Белый демон в короне из обагрённых кровью цветов

Такого никто и никогда не видел прежде — необычный ребёнок родился у скромной четы, жившей на окраине деревни. Младенец ещё только сделал первый вдох, его крик впервые разрезал воздух, но в маленькой мочке уха яркой алой горошиной налилась красная бусина. Никто бы не поверил, если б не увидел собственными глазами — новорождённый пришёл в этот мир, украшенный драгоценной коралловой серьгой! И снять её ни у кого не вышло, словно она являлась неотъемлемой частью его тела. Глаза ребёнка были по-младенчески мутными, тёмными, кричал он звонко, не стал отворачиваться от груди, и на его коже не цвело никаких странных отметин. Приглашённый из ближайшего храма монах в широкополой доули важно осмотрел малыша и сказал: — Вот уже три века, не меньше, по земле бродит опасный белый демон. Он несёт смерть и боль. Вижу, что у этого младенца большой талант. Возможно, он отмечен богами и именно ему предписано уничтожить зло, освободить наши края от тени осенённого короной из окровавленных цветов. Странно, но младенец будто бы выслушал и расплакался лишь в тот момент, когда монах замолчал. Плач его был горьким и неистовым, точно уже тогда он был способен понять, как велик страх людей и как они нуждаются в божественном защитнике. Не прошло и месяца, как родители удивительного ребёнка убедились — он действительно не простой младенец. Как только глаза его прояснились, начали смотреть осмысленно, так сразу же изменили цвет. В одном точно поселилась тьма, в другом же затанцевало пламя. Тут ж побежали за монахом, тот долго рассматривал малыша и наконец изрёк: — Одним глазом он будет распознавать зло, вторым — всегда видеть божественный свет. Необычный ребёнок, отмеченный богами! Подтверждал то и гороскоп, наспех составленный умельцем, которому отец малыша приплатил вдвое. Звёзды будто бы сложились так, что пророчествовали мальчику жизнь, полную побед и свершений, необыкновенно счастливую и удачливую. Как бы ни страшно матери было поначалу смотреть в лицо своего малыша, а всё же она привыкла к нему и полюбила, как и должно. Отец, пусть и опасался столь необычного младенца, тоже покровительствовал ему. И пусть чета была не зажиточной, но едва в их доме появился этот ребёнок, как сразу же жизнь потихоньку начала меняться к лучшему. Мальчика назвали Хуа Чэном, и рос он здоровым и сильным, если уж кричал — так было слышно и соседям, если смеялся — так эта улыбка поднимала настроение каждому, кто его видел. Шло время, и когда мальчишка подрос, родители отправили его на воспитание к монахам, занимавшимся совершенствованием тела и духа. Давно уже за их спинами родился слух, что именно этому ребёнку придётся взяться за меч и уничтожить наконец демона, с которым, как говорят, не могли сразиться ни лучшие фехтовальщики, ни сами небожители. «Должно быть, малец вознесётся богом войны, — перешёптывались люди. — Должно быть, боги присмотрели его ещё тогда, когда он только зародился в материнской утробе». Некому было сказать, так это или нет, но вовремя направить на обучение — родительская задача. Мать и отец Хуа Чэна поступили так, как велели им их сердца. *** О многих богах и демонах услышал Хуа Чэн в горном храме, где изо дня в день осваивал чтение, искусство каллиграфии и фехтования, медитации и прочие важные для будущего небожителя вещи. Он листал страницы книг, рассматривал редкие картины в них, где изящная кисть вырисовывала лики чудовищ, и, казалось бы, в его интересе не было ничего необычного. Однажды, когда подступал осенний праздник вознесения фонарей, Хуа Чэн пришёл к своему наставнику и спросил: — Учитель, отчего нигде нет ни описания, ни картины, чтобы та изображала Белого демона в короне из окровавленных цветов? Наставник долго молчал и пристально смотрел на него. Хуа Чэну даже показалось — он и вовсе не собирался открывать рта. Но наконец он всё же сказал: — Больше трёх столетий назад эти земли принадлежали государству Сяньлэ. Сейчас его имя забыто, а каменные столбы, некогда размечавшие границы, стёрты в пыль. В том государстве был наследный принц… Необыкновенной красоты и доблести юноша, как и ты, стремился по пути совершенствования, ему пророчили восхождение на небеса в столь юном возрасте, как никому прежде. Но для государства наступили тяжёлые времена, — тут наставник глубоко вздохнул, лицо его, обычно совершенно бесстрастное, чуть дрогнуло, будто его трогала за самое сердце рассказываемая история. — Начался голод, а вслед за ним пришли и бунты. Наследный принц отправился усмирить мятежников… но, столкнувшись с ними, сошёл с ума. Сердце Хуа Чэна забилось сильнее — он и сам не знал отчего. Но не перебивать же наставника! И он только чуть кивнул. В самой глубине его существа будто бы проросло убеждение — вовсе не столкновение с мятежниками заставило наследного принца внезапно обратиться несущим смерть демоном. Однако откуда бы взяться такой уверенности? Хуа Чэн вслушался так внимательно, как никогда прежде. — Он был великолепным воином, а может, и величайшим, каких сейчас не рождается. И никто не мог противостоять его мечу. Прежде украшенный цветами, он весь был обагрён чужой кровью, точно остался под кровавым дождём. Он убил всех и каждого… — и наставник вздохнул и, поймав взгляд Хуа Чэна, на миг отвёл глаза. Даже совершенствующиеся монахи не могли долго спокойно смотреть в лицо, где тьма и пламя сплелись в одном взгляде. — Оказалось, такой кровавой жертвой нельзя остановить мятеж. И пока он крушил подданных собственного государства, соседние страны решились пойти войной. Раздираемое на части распрями государство Саньлэ погибло, и вместе с ним не стало и наследного принца… Зато появился Белый демон в короне из окровавленных цветов. — Но… отчего… отчего же он сошёл с ума? — едва сумел выдохнуть Хуа Чэн. Образ наследного принца почему-то затронул его больше, чем он хотел бы. Противоречия, вспыхнувшие внутри, убеждали, что история неполная, искажённая. Хуа Чэн хотел добиться истины. — Если когда-то люди и знали об этом, то теперь уже не найти ответа, — покачал головой наставник. — Но ты можешь спуститься в библиотеку, там есть книга о государстве Сяньлэ. Быть может, там ты сможешь найти изображение наследного принца, раз он так тебе интересен. Узнать в лицо противника, против которого тебе предстоит поднять меч, — хорошее дело, правильный путь. Ступай же и отдай послушнику мой знак, чтобы он понял, что ты действуешь по моему дозволению. Хуа Чэн поклонился наставнику, крепко сжав в ладони резную деревянную табличку, и тут же отправился утолить своё внезапно появившееся любопытство. Послушник сперва пристально рассматривал знак его наставника, точно Хуа Чэн мог бы подделать его, а после долго искал книгу, но всё же обнаружил её на дальних полках, где едва ли раз в год вытирали пыль. Хуа Чэн, приняв драгоценный том, устроился за столом и, поставив свечу поближе, открыл первую страницу, осторожно перелистнул пожелтелую бумагу и… …Наследный принц государства Саньлэ носил белое и золотое. Он был прекрасен лицом, а длинные чёрные волосы его струились едва ли не до земли, лёгкие и текучие, подобные шёлку. Причудливо сплетённые цветы украшали его лоб, и Хуа Чэн не удержался, украдкой коснулся рисунка, будто так мог ощутить, какова на ощупь кожа наследного принца. Времени прошло так много, что края страниц обветшали и стали ломкими, но этот рисунок словно дышал жизнью. Золото, белое, киноварь, чёрная тушь были такими насыщенными, точно только вчера неведомый художник поставил кистью последний знак. Хуа Чэн любовался так долго, что ему начало казаться — спокойное лицо наследного принца изменяется. Вот он улыбается или смеётся, вот он чуть хмурится или становится строг, а вот — смотрит так, точно они знакомы. Книга рассказала Хуа Чэну и то, как его называли. Имя наследного принца было Се Лянь! И едва Хуа Чэн прочёл его, как ему показалось, что он задыхается. Всё тело охватила дрожь, сердце забилось едва ли не в горле, будто бы намеревалось выбраться наружу. «Что со мной? — рассеянно думал Хуа Чэн. — Что?» Он знал это имя, совершенно точно знал, вот только никогда, никогда ещё ему не доводилось произносить его вслух. Будто бы никогда он не смел так просто и естественно назвать Его Высочество наследного принца. Может, он и в самом деле так разволновался только лишь оттого, что этот демон происходил из императорской семьи, и сколько бы крови ни было на его руках, он оставался наследным принцем, пусть и погибшего государства. Хуа Чэн же не был ему ровней, он родился в простой семье и не мог бы звать по имени столь высоко вознесённых по праву рождения особ! И всё же на самом деле Хуа Чэн чувствовал — тут что-то другое. Что-то особенное. В тот вечер он оставил книгу в библиотеке и медитировал в своей комнате так долго, что забыл про сон. *** Прошло совсем немного времени, и Хуа Чэн тайком забрал книгу в скромную комнату, где проводил ночи. Он рассудил, что там сумеет поддерживать её в порядке, защищать от пыли и сырости. Каждый день теперь он рассматривал портрет наследного принца и никак не мог на него насмотреться. Он как будто бы знал его прежде, и тем больнее было понимать, что такого прекрасного юношу считают демоном. Хуа Чэну казалось — это несправедливо. «Разве у него было не доброе сердце? — спрашивал себя Хуа Чэн раз за разом. — Разве он не был любим богами и людьми? Что с ним случилось, отчего же он оказался?.. Или, быть может, он давно мёртв, а кто-то другой притворяется им? Наверное, так!» Стоило подумать об этом, и сердце заходилось от боли. Он никогда не говорил с принцем, никогда не знал его, и в то же время тот занял все его мысли. Если бы наследный принц Сяньлэ стал небожителем, Хуа Чэн бы возносил ему молитвы как самый истовый последователь. Но раз тот как будто бы стал демоном, а демонам не принято было воскурять благовония и укладывать фрукты на алтарь, что оставалось делать? В то же время Хуа Чэн сразу же отбросил мысль установить траурную табличку и ставить перед ней палочки благовоний. Сколько бы он ни размышлял, для него наследный принц оставался живым, пусть и недостижимым. И он не мог позволить себе скорбеть по нему вот так. *** Когда пришли зимние холода, вечера стали тёмными и долгими, а наставники предпочли больше проводить времени в залах с жаровнями, Хуа Чэн получил немного больше свободы. Он занимался так же усердно, как прежде, но в те часы, когда некому было следить за ним, приходил в свою комнатку, брал рисовую бумагу и тушь… и рисовал. Портрет за портретом — наследный принц Саньлэ то улыбался, то печалился, то держал в руках меч, то танцевал с ним. Цветы украшали его волосы, разлетались лепестками, рассыпались и вновь сплетались в бутоны. И когда заговорили о праздновании наступления весны, а красные фонари появились даже под крышей Зала наказаний, Хуа Чэн повесил лучший из портретов на стену, а под ним на простой деревянной скамье вместо алтаря воскурил благовония, разложил спелую хурму, нашёл и принёс первый хрупкий цветок мэйхуа… Он окончательно отбросил мысль о том, что наследный принц государства Саньлэ мёртв. Однако и звать его демоном он не мог. Но если принца не забрала смерть, если его не отнести к миру призраков, остаётся лишь одно — возносить ему молитвы как небожителю, не так ли? Хуа Чэн не знал, отчего делает это, не рискнул бы прийти к наставникам и рассказать о своих мыслях. Ему исполнилось только двенадцать, и он не всегда понимал желания и чувства, возникавшие в глубине его души. Он просто знал — так нужно. Так он сумеет выразить что-то, появившееся глубоко внутри. Выразить, выпустить… А иначе оно погубит его! — Се Лянь, — осмелился сказать он вслух, впервые опускаясь на колени перед незамысловатым алтарём, но тут же исправился: — Его Высочество наследный принц… На краткий миг в комнату заглянул ветер. Затрепыхалось пламя свечи, затанцевал дым от воскуряемых палочек. Будто бы наследный принц услышал его, будто бы молитва была принята. И даже по спине сбежали мурашки от предвкушения встречи. Но… больше ничего не случилось. Только сердце Хуа Чэна отчего-то заболело так сильно, точно его пронзила стрела. *** Празднование весны не обходилось без фейерверков. Хуа Чэн с остальными послушниками стоял на площадке перед главным зданием, а за его крышей расцветали огни, снова и снова, алые и золотые, зелёные, синие и белые. Но если прежде он искренне радовался красоте, то теперь его сердце было омрачено болью. Все его мысли были обращены к тайному обряду, что он совершил в собственной комнате. Отчего его так тянет к наследному принцу, который бродит по земле в обличье демона? Неужели так и должно чувствовать себя тому, кто обязан поднять против него меч? Грохотали фейерверки, повсюду царили смех и оживление, но Хуа Чэн всё больше погружался во тьму отчаяния и даже не знал причины этому. Внезапно прямо посреди празднества раздались глухие удары в ворота. В самом их звучании было нечто такое, что все монахи и послушники разом забыли, как говорить. Наставники не решились повелеть распахнуть створки, чтобы впустить путника, столь громко заявившего о себе. Только Хуа Чэн почувствовал в себе достаточно силы, чтобы выйти из замершей толпы и приблизиться к воротам. А те снова сотряслись от серии глухих ударов. Хуа Чэн оглянулся на наставника и как будто бы уловил лёгкий кивок. Словно тот согласился — нужно открыть, пусть даже к ним стучит какой-нибудь демон. И Хуа Чэн приблизился, осторожно отодвинул засов, толкнул створки, и те послушно разошлись в стороны. Перед Хуа Чэном стоял прекраснейший юноша в белых одеждах. Длинные его волосы были украшены тысячью цветков, на нежных лепестках которых кораллом горели алые капли крови. Юноша держал в руках меч, исполненный такой сильной демонической ауры, что её ощутили — и вздрогнули — даже наставники Хуа Чэна, стоявшие без малого в двадцати шагах от ворот. — Белый демон… — прошептал кто-то из послушников. — Белый демон в короне из окровавленных цветов, — послышался и другой голос. Хуа Чэн же смотрел прямо в прекрасное лицо и не мог отвести взгляда. — Это ты позвал меня сюда? — спросил Белый демон, Его высочество наследный принц Сяньлэ, Се Лянь. Так, значит, та странная молитва, подхваченная дымом благовоний, на крыльях ветра всё же унеслась напрямую к нему? К наследному принцу? Хуа Чэн робко вздохнул и ответил: — Да, — и само собой у него вырвалось: — Да, гэгэ. Белый демон был выше его ростом, всё же Хуа Чэну было только двенадцать. Однако услышав такое обращение к себе, он опустился на одно колено, чтобы их лица оказались вровень. Он всматривался в него, точно что-то искал. А может, кого-то искал. — Скажи, как твоё имя? — спросил он. Хуа Чэн смотрел ему в глаза — и видел боль, и видел скорбь, видел темноту, но то была не темнота души, а только темнота отчаянного поиска. И он не мог признать наследного принца демоном, всё ещё не мог. — Хуа Чэн, — представился он. — Моё имя Хуа Чэн, гэгэ. — Не Сань Лан, — разочарованно качнул головой наследный принц. И в то же мгновение меч в его руках будто ожил, потоки тёмной ци окружили его, точно чёрное пламя. — Скажи, Хуа-хуа, где же тогда душа моего Сань Лана? Отвечай, где она, или мне придётся убить здесь всех. Хуа Чэн услышал странный дребезжащий звук, на миг опустил взгляд вниз и увидел меч. Прославленный клинок его наставника, сокрушивший немало демонов. Льдисто сверкающее лезвие словно злилось, столкнувшись с тёмной ци так близко. Хуа Чэн видел наследного принца, поднявшегося с колен и вскинувшего меч, он видел клинок у собственных ног, он слышал молчаливое: «Сразись и убей демона», но всё это казалось ему неправильным. — Гэгэ, — сказал он совсем тихо. — Никто здесь не прячет ни Сань Лана, ни его души. Если бы в моих силах было помочь тебе, я открыл бы эту тайну, не стал бы скрывать… — он всё же поднял меч, но кончик лезвия смотрел в землю, показывая, что Хуа Чэн не хочет сражаться. — Значит, мне нужно убить здесь всех, — с печалью в голосе произнёс наследный принц Саньлэ, словно ему вовсе не хотелось совершать подобное злодейство. — Давай сразимся, — преодолев боль, сжавшую горло, продолжил Хуа Чэн. — Повергни меня в пыль, уничтожь, но оставь их в покое. — Да будет так, — согласился наследный принц. Хуа Чэн вскинул меч в любимом приёме, Белый демон напротив него сделал едва уловимый текучий шаг чуть вбок и назад, их клинки прошли друг от друга по касательной, выбив искры. Они словно начали танец, и Хуа Чэн ощутил, как бесконечно отстаёт от наследного принца, сколько ему ещё следовало бы тренироваться, чтобы стать не равным, но хотя бы достойным соперником ему. И всё же он не отступил, не отказался от собственной идеи. Не то чтобы он хотел пожертвовать собой ради всех остальных. Нет, он просто жаждал ещё хоть на одно мгновение остаться тем, на кого так пристально смотрит наследный принц Сяньлэ. Ещё несколько приёмов, ещё несколько танцевальных па — и внезапно Хуа Чэну пришлось принять на клинок всю мощь тёмного меча принца. Прославленное оружие его наставника, умевшее сражаться с тёмной ци, разлетелось, точно было создано из стекла. Осколки облаком инея осыпали лицо и волосы Хуа Чэна, замёрзли снежинками на ресницах. От высвободившейся энергии Хуа Чэн оступился и упал навзничь. Белый демон в короне из окровавленных цветов, Его высочество наследный принц Сяньлэ занёс над ним меч, но Хуа Чэн не зажмурился от страха. Он не мог перестать смотреть, не мог перестать восхищаться. — Сань Лан… — забывшись, сказал вдруг его противник, отправляя меч в ножны на спине и подавая ему узкую изящную ладонь, — поднимайся. — Хуа Чэн коснулся ледяных пальцев, вцепился в них таким привычным жестом, точно они танцевали с мечами вдвоём с Белым демоном множество дней до. — Прости, я перестарался, — на краткий миг лицо наследного принца стало ещё прекраснее, осветившись улыбкой. Он словно заблудился в воспоминаниях. — Не страшно, гэгэ, — прошептал Хуа Чэн. — Мне пора идти, — печально отозвался тот и… развеялся вихрем белых лепестков. Хуа Чэн моргнул от неожиданности, от резкой боли в сердце. А послушники и наставники окружили его, наперебой восхваляя. — Белый демон выбрал тебя в достойные соперники. — Действительно, отмеченный богами воин. — Небесный защитник, призванный уберечь нас от белого бедствия! — Придёт время, и ты снова встретишься с ним, чтобы убить его и дать всем нам покой… Восток постепенно наливался сиянием, близился восход солнца, а Хуа Чэну хотелось сбежать ото всех, свернуться в клубок и безутешно рыдать, как будто сам солнечный свет, сам горный воздух лишили его чего-то важного, бесконечно необходимого. Никогда ещё не ощущал он себя таким одиноким.