Мутация

      …Второй раз Пирит видит этого лира, когда его ведут по коридору. Он бос, одежды на боку прорваны, в волосах больше нет серебряной заколки, и те стекают по плечам свободно. Но ни единой складочки, ни спутанных прядей, ни смятых перьев. Будто бы и не было этой кучи прошедших вёсен. Будто войны, что тянется уже несколько лет, не было.       Только на лодыжке звякает оставшимся звеном полоска металла. Но так тихо, словно бы ей стыдно за своё звуковое сопровождение.       Руки у лира закованы, крылья стянуты ремнями, а на лице — ни единой эмоции.       …Его нашли в доме вражеского генерала. Не в темнице — в одной из богато украшенных комнат.       Предатель, сбежавший к аннергам.       Пир замирает, жадно смотрит на чужую плавную походку, с болезненной завистью пробуждает полустёртые воспоминания. Как давно было то собрание…       …Наверное, только поэтому она видит, что кто-то из конвоиров растопыренными пальцами толкает лира в бок. Тот как-то совершенно неправильно реагирует — сцепляет зубы, сбивается с шага, а руки вздрагивают, словно он хочет прикрыть то место, куда ткнули. Но сдерживается.       — И куда его? — Спрашивает Пирит, преградив коридор рукой.       Старший командир знает её, и лишь чуть опускает подбородок в подобии приветствия. На войне многие отступили от следования традициям. Нет на это времени, сил и желания. Её узнают — и этого достаточно.       — Приказали запереть до возвращения Старейшины Шуи.       Пирит кивает. Шуи был дальним знакомым дедушки, и тоже являлся Главой в иерархии Старейшин. Он должен вернуться через неделю. Или через месяц. Пир не помнит — это знание прежде ей не было нужно.       Тут бы помнить, когда новые поставки провизии, смотреть за смешанными отрядами союзников, кухней и собственными лирами. А то уже находились желающие «увести в гости» или приделать ноги мешку крупы.       Она вспоминает своё детское, восторженное ощущение от той, первой встречи. Пир ведь так и не подошла к Ле То, до конца церемонии не отходя от отца. А после лира она не видела — тот ушёл вместе со своим отцом и другими Старейшинами.       — Мои покои запираются на ключ. — За эти слова самую малость стыдно, но Пирит не даёт некстати вылезшему смущению проявить себя.       — Но ему… Он преступник. Ему отказано в доступе к комфорту. — Мнётся командир.       Пирит едва кривит губы в холодной улыбке, которая не касается глаз. Было бы где найтись комфорту.       Связь спит, но она прекрасно читает чужие эмоции по лицу. Опыта у неё достаточно для этого.       Конечно, любую дверь при желании можно выбить. Открыть любой замок. А вот оставить преступника под барьером (а Пирит одна из лучших в их создании и поддержке), который не пробить ни пушкой, ни гранатой — идея гораздо более здравая.       — Ну конечно. Под мою ответственность. — Пир достаточно пробыла на войне, чтобы заслужить определённую славу. — И потом, куда вы его запихнёте? На склад? Так там ящики до потолка. В сокровищницу не пущу.       Командир чуть вздрагивает правым крылом. Полукровка от Старейшины, он не признан, но от отца знает достаточно.       …Когда (Пир давит в себе слово «если») война закончится, возможно, этого крылатого признают одним из них. Но в Старшие ему вряд ли выбиться — сил недостаточно.       — Хорошо, Старейшина Пир Ит. Будет выполнено.       Лир молчит, словно его вообще не касается происходящее. Молча не шагает — плывёт над полом, и лишь металл на лодыжке время от времени позвякивает. Под обувью у Пир шуршит мелкий сор и песок, принесённый кем-то на сапогах.       Она давно отказалась от церемониальных одежд с длинным подолом. Тонкую обувь заменили сапоги. На бедре, рядом с тремя сложенными шестами — ножны с мечом.       Пистолет оказался слишком слабой игрушкой, не выдержавшей энергетических потоков от создания барьера.       В одной из битв ей отрезали косу. И вернувшись, Пир ножницами закончила начатое. Не в знак скорби — исключительно из-за мотивов безопасности. Зато мыться стало не в пример удобнее и быстрее.       Так что теперь она выглядела слишком постыдно даже для обычного Старейшины. Но чужое неодобрение стихло — на войне быстро отмирают глупые правила. Единственное, что у неё осталось от атрибутов — пояс. Широкий, он несколько раз оборачивался вокруг талии, украшенный вышивкой — он был самую малость испорчен так и не отстиранными пятнами крови, но он подтверждал статус для тех, кто не видел её в лицо прежде. И он был отцовским.       А вот тонкая шёлковая лента с парой бусин на концах, мирно лежащая поверх пояса, была от незнакомого ей лира, погибшего месяц назад. Он был Главой Старейшин, и теперь она унаследовала и этот статус.       Пирит — одна из Глав Старейшин, вхожая в Старший Совет. А то, что крыльев у неё нет — теперь уже не непреодолимая преграда, а просто маленькое недоразумение. Её барьеры стоят без подпитки до десяти часов, и выдерживают массированную атаку и выстрел из гранатомёта. А иные, тонкие, похожие на струны из воздуха — могут убивать быстрее меча.       Её покои обычны. На войне глупо перебирать что харчами, что удобством подушек. Главное — чтобы было безопасно.       Всё равно из собственного дома она смогла забрать лишь пару мелочей, что помещались в карман.       Это здание предоставил один из союзников из эалей — война затронула не только крылатых.       Командир мельком осматривает её комнату, кивает сам себе, — ну да, комфорта чуть больше, чем в любых других покоях, и машет рукой на одну из каменных колонн. Вокруг неё оборачивают конец толстой, тяжёлой цепи.       У Пирит пересыхает во рту, когда второй конец ложится на тонкую белую шею. Щёлкает замок. Цепь провисает, тянет к полу своей толщиной. Такую не то что раскрутить — держать на вытянутой руке тяжело будет.       — Зачем это?       — Приказ Старейшины Ле Ро.       Один эаль из конвоя, кто толкал пальцами лира в бок, не выдерживает.       — Изменника вообще следует казнить без суда! — Пирит несколько раз моргает на эту фразу, а потом взглядом упирается эалю в точку между бровей. Тот понимает, что зря открыл рот, но только упёрто выдвигает вперёд челюсть и щёлкает хвостом.       С эалями приходится тяжело. Для них женщина в верхушке власти — нонсенс, и каждый пытается чуть ли не на рефлексах показать свою силу.       …Поначалу это было забавно, но со временем стало раздражать до зубовного скрежета. А убивать без причины нельзя.       — Заткнись. — Бросает Пир холодно, добавляя в голос лишь каплю силы. Эаль хватается руками за шею, трёт её, открывает рот — и не издаёт ни звука. Пирит поворачивается к командиру. — Что конкретно приказал Старейшина Ле Ро?       Командир тянется ладонью к собственной шее, прикладывает два пальца.       — Посадить на цепь без пищи. Воду один раз в сутки, не больше половины чаши. Изменник должен осознать то, что совершил. — Чужой голос звучит знакомо.       Пир ощущает в себе удивление. Ле Ро ведь отец этого лира, и приказал такое…       — Я прослежу. — В шее словно хрустит сухая ветка, когда она чуть кивает. — Можете быть свободны.       Командир с солдатами уходят. Закрывается дверь. Эаль, судя по дёргающемуся хвосту, жаждет этой дверью хлопнуть так, чтобы сорвать с петель, но боится её злости.       Пирит — злая. Так говорят в армии. Она не собирается менять это мнение.       Ожесточение — естественная реакция на запечатанную связь.       Во рту у Пирит — пустыня. Пальцы подрагивают.       …Как отца хоронила — руки у неё не дрожали.       Пленник стоит. Всё так же молчит. Смотрит спокойно в стену перед собой. Головой даже не вертит. Не лицо — изящная маска.       Весь он — ожившая память о том давнем, сладком времени детства, когда обида на саму себя за нерасторопность и смущение была самым большим происшествием. Тогда не было ни войны, ни ругани с другими Старейшинами, ни погребальных костров. Тогда был жив отец.       На боку, куда его ткнули пальцами, ткань потемнела. Ещё недостаточно, чтобы выпустить запах крови, но догадаться нетрудно.       — Ты ранен?       Лицо лира вдруг кривится, на миг маска спокойствия ломается, выдавая муку выбора. Губы (розовые-розовые, как помнит по своим детским воспоминаниям Пир) сжимаются в тонкую бескровную линию.       Молчит.       …В разговоре со Старейшиной лгать нельзя. А у самого пленника на одежде нет никаких атрибутов, подтверждающих его право тоже называться Старейшиной. Пирит имеет полное право надавить голосом, заставить открыть чужой рот. Но не спешит.       Пирит подходит чуть ближе. Буквально один шаг. Лир то ли леденеет, то ли каменеет, но с места не сдвигается. Тяжёлая цепь даже не покачивается. Пальцы сжаты в кулаки.       — Я хочу развязать тебе крылья. Позволишь? — У самой Пир их никогда не было, но она уже насмотрелась на последствия слишком долго перетянутых крыльев. А пленнику стянули их на славу.       Ле То позволяет. Плавно разворачивается спиной, склоняет к груди голову.       Вблизи Пирит замечает, что он всё ещё выше неё. Но буквально на полпальца. В памяти ещё живо восхищение чужим ростом и фигурой.       Сейчас же Пир выросла. Лир тоже вытянулся, но теперь эта прежде огромная разница почти несущественна.       Пирит осторожно проводит кончиками пальцев над длинными тёмными прядями, вытягивает их из-под цепи и как можно нежнее перебрасывает через плечо. Волосы как шёлк, и ещё раз коснуться их хочется до боли в висках. До закушенной губы.       А от вида выступающих на спине шейных позвонков, выглядывающих из-под высокого воротника, Пир с трудом сглатывает.       Кажется, в подозрениях отца, что где-то в его предках было больше одного дэо, не так уж и мало смысла. Или же Пир так ожесточилась из-за этой войны, что не заканчивается и не заканчивается, что хочет вцепиться зубами предателю в холку. Прокусить, проломить эти вдруг тонкие позвонки, убивая.       Чтобы взять эмоции под контроль, нужно меньше двух секунд. Чего стоит сейчас ухватиться левой рукой за кости крыла рядом со спиной, а правой — за ремни, и дёрнуть резко вниз, обламывая кости, разрывая мышцы и связки, обеспечивая мучительную смерть? Да, нервный узел у основания крыльев будет повреждён недостаточно для мгновенной смерти, но кто сказал, что казнить можно быстро?       Пир тянется к ремням, старается дёргать поменьше, чтобы не причинить ненужной боли. Развязывает, распутывает, освобождая ряды примятых сизых перьев. Нижний ряд маховых перьев — цвета дубовой коры, будто бы пленник тщательно их прокрашивал. Только вот такого насыщенного оттенка нельзя добиться ни хной, ни любым другим красителем.       В руках остаются ремни, и Пирит отступает. Теперь становится видно, что крылья несимметричные — перья на левом отстрижены, отчего тёмная полоса совсем узкая.       …Так курице крылья подрезают, чтобы она через забор не улетела — вспоминает Пир птичник в одной из человеческих деревенек, через которую они недавно проходили. Туда ещё не докатился огненный вал войны, и жизнь казалась вполне мирной.       А на боку пятно всё же проступает, пачкая одежды.       — Ты ранен. — Уже не спрашивает, утверждает Пирит. — Позвать лекаря?       Пленник медленно складывает крылья за спиной, даже не взмахнув ими, и плавно поворачивается.       — В доступе к комфорту отказано. — Голос у Ле То бархатный, равнодушный, словно он не то что эмоции держит под контролем — будто бы их у него вообще нет.       — Рана не опасна?       Пленник даже не кивает — опускает ресницы. Кажется, Пирит сглатывает слишком сильно.       …А ещё от лира пахнет чем-то тяжёлым, телесным, что вяжет язык. Пир знает, она должна знать этот запах, но почему-то не может вспомнить, откуда. И ей вдруг как-то неожиданно и особенно горестно от того, что она не является мужчиной.       Глупая, глупая мысль.