на городские улицы. Простому люду нельзя было видеть его лицо, но Се Лянь избрал путь совершенствования, предполагавший аскезу, и много раз говорил отцу и матери, что не взойдёт на трон. — Поскольку я не хочу править, отчего должен прятать себя от чужих глаз? Вам следует озаботиться новым наследником, — спорил он с отцом. И, конечно, выбирался за пределы дворцовых стен, едва только удавалось сбежать из-под бдительного ока наставников. Се Лянь был одинок, но не признавал этого. Разве путь совершенствования, предполагавший отказ от многих удовольствий, не означал и отказ от близости с другими? Разве он не должен был нести ношу сам, единолично, не разделив ни с кем ни капли её тяжести? По крайней мере в гордости ли, в юношеской ли наивности Се Лянь полагал, что только так и никак иначе. Однажды в осенний день, как раз когда приближался праздник, он улизнул из дворца, утомившись репетировать танец с мечом. Он шёл людными улицами, когда услышал крики подростков. — Уродливый зверь! — вопили они. — Даже родители не пускают тебя на порог! Отчего бы им не принести тебя в жертву богам? Се Лянь считал своим долгом защищать невинных, потому он, конечно, выступил вперёд и встал так, чтобы закрыть собой оборванца-мальчишку, в которого остальные кидались камнями. Половина лица этого ребёнка была скрыта бинтами, и сердце Се Ляня дрогнуло от сочувствия. — Уходите, — тихо сказал он. В его голосе было столько уверенности в собственной правоте, да и меч, что покоился в ножнах за спиной, показывал, что владелец не станет шутить, так что мальчишки осеклись и сбежали, а тот, кого он защищал, несмело поднял на него взгляд. — Что с твоим лицом? — спросил Се Лянь, опускаясь перед мальчиком на корточки, чтобы они оказались почти одного роста. Этот подросток, возможно, был немногим младше его самого, может, ему только исполнилось тринадцать, но он не вышел ростом, был болезненно худ, и с высоты семнадцати лет Се Ляню легко было посчитать его бедным маленьким ребёнком. — Как твоё имя? — Сань Лан, — едва сумел произнести оробевший мальчик. И попытался ладонями закрыть грязные бинты, будто так те перестанут кого-то интересовать. Но Се Лянь был любопытен. Наследному принцу никогда не препятствовали, если он хотел о чём-то узнать. Вот и теперь он потянулся вперёд и решительно убрал чужие ладони от лица, потянул, чтобы снять и бинты… Мальчишка попытался отшатнуться, но он был изнурён и измучен, а Се Лянь — полон сил, тренирован и ловок. Вряд ли подросток когда-либо столько же времени посвящал упражнениям, у него не было никаких шансов противостоять настойчивости наследного принца. Грязные бинты скользнули прочь, и Се Лянь с удивлением увидел, что у Сань Лана разные глаза. Будто из одного на него смотрела ночь, а в другом плескались языки пламени. И если бы Се Лянь не был наследным принцем, чьё воспитание предполагало бесстрашие, может, и он бы посчитал подобное уродливым или опасным. Но Се Лянь был тем, кем был, потому он только удивлённо качнул головой, поражаясь тому, сколь этот подросток не похож на других, восхищаясь его чуждой людям красотой. — Сань Лан, — мягко сказал он. — Пойдём со мной. Здесь, на улицах, слишком много тех, кто захочет причинить тебе боль. — Куда? — едва отважился произнести мальчишка, закусив губу до крови. — Туда, где никто не посмеет тебя задеть, — и Се Лянь взял его за руку и повёл по улицам прочь. Конечно, и наставники, и родители, и воины, призванные оберегать наследного принца, были против того, что Се Лянь привёл во дворец какого-то оборванца, да ещё и с такой необычной внешностью. Кто-то пустил слух, что вместе с этим мальчишкой под своды дворца вошло и проклятье, но Се Лянь и знать ничего не хотел. Он нашёл себе товарища по тренировкам, и оказалось, что прежде одиночество всё же тяготило его. Но теперь… теперь каждый день словно расцветился новыми красками. *** Во время осеннего праздника Се Лянь, украшенный короной из цветов, провёл процессию по улицам не меньше десятка раз, как будто тем самым мог заставить всех остальных забыть о Сань Лане, о слухах, что наследный принц привёл зло за руку под своды дворца. И казалось, что впереди ждут только привольные годы, когда каждый в Империи будет жить счастливо, однако судьба распорядилась иначе. *** Что стало отправной точкой? Оглядываясь назад, Се Лянь никогда не мог найти её, словно глаза застилала пелена. В Империи начался бунт, порождённый голодом, засухой, свирепыми и безжалостными ветрами, налетавшими из пустыни. Он — наследный принц, надежда родителей, тот, кто обещал в своём совершенствовании стать равным богам, оказался обязанным подавить бунтующих и остановить их, не дав добраться до цветущей столицы. И Се Лянь отправился в путь, а рядом с ним был и его юный товарищ, возмужавший и вытянувшийся, теперь внезапно оказавшийся даже выше наследного принца. Юноша, которого, как и прежде, Се Лянь звал Сань Ланом, даже не задумываясь, настоящее ли это имя. Внешность Сань Лана по-прежнему многих смущала. Черты его были исполнены дикой и завораживающей красоты, но разный цвет глаз превращал её почти что в демоническую. Потому Сань Лан начал носить белую маску, скрывавшую половину лица. Только когда они оставались наедине с наследным принцем, он снимал её, и отчего-то Се Лянь особенно ценил такие моменты. Им предстояло пройти без малого половину страны. С Сань Ланом они делили один шатёр на двоих, как совсем недавно делили дворцовые покои, однако теперь они всё же были несоизмеримо ближе. Любуясь чертами Сань Лана, однажды ночью, когда утихомирились ветра, а сквозь приподнятый полог у выхода из шатра заглядывали звёзды, Се Лянь бездумно вытащил из собственной мочки коралловую бусину, драгоценную серьгу, чья стоимость равнялась цене половины столицы, и протянул её на ладони. — Возьми в подарок, — попросил он, отчего-то смущаясь. — Потому что под этим звёздным небом ближе тебя у меня никого нет. Сань Лан взял бусину дрогнувшими пальцами. Мочки его ушей были целыми, он не носил украшений, но, как только получил серьгу от наследного принца, тут же с силой прижал её к коже. Тренируясь на равных с Се Лянем, он обрёл силу в руках и бесстрашие, а боли, похоже, не боялся никогда. Потому он легко вдавил острие серьги и пронзил мочку насквозь, тут же закрепив подарок принца, чтобы не потерять ненароком. Выступила капля крови, и Се Лянь не сдержал себя. Потянулся и вытер её пальцем, а затем, повинуясь смутному порыву, слизнул оставшуюся на кончике алую каплю, ощутив терпко солёный привкус чужой крови. — Всё, что у меня есть, — прошептал тем временем Сань Лан, не сводя с него взгляда, — дал мне наследный принц. Самую мою жизнь он сохранил для меня. Мне нечего подарить в ответ… кроме… Се Лянь хотел возразить, сказать, что ему вовсе не нужны никакие ответные подарки, но Сань Лан вытащил из складок одежд алую нить и повязал её на тот самый палец, которого только что коснулись язык и губы наследного принца. Словно бы алая капля вдруг превратилась в эту самую нить и обвилась вокруг, плотно прижавшись к коже. — Мой подарок скромен, — добавил он. — Но от чистого сердца. — Это величайшая драгоценность для меня, — кивнул Се Лянь. И он говорил именно так, как чувствовал. *** …Се Лянь не хотел действовать так, как просил отец. Подавлять восстание силой было против его принципов. Он мечтал успокоить людей, пообещать им благоденствие, испросить у богов милость для них. Он привёз продовольствие и попросил о встрече с тем, кто собрал бунтовщиков в единую силу. Мужчина, что предстал перед ним, был измождённым и истощённым, казалось, на его плечах лежит вся тяжесть Империи. Однако вместе с этим в нём было что-то иное, что-то тёмное, страстное. В глазах его горел свет, которого не увидишь у простых смертных. — Я потерял жену и сына, — сказал мужчина, смело глядя Се Ляню в лицо. — А кого потерял наследный принц, чей лоб украшают цветы, чтобы понять, как ощущается подобное горе? Жить под крышей дворца, не нуждаясь ни в чём — это ли аскеза, наследник престола? Как можешь ты обещать нам, как можешь убеждать нас, когда ты не знаешь, что мы испытываем, каким страданиям подвергаемся? Се Ляню едва исполнилось девятнадцать. Он не знал, что ответить. Его не готовили к переговорам с простыми людьми, только с такими же, как и он, наследными принцами. Он растерялся, не находя слов, и тогда вперёд вышел Сань Лан. — Наследный принц никого не терял — и понёс потери, превосходящие ваши, — сказал он твёрдо. — Семья его жива, но каждый из тех, кто живёт на просторах Империи, каждый его подданный — частица его души. Ты потерял жену и ребёнка — и он потерял их с тобой. И понимает твоё горе лучше, чем ты можешь представить. Сердце его огромно и полно любви ко всем нам. — Тебе-то откуда знать, подхалим? — раздался выкрик со стороны. Сань Лан не дрогнул. — Тебе-то откуда подобное ведомо, отчего ты прячешь лицо? — Я не рос во дворцах, — пожал Сань Лан плечами. — Наследный принц забрал меня с улицы, спас от побивания камнями. И я ношу эту маску, чтобы никогда не забывать о его доброте. — Значит, он — твой спаситель, — задумчиво произнёс мужчина, и взгляд его горящих глаз смерил Сань Лана снизу доверху и обратно с таким пренебрежением, что впервые Се Лянь почувствовал, как в глубине его усмирённого аскезой сердца вскипает гнев. — Думаешь, раз он спас одного ребёнка, то способен спасти и всех нас?.. Сань Лан ничего не ответил. Он смотрел твёрдо, стоял, развернув плечи. Чувствовалось, что честь принца он готов отстоять с оружием в руках. Он не боялся ничьей ярости и был убеждён в своей правоте. — Правда в том, — продолжил мужчина, ничуть не поддавшись этому, — что он и тебя не сумел спасти… Как это случилось и почему, Се Лянь не увидел. Все его тренировки оказались ничем! Стрела вонзилась прямо в грудь Сань Лану, пробила сердце насквозь, и Се Лянь успел лишь подхватить его, всмотреться в совершенное и удивлённое лицо, половина которого всё так же была скрыта маской. Он удержал его, бережно и нежно, плавно опустил на землю, и тогда маска сдвинулась, сорвалась, откатилась в сторону, будто бы позволяя Се Ляню в последний раз полюбоваться удивительным лицом, запечатлеть его в памяти. — Теперь мы на равных, наследный принц с большим сердцем и цветочной короной, — почти насмешливо заявил мужчина. — Теперь, когда твой демонический дружок покинул этот мир, мы на равных. И скажи мне, может ли обоз с рисом залечить твою рану? Что же ты молчишь? Сань Лан перестал дышать на руках у Се Ляня. Он даже не успел сказать ни одного слова утешения, совсем ничего. Его разноцветные глаза слепо уставились в безразличное небо. И тогда внутри Се Ляня гнев, что казался лишь отголосками грома, превратился в настоящий яростный шторм. Он опустил тело единственного друга на землю, сорвал с плеч белый, расшитый золотыми цветами и листьями плащ, чтобы укрыть его, а потом поднялся и вытащил меч. — Я пришёл, чтобы принести вам добрую весть, — сказал он холодно. — Вы же — как та неразумная псина, что кусает кормящую руку. Что ж, вы напросились сами… И он превратился в сокрушающий вихрь. Бунтовщики и мятежники, что пришли послушать слова наследного принца, не ждали, что на них обрушится подобное бедствие, не умели сражаться против лучшего фехтовальщика Империи. Словно осенённый богами, Се Лянь убивал, оставаясь невредимым, и единственный, кому удалось сбежать, был тот самый мужчина, тот, что стоял во главе. Покончив с бунтовщиками, что появились на встрече, Се Лянь стоял над бездыханным телом. Он был в чужой крови с ног до головы, а цветы в его волосах набрались алого, точно напились чужой жизни. *** Вместо того чтобы подавить бунт или задобрить мятежников, Се Лянь развязал гражданскую войну. Ослеплённый собственной болью, он породил восстание, во много раз более страшное, чем прежде. И едва ему удалось запугать людей настолько, чтобы они поклонились наследному принцу и смиренно приняли власть его отца, как со стороны соседних государств раздались призывы к нападению. Империя слишком долго нежилась на ложе из цветов. Она не сумела защитить свои рубежи. Страшные битвы породили моровое поветрие, и вскоре каждый в государстве принялся винить Се Ляня в этом огромном несчастье. Если прежде не было сомнений, что наследный принц скоро вознесётся, превратится в юного и бесстрашного бога войны, то теперь его звали демоном, несчастьем, великим злом, погубившим государство Сяньлэ. Захлестнувшая Империю война унесла жизни семьи императора, и Се Лянь даже не узнал, как погибли его родители и где остался их прах. Ослеплённый собственной потерей, он более не заботился ни о ком другом. Да, чем выше взлетаешь, тем больнее оказывается падение. *** Се Лянь не заметил, как именно к нему пришла смерть. Ранили его? Пронзили стрелой? Сожгли заживо?.. В нём было столько ярости, что ничего из этого он не запомнил. Просто сердце его перестало биться, а гнев, затопивший изнутри, отдал его царству демонов. У Се Ляня была одна лишь цель, одна лишь мысль — он хотел найти светлую человеческую душу, единственную, что имела для него значение. Но сколько бы он ни скитался, среди демонов о ней ничего не знали. Получая отрицательный ответ, Се Лянь убивал обидчика. Его прежде светлый меч, призванный нести справедливость, испил столько крови, что обратился в полное тёмной энергии оружие, жаждавшее всё больше и больше чужих смертей. Се Лянь не останавливался ни перед чем, ни перед кем, и вскоре его назвали Великим бедствием, несущим смерть, белым демоном в короне из обагрённых кровью цветов.