Мутация

      Только нагрузившись бумагами, что норовили рассыпаться, и выскочив в коридор от дедушки, Пирит смутно вспомнила, что чай, что дедушка приготовил, она так и не выпила. Но возвращаться было уже слишком поздно — ей нужно было торопиться.       Обед успел закончиться, но дежурные лае на кухне оставили для неё плошку с рисом и блюдце с тёртой морковкой, вручив ей всё это на импровизированном подносе, сделанном из куска тонкой доски. Туда же Пирит водрузила глиняный чайничек с горячей водой и сухими листиками мяты — сегодняшнюю порцию чая следовало бы растянуть до вечера.       Правда, с подносом в одной руке и кипой бумаг в другой открывать дверь в собственные покои вышло с трудом, но Пир справилась.       Пленник восседал всё там же возле колонны, и на её появление лишь дёрнул головой, пряча лицо.       Вытащив на середину комнаты низкий столик, Пир сгрудила на него поднос и бумаги, и потянулась к жаровне, вновь раздувая угли. У неё есть несколько часов, чтобы изучить результаты вскрытия, что принёс Высший, и лучше совместить всё это с приёмом пищи и отдыхом. А когда в покоях примерно так же холодно, как на улице, и изо рта идёт парок — отдохнуть несколько проблематично.       — Сюда иди. Пообедаешь со мной. — Взяв со стола вторую пустую плошку, Пир разделила рис на две порции. Воззрилась с молчаливой ненавистью на столовые приборы.       …Чтоб ветер побрал этих грёбаных эалей с их пристрастиями к усложнению жизни у окружающих! Ну почему, почему они решили, что бамбуковые палочки — гораздо лучше обычной вилки?! Ладно ещё мясо там, или лапша — её хотя бы можно навертеть на палочки, но есть ими рис?       Злость показалась ей самой вымученной, почти истеричной.       — Запрещено. — Ровно, словно заранее репетировал, отозвался серокрылый лир, не поворачивая головы.       Брезгует смотреть на бескрылого уродца-Старейшину?       — Ты уже сутки ничего не ел. — Пир только завтрак и обед пропустила, а у неё уже не то что под ложечкой сосёт — она готова побелку со стен начать отковыривать.       Длинные бледные пальцы сжались на ткани на коленях.       — Старейшина Ле Ро сказал, что мне нельзя давать пищи, пока я не осознаю того, что совершил.       От чужой упёртости в висках начало покалывать.       — Ну вот и всё. Я сделаю вид, что ты осознал, так что не упрямься.       — Я не осознал. — Холодно отозвался пленник.       Пирит вздохнула.       — Давай притворимся, что осознал. — Предложила она в отчаянии. Если и сейчас не получится, то лира придётся кормить насильно, а только мысль об этом уже вызывала головную боль. — Я никому не расскажу всё равно…       Дверь, распахнувшаяся без стука, не предвещала ничего хорошего. В её покои ещё никто не успел зайти, как Пирит ощутила удушающий приступ раздражения.       Лир текуче поднялся на ноги и мгновенно отступил в тень, в самый угол.       Это определённо был очень насыщенный день.       Пламя в жаровне качнулось, словно безмолвно соглашаясь с тем, что семь Старейшин, явившихся к ней в покои без предупреждения и стука, определённо были не тем, что хотелось бы получить Пир на обед.       Лучше уж семь пирожков с мясным фаршем. Или даже семь рыбёшек.       Ну хорошо, хотя бы одна, с солью и запечённой на углях картошечкой.       Пирит прикрыла глаза, переживая усилившуюся головную боль, подцепив палочками немного риса, уткнулась лицом в тарелку.       Поесть хотя бы в тишине ей уже не светило.       Старейшины на этот раз решили обойтись без своих излюбленных тяжёлых взглядов и тоскливых вздохов, и завелись почти мгновенно.       Пир жевала рис, периодически цепляла палочками тонкие волоконца тёртой морковки и изо всех сил делала вид, что и Старейшины, и их обвинения — не более, чем галлюцинация.       Интересно, дедушке уже успели пожаловаться, или пока решили капать лишь ей на мозг? Не сказать, что у них не получалось — с каждым чужим обвинением в собственном эгоизме (который не знает границ! Ты должна осознавать свой долг в роли Старейшины, и он состоит в том, чтобы отдавать всю себя на алтарь защиты лиров!) вспыхнувшая боль в висках разрасталась, грозясь перекинуться на шею и позвоночник.       — Этот союз обеспечит нас безопасностью на два года! — Наседал Старейшина Лунь, и Пирит, набив рот рисом (чтобы не сорваться и не заорать), вдруг представила, как разрубает его барьером пополам. Вдоль, поперёк, по диагонали — плевать.       Как угодно, только бы они от неё отстали!       Рис предсказуемо закончился, а обвинения Старейшин — ещё нет. Пирит вслушалась в очередной монолог, не собираясь даже узнать, кому он принадлежал.       Нудные интонации были почти одинаковыми у всех Старейшин.       — …Ты ведь и сама должна понимать, что с твоим характером надежд на плодотворный союз почти нет. А если добавить к этому и изъяны — то тебе стоит быть благодарной хотя бы за данную тебе возможность получить дитя…       Морковка всё же закончилась. Как жаль. Как невовремя.       — Вы должны были меня позвать на обсуждение, прежде чем обещать меня Высшему. — Притихшая под действием головной боли злость пробудилась, принявшись раскручиваться с новой силой.       Старейшина Лунь (Лунь же? Или это был Мер Го?) фыркнул. И было в этом фырканье просто зашкаливающее количество пренебрежения, что сильно резануло.       — Мы позволили тебе играть в Старейшину исключительно из-за уважения к Пир То. В тебе нет ни грации, ни ума, ни благородства, но ты нацепила отцовский пояс и решила, что тебе всё доступно. Если бы ты хотя бы получила чуть больше, чем крохи нужного образования, то поняла бы глупость собственных требований.       Пирит сцепила зубы, чтобы не психануть и не ответить. Уставилась взглядом в пустую пиалу, где на дне лежала забытая одинокая рисинка. Сжала в ладони палочки.       — Мы говорили Старейшине Пирму, что его желание воспитать из дефектного ребёнка даже подобие Старейшины бессмысленно и…       Что конкретно шло после «и», Пирит не расслышала за шумом крови в ушах.       Пиала свистнула, пролетев совсем рядом с чужой головой, и врезалась в стену, украшенную барельефами. Рассыпалась на сотню крошечных осколков, разлетевшись по полу.       — Вон отсюда. — Процедила Пир, запоздало осознавая, что вскочила на ноги, и в ладони у неё до сих пор лежат палочки. Сожми пальцы чуть сильнее — и сломаются, хрустнут, будто кости в плече. — Вон!       Мир снова шёл трещинами, терял чёткие очертания. Вот ей казалось, что её уже приняли, признали, показали, что Пирит — одна из них. Равна им, пусть бы и без крыльев.       Какая же она наивная, что поверила в это всё. И собственная эта наивность отзывалась болью в голове, билась в ушах стуком крови.       Пирит стояла с закрытыми глазами достаточно долго, чтобы дождаться удаляющихся шагов, недовольного шелеста крыльев и звука закрывающейся двери, что хлопнула, отрезая её от надежды быть принятой.       Только после этого она позволила себе открыть глаза.       Ле То стоял там же, не шевельнувшись, будто бы обратился куском льда, соединённый натянувшейся цепью с колонной. Осколки пиалы лежали рядом с его босыми ногами. А ещё он так резко вскочил, что одежды, соединённые шёлковым поясом, перекрутились, открывая длинный разрез до самого бедра и полоску чужой белой кожи.       Белой, изящно бледной, почти молочной — и на ней уродливыми пятнами ползли желтовато-зелёные отметины.       Пирит закрыла глаза, но и под опущенными веками отпечатались чужие следы, идущие от лодыжки до самого бедра.       …Там, под слоями шёлка, пряталось что-то, не предназначенное для бесстыдного разглядывания.       — Садись, поешь. — Собственный голос охрип, и Пирит кашлянула. — Или хотя бы чаю с мятой попьём… У меня сушки есть. Если что, скажешь другим, что я тебя заставила силой поесть.       В то, что пленник соблазнится сушками, Пир уже не верила, рухнув на своё место и принявшись тереть виски. Палочки легли рядом с уцелевшей пиалой с рисом.       И даже удивилась, услышав тихий шелест перьев и ткани. Лето с бесконечным изяществом опустился на подушку напротив, чуть изменил положение наполовину сложенных крыльев, и теперь словно хотел упереться ими в пол, открывая ставшие беззащитными плечи и тонкую шею в плену воротника и петли цепи. Он весь представлял собой воплощённую красоту и какое-то неземное благородство, будто вести себя за столом научился раньше, чем говорить.       И палочками он управлялся не в пример лучше неё самой. Такого мастерства ей не добиться и за сотню лет ежедневных тренировок.       Пирит молчала, боясь спугнуть. Немного судорожно разлила чай (или же мятную воду) и вытащила тщательно оберегаемые сушки.       Она их выменяла пару недель назад, едва они обустроились в этом убежище, и большую часть раздала. Себе взяла совсем немного, для того, чтобы время от времени раздавать маленьким. У них совсем нет радостных событий, а тут хоть сушка…       — На ужин макароны с рыбными консервами будут. Я принесу. — Пообещала Пирит воодушевлённо. — И чай нормальный. А то знаешь, даже сутки голодовки — это вредно. Вон, ты бледный такой…       Как труп. Или девица, не видевшая солнца. Надо бы ещё убедиться, что богато вышитый шёлк одежд у пленника тёплый. А лучше — заранее принести что-то на замену. На улице зима, в её покоях, пока не горит жаровня, можно легко замёрзнуть, а он тут…       И обувь ещё. А то Лето босиком ходит, даже без носков…       — Пять. — Поправил лир, отложив палочки, и с бесконечной грацией взял пиалу. Пригубил, сделав едва ли один крошечный, полный изящества глоток.       …За ним хотелось наблюдать, как за бегущим ручьём.       Пирит сглотнула возникший в горле комок, засмотревшись на чужие движения и едва не потеряв нить подобия разговора.       — Но тебя же прошлой ночью нашли. Или я что-то неправильно поняла?       Лето самую малость опустил голову, отводя взгляд. Вторая ладонь легла на бедро, поправляя складки. Прикрывая разрез и бледную кожу с уродливыми пятнами. И от этого движения шёлковый рукав чуть сместился, открывая запястье, укутанное в железные кандалы.       Под ними тоже виднелись пятна.       Пирит ухватилась за это запястье, где-то задним числом понимая, что буквально легла животом на стол, чудом не опрокинув свою пиалу и чайник. Развернула чужую ладонь, сдвигая шёлк выше.       Видимо, лир настолько удивился её выходке, что вырвал руку не сразу. С задержкой в целую секунду.       Этого хватило, чтобы Пирит рассмотрела и красноватые, опухшие ещё борозды, и тёмные, почти кровавые синяки.       …Она ведь это видела. Такие следы бывают, если перетянуть кожу верёвками, а потом хватать руками, сжимая пальцами изо всех сил бьющееся тело.       И запах. Пир ведь знала тот запах, знала его, знала причину, по которой он появляется. Только если синяки и верёвки — это ненормально, неправильно, нехорошо. Это принуждение, и тот, кто такое сотворил, должен быть наказан.       — Кто? — Пирит с трудом вытолкнула из себя слова. — Кто это сделал?       Лето не побелел, нет. Лицо его посерело, губы сомкнулись в тонкую линию. Взгляд сделался замкнутым, испуганным — как у пойманной орлом пичуги.       Мысли бежали, перескакивали неровно, образуя новые логические связи и цепочки.       …Его вытащили из дома аннерга чуть более суток назад. У Старейшин не настолько высокая регенерация, как у боевых стражей, но она выше, чем у обычных. За ну пусть тридцать часов эти следы должны были поблекнуть, растаять если не до конца, то стать почти незаметными. Пленник сказал, что он не ел пять суток. Его нашли раньше? Но эалям врать в таких вещах не с руки. Если предположить, что и правда пять дней назад, то следы тем более должны были сойти на нет. Значит ли это, что это сделал кто-то из эалей? Или лае? Пирит найдёт эту сволочь и выпотрошит, выпотрошит, раздавит чужую голову барьером, сломает руки, убьёт того, кто её лира тронул, кто его посмел пометить этими следами чужих рук.       — Тебе нужен лекарь. — Не вопрос, утверждение.       Пленник не дрожит, нет, но Пир почти наяву видит — стоит к нему прикоснуться, и он рассыпется. Разлетится, как брошенная ей в стену плошка, только не осколками, а сразу пылью. Останется только маска — внешняя маска равнодушия и безмятежного спокойствия.       — Не нужно! — Непонятно, куда Лето хочет броситься. То ли назад, к стене, в спасительную тень, то ли в атаку, дабы заставить её замолчать. — Не нужен лекарь! Я в порядке!       Маска его трещит, истончается, и сквозь неё Пир видит чужие глаза. Живые, полные ужаса, и подрагивающие губы.       — Я это заслужил! Это моя вина! Я сам виноват! — Всё же он подскакивает к ней, хватает за ткань на плечах, встряхивает (и самого его почти колотит, и распущенные волосы стекают тёмными ручьями до самой талии) и почти кричит. — Не зови лекаря, только не его! Со мной всё в порядке, это обычное, обычное…       Пирит кивает, как один из эальских сувенирных болванчиков. Накрывает чужие пальцы собственными ладонями, отстранённо удивляется — кожа у лира ледяная, часть ногтей обломана.       Хорошо, лекарь не нужен. Пир никого не позовёт. И никому не расскажет.       Но мазь? Она может принести мазь. Эали ей пользуются, против синяков и ожогов. У Лето нет ожогов, но с синяками может помочь.       Честное слово, она никому ничего не скажет. Попросит для себя.       — Запрещено… — Кажется, вспышка собственных эмоций выжала из Лето все силы, и теперь он шепчет, пряча настоящие эмоции за маской. Только глаза ещё живые.       Он не хочет, чтобы об этих следах узнали другие. Не хочет и боится последствий так сильно, что предпочитает молчать и мучаться от боли.       — Я никому не скажу. — Обещает Пирит тоже шёпотом, и почти гладит чужие ладони, пытаясь успокоить. — А если никто не узнает, то и ничего спросить не сможет.       Наверное, Лето сдаётся на её милость. Или верит. Или смиряется с тем, что ни на что не может повлиять. Или силы на сопротивление у него закончились.       В любом случае, Пирит идёт на пост охраны и просит мазь. И бадью. А потом, подобно муравью, таскает с кухни вёдра с горячей водой. Одалживает у одного из лае сменное бельё (тот приносит ещё и длинный халат-ханьфу, смущённо признавшись, что выиграл его в карты у кого-то из местных жителей).       Уговорить лира вымыться представляется невозможной задачей. Но пленник вдруг теряет всю волю, послушно заходит за притащенную Пирит в последний момент ширму и вяло плещется в бадье. Так же вяло вытирается, и позволяет усадить себя на кровать.       И Пирит осторожно смазывает синяки. Идёт от запястий вверх, невесомо касается предплечий, тонкой шеи, на которой следы отпечатались уродливым узором.       Опускается на колени — так удобнее касаться лодыжек. Выше колена не касается — Лето укутался в полотенце, будто это была его последняя броня.       — Ты сам дальше. — Пирит проговаривает чужую невысказанную просьбу. Соглашается покладисто. — Хорошо. Покажешь спину?       Крылья у пленника нетронуты. Теперь влажные, пахнущие мылом перья немного встопорщились, но перьевой покров ни в одном месте не пострадал.       …А между ними, прямо на основании крыльев уродливой бляхой выделяется ожог. Печать.       Пирит едва-едва касается кончиками пальцев печати, накладывая мазь. В голове у неё одновременно и пусто, и целая какофония мыслей и ощущений.       …Нельзя так. Она уже на пределе. Высший, пропавшие из других убежищ лиры, Старейшина-самоубийца, её собственные говнюки-Старейшины, внезапно появившийся новоприобретённый племянник дедушки (и её дядя, хотя Пир об этом не может думать в этом ключе), вероятный потомок богов, пять имён Глав, кого нужно будет найти и убить (убить-убить-убить — звенит в голове), теперь ещё Лето. И отметины на его теле, что несут знание о том, что кто-то сделал с ним что-то отвратительное (нельзя-нельзя-нельзя — отзывается пустота в разуме, и ей вторит эхо). Вся эта война. Разрушенный чужой мир, уничтоженный её собственный.       Пирит не вывозит. Информации слишком много, а она — не чёртово Изначальное Древо, что способно выжрать любое количество данных за доли секунды, обработать и найти решение. Для неё всё это уже слишком. Она не справляется.       …А чужие влажные волосы кажутся почти чёрными, и хочется, до безумия просто хочется провести по ним пальцами. И ни о чём не думать. Пожалуйста, хотя бы пять минут. Хоть одну, но дайте её, пожалуйста, пожалуйста, по…       Пирит заканчивает мазать спину, впихивает пленнику в ладони полупустой тюбик. Кладёт рядом бельё и халат.       …Обувь нужно будет найти. И ту полоску металла, что оплела кольцом лодыжку, нужно снять. Пир могла бы срезать её барьером, но она нестабильна, и наверняка отхватит минимум половину ноги.       И кошку. Кошки мурчат, и от этого спокойно.       …Кажется, Пирит добирается к покоям дедушки лишь на рефлексах. Лупит кулаком в закрытую дверь, и когда дедушка открывает её — ещё несколько раз стучит по второй створке.       Всего слишком много.       Дедушка, кажется, ведёт её за руку. Укладывает к себе в кровать (разум отстранённо говорит, что там кто-то уже сидит), почти насильно поит сладким чаем (ликёр, ликёр, лакричный ликёр течёт отравой в желудок). Гладит по волосам, накрывает одеялом.       …Её сейчас отпустит. Всё сейчас прекратится.       Пирит бесцеремонно подгребает к себе чужое тело (боевой, страж, родная кровь, моё-моё-моё, защищать!), обнимает, гладит по толстой косе. По перьям. Плечам. Рукам.       …Вот эта вот вымахавшая каланча — и это её дядя, которому около пятнадцати?       И его, и его тоже нужно защищать. Беречь. И всех тех лиров в сокровищнице. Нельзя позволить им навредить. И Лето. И Дарелину. И дедушке.       Все её. Все.       Защищать своё.       …И кажется, Пирит начинает дремать. Боевой страж лежит тихо, не ворочается, сопит ей куда-то в плечо, и от этого становится чуточку спокойней.       Маска. Пир её прикопает где-нибудь чуть позже, но непременно нужно сделать это сегодня. И избавиться от одежд боевого. И…       — Хотя бы на пять минут перестань думать. — Просит дедушка устало. Он знает, знает, что сегодня Пир едва не сорвалась, едва не начала переход. А сейчас ещё не время.       Пирит набирает в рот воздуха для отповеди, и вместо этого дует боевому стражу на макушку.       И разум её отмечает отстранённо чужой шёпот, обращённый не к ней, но к её родичу (моя-моя-моя кровь).       — Если обнимать других, им будет становиться лучше.       Ладонь дедушки касается её лица, ложится на лицо, закрывая глаза. Отрезая доступ к свету.       — Поспи хоть десять минут. Тебе нужно.       Пир почти готова спорить с ним, но руки у дедушки тёплые, и боевой страж под боком тёплый. И она сдаётся, пусть бы не хватает рядом изящной красоты и безупречных движений (и памяти, сладкой-сладкой памяти о светлом прошлом).       Десять. Она полежит так десять минут.