Мутация

      Дедушка всё же ошибся.       …Силы пригодились.       Война прокатилась огненным валом, смяла барьеры миров, словно бумажные ширмы. Разорвала связь с сестрой. Забрала отца, что оказался ослаблен после очередного наказания, против которого он и не думал роптать. Захлестнула их поселение, уничтожив почти всех лиров и половину Старейшин.       Пир выстояла. Выползла, выкарабкалась из-под завалов разрушенной жизни и обрушенного дома, и стояла теперь на пепелище. Отец прикрыл её, растерявшуюся, замершую, когда крыша начала проваливаться. Распахнул крылья, используя над её головой барьеры, уберегая от деревянных балок и черепицы.       …А сил на барьер побольше, чтобы уберегло и его, не хватило.       Сама она промедлила — и опоздала.       Живые чувствовали боль друг друга и агонию умирающих, и связь дрожала, грозясь погрести под собой всех в приступе безумия и ужаса.       И Пирит закрыла глаза. Собрала все свои силы, всю свою решимость — и рванула эту связь, обрывая её, разрубая. Разрушая, раскурочивая на лохмотья — словно старый шёлк. Запечатывая нити связи, замыкая сами на себе. Когда придёт время, она восстановит их, но оно наступит не сейчас.       Она умела контролировать собственные эмоции, но с болью всех выживших ей не справиться. А сумасшедшие плохо могут защитить других.       Она вытягивала живых из-под обломков домов, перетягивала сначала бинтами, потом — тряпьём, что осталось после пожара, чужие раны, лечила своим голосом, кровью, пока могла. Закрывала глаза умершим, кого спасти не удалось и кого не забрали враги.       Сняла с одного из убитых Старейшин накидку — собственная её одежда пришла в негодность, а на пороге стояла зима. Широкий пояс она сняла с отца — принадлежность к его крови, к его силе, подтверждающая её статус.       — Бесстыдство! — Зашипел на подобное нарушение правил кто-то из выживших Старейшин.       — Мёртвым всё равно. — Пирит вытащила из холодной ладони липкий от всё ещё не высохшей крови шест. — Мне нужно защищать живых.       — Ты не Старейшина! — Завёл старую песню кто-то из этих… Говнюков. — Оружие обычному лиру запрещено брать в руки!       А ей вдруг стало смешно. У них полторы сотни умерших, ещё больше раненых, враги забрали почти всех остальных лиров, разрушили их дома — а Старейшинам важно лишь следование правилам.       Пирит отключила шест, который укоротился до длины ладони, зацепила за специальную петлю на поясе. Растёрла на ладони липкую чужую кровь.       Даже без шеста у неё есть оружие.       — Верни шест и смени пояс! — Лицо у Старейшины пошло красными пятнами от гнева.       Пирит уставилась в чужие глаза. Если бы отца накануне не наказали снова — он наверняка смог бы выжить. А так его тело оказалось слишком ослабленно, и он только и сумел, что спасти её.       Без связи слова Старейшин внезапно прозвучали лишь набором звуков.       — Хватит. Уймись уже, Лунь. — Голос дедушки звучал надтреснуто, и он в глаза не смотрел. Прижимал ладонь к бедру, чуть растопырив крылья, удерживая равновесие. — Это сейчас не главное. Нам нужно выжить, и следование правилам… Ими можно пренебречь в этой ситуации.       Защищать своё. Пирит чуть склонила голову, безмолвно благодаря дедушку.       Лететь было опасно. В небе ты слишком лёгкая добыча, а у многих были повреждены крылья. Кто-то прижимал притихших детей, кто-то поддерживал пострадавших родителей. А ещё одеяла, уцелевшие в пожаре вещи, еда, раненые, разная утварь.       Пирит первой села на лошадь. До этого лошадей использовали лишь на полях и в повозках, но отец учил её запрягать их не только в плуг и телегу.       …Живут же люди без крыльев. Приспособились.       На телеги погрузили остатки еды, детей, завёрнутых в уцелевшие одеяла, раненых. Рядом встал один из двух выживших боевых стражей. Второй разминал крылья.       — Не летать. — Отец учил Пир правильно разговаривать с боевыми. Минимум эмоций, ровный голос, простые понятные фразы. — Тебя могут увидеть, и нас всех найдут.       — Раскомандовалась тут! — Дедушка хмуро зыркнул на говорившего, и Старейшина нехотя заткнулся.       Сейчас выяснение отношений — последнее, чем можно заняться.       …В следующем поселении нашли ещё одно пепелище и боевого лира на последнем вздохе. Хоронить мёртвых было слишком опасно. Старейшины заспорили, требуя отдать последнюю дань ушедшим.       Её не слушали. Не хотели слышать.       …Так что появлению отряда эалей Пирит не удивилась. Те наверняка пришли либо разграбить то, что осталось после пожара, либо добить выживших. А может, и то, и другое разом.       Из лиров получаются хорошие рабы. А без боевых стражей и Старейшин они полностью беззащитны. И в этом поселении, кроме умирающего боевого, защитников не было.       Не было, пока не пришла Пирит с другими Старейшинами и двумя своими боевыми.       В любом случае, раздражение на Старейшин, которое всё это время росло в груди Пир, наконец вырвалось, оформившись в барьер.       Огромный, достаточный для того, чтобы накрыть куполом всех выживших и выдержать удары мечами.       …И петь для этого оказалось вовсе не обязательно. Достаточно нужного уровня концентрации и лёгкого шёпота-присвиста. И Пирит держала одной рукой барьер, второй сжимая шест, ощущая, как тот трескается в ладони, переполненный энергией. А высохшая на шесте кровь хрустит, словно песок, формируясь в нечто иное. Новый тип барьера, но тонкий и длинный, будто бы сжатый до состояния струны воздух.       Выпустив осколки бесполезного шеста, Пирит послала сквозь ограждающий барьер эту струну. И та, словно длинное бесплотное лезвие горизонтальной гильотины, снесла головы пятерым эалям перед ней.       Дедушка изумлённо ахает, и потом, когда всё заканчивается и нападающих больше не остаётся (с остальным отрядом разобрались боевые лиры), неслышно обнимает её, подойдя со спины.       — Прости. Я не хотел бы, чтобы тебе пришлось отнимать чью-то жизнь.       Пир кивнула, откинувшись затылком на дедушкино плечо. Прикрыла болящие глаза — дым от пожарища всё ещё не истончился.       Убивать оказалось и страшно, и легко. Вот перед тобой живое, дышащее, думающее, разумное существо. Одно лёгкое, почти безобидное движение пальцами, выдох-присвист, и вот живого и дышащего больше нет. И хочется, чтобы пальцы дрогнули, чтобы тонкая нить подвижного барьера, напитанная кровью давно умершего Старейшины (они покинули родное поселение пять дней назад, а кажется — целое столетие убежало), прошла вверх, сбившись с нужной траектории. Там, в пустом теперь холодном небе, никого не было.       Но позади Пирит были лиры. Её лиры, из её поселения, которых прежде оберегал отец, и несколько выживших из этого, ещё тонущего в дыму. Но отец остался там, в общей могиле — пришлось использовать масло, чтобы сжечь всех погибших. А Старейшины для этого и нужны. Они должны защищать обычных лиров, это важнее собственных чувств, эмоций и страхов.       И малодушно менять траекторию удара для того, чтобы остаться «чистой» — нельзя. Боевые стражи тоже ранены, у них может ухудшиться реакция, они могут не успеть увернуться от чужого меча. Могут не успеть.       Рисковать нельзя никем.       — Я защищаю своё. — Шепчет Пир, ощущая за спиной тепло дедушки.       — Подожди с переходом. — Просит дедушка, распушивая перья и обнимая её крыльями. — Прошу, может быть, мы найдём другой выход. Мы найдём помощь.       В эти слова хочется поверить, и она верит. На полпёрышка.       …Переход — одна из видовых особенностей. Старейшина должен обладать в большей степени кровью лиров, чем какой-либо иной, именно для этого. И совершить переход может лишь женщина-Старейшина, и чем сильнее — тем дольше она сможет прожить после. Пирит знает, что протянет около сорока лет, прежде чем её разум поглотит безумие.       Слишком мало. А вдруг к этому моменту война не закончится? А что, если эта завершится, но придёт новая к границам нового поселения?       Рисковать нельзя.       — Хорошо. — Соглашается Пирит послушно. — Подожду.       …Раненого боевого из разрушенного поселения удаётся спасти. Стражи делятся с ним кровью и силой, и серокрылый перестаёт умирать. Он бы попытался встать, но его отправляют в телегу, предварительно отпоив молоком из уцелевшего кувшина.       Пирит рыскает по пожарищу, подбирает осколки чужих жизней и памяти. Потом подбирается к мёртвому отряду.       В карманах у парочки находятся серебряные кругляши с чеканкой, целый мешочек с такими же, но поменьше — из меди. Парочка золотых.       Деньги.       Она обирает трупы, вытаскивает из чужих карманов вообще всё. Тонкие мотки верёвок, кольца на хвостах, серебряные браслеты, вынимает из ушей серьги, помедлив — выбивает одному из убитых челюсть.       Изумруды, инкрустированные в зуб, могут пригодиться.       Это у них нет денег, а люди, эали и прочие пользуются всем этим для обмена. И что будет, если и следующее поселение разрушено? Рано или поздно, но границы земель лиров закончатся. А им нужна еда.       …Потом они снова движутся вперёд, и боевые стражи тоже сидят на лошадях. Это быстрее, чем пешком, а лететь небезопасно. Пирит ловит себя на глухой радости — стражи всегда быстро учатся новому, и в сёдлах держатся так, будто бы и родились прямо там.       Бедро холодит сталь клинка, снятого с убитого эаля. Неудобно, но шесты разлетаются в щепки, когда Пир ставит новый барьер. Нельзя переводить зазря хорошее оружие. Меч же — простая железяка, в нём нет тонких деталей и изящных механизмов, позволяющих напитать удар электричеством.       Пирит долго внимательно изучает клинок, вертит его в руке на привалах, привыкая к балансировке и весу. Короткий, неудобный — но в ближнем бою он может помочь, если ничего другого не останется.       Вот только Пир намерена не вступать в ближний бой. Ей нельзя погибнуть.       Она защищает своё.