Мутация

      Стыд приходит почти одновременно с пробуждением. Пирит ещё плавает в небытии усталой дрёмы, но недовольство собственным поведением выталкивает её куда-то вверх. К тихим голосам.       — …Такое случается при истощении. Если мы потратили больше энергии, чем у нас было, то наш разум начинает разрушаться. Процесс легко остановить — достаточно поделиться энергией, накормить и снизить уровень поступающей информации от мира. Другими словами — дать поспать, временно лишить каких-либо чувств. Зрения, слуха, осязания… Другой способ состоит в том, чтобы позволить совершить переход. Но это могут сделать лишь женщины.       — Принудительное изменение уровня боевых сил за счёт понижения уровня интеллекта и многократного уменьшения жизненного срока. Также время жизни после перехода зависит от скорости разрушения разума, и не превышает сто лет. Я знаю. Вы упоминали. — Второй голос мягкий, бархатистый, почти знакомый.       Почти родной.       Дедушка вздыхает. Ладонь его продолжает лежать у Пирит на лице. Она поспала десять минут? Или больше?       Меньше?       — Наверное. Я с этими потрясениями уже не упомню всего, о чём говорил. Там, откуда ты, были Старейшины-женщины?       — Нет. Да. — Голос у Дарелина неуверенный, в противовес его собственной фразе, сказанной буквально пару мгновений назад. — Я не помню. Всё, что было до гудения и стекла — смазано…       Пирит понимает, что её натура, слишком деятельная, не даст ей снова провалиться в сон. Поэтому чуть склоняет голову и зевает, даже не пытаясь прикрыться ладонью. Руки у неё всё равно тяжёлые, набитые соломой.       — Сколько? — Шёпот хриплый, будто она не пила целую вечность и горло заржавело.       Дедушкина ладонь медленно исчезает с её глаз, проводит пальцами по лбу напоследок. Наверняка поправляет выбившуюся прядь.       — Одиннадцать минут. Могла бы и чуть больше поспать. — В голосе у него слышно больше переживаний, чем недовольства. — Такими темпами ты добьёшься нового приступа уже к завтрашнему дню.       — Это индивидуальная особенность организма? — Тихонько спрашивает Дарелин. Под боком Пир его не ощущает, значит, он либо откатился в самый угол кровати, либо уже на ногах.       — Последствия мутации. — Соглашается дедушка, и Пирит не выдерживает.       — Нет крыльев — нет запасов. — Звучит чуть более грубо, чем бы она хотела, но уж как вышло.       Крылья от рук и ног отличаются ещё одной небольшой деталью. По крайней мере, у Старейшин и боевых стражей. В крыльях, в перьевом покрове накапливается энергия, которая идёт на создание барьеров. Крылья также впитывают избыток радиации — правда, лишь у боевых.       У Пирит же нет ни намёка, так что запастись энергией впрок она не может. Так что пришлось научиться виртуозно владеть тем запасом, что у неё был. Ну ладно, выходило не так виртуозно — всё же, ей ещё нет даже сотни лет, чтобы отточить навыки до безупречности.       — В её роду были хромы. Но слишком давно, больше двадцати поколений назад. — Отзывается Дарелин шёпотом. — Я… чувствую.       Пирит, не выдерживая, фыркает. Были или не были — это нужно искать. Копаться в архивах, только вот нет их. Не осталось. Сгорели вместе с её домом и поселением.       — А что ты ещё чувствуешь? — Осторожно спрашивает дедушка.       — Дэо. Лаури. Лае. Лэлори… Моя кровь. Много кто, но соотношение неравное, больше всего лирской. Без маски… ощущается лучше. — Дарелин шелестит перьями, и звук этот мягкий, почти уютный. Почти родной. — Я могу поделиться своей энергией. Она не очень стабилизирована, но это может помочь восстановить внутренний резерв и увеличить время до следующего приступа.       Пирит соглашается, не открывая глаз. Хуже ей уже не станет.       …Хуже стало. От одной капли чужой крови, разведённой в плошке воды, её собственная начинает идти носом. Кажется, её Пир размазывает ладонью по лицу.       Желудок сжимается, готовый вывернуться наизнанку.       Сил в крови боевого столько, что становится страшно. Она, эта сила, накатывает волнами на тело, отчего мышцы судорожно сокращаются. И когда всё наконец заканчивается и Пирит сможет сфокусировать зрение на страже, тот смертельно бледен и перепуган.       — Я не… Я не хотел…       Пир дожидается момента, когда её перестаёт колотить, и поднимает ладонь. Разминает пальцы.       Тело всё ещё во власти слабости, но та отступает, как уходит вода с отливом. Место слабости мягко занимает сила, проясняя разум.       Дедушка вытирает её лицо влажной тканью, хмурится, почти не пряча волнение.       — Всё отлично. Мне… Полегчало. — Пирит не может сказать, как быстро она израсходует эти подаренные силы, но она чувствует себя почти идеально.       Вот бы мыслей поменьше ещё было, но с этим нужно справляться самостоятельно.       — Ле То. Когда его вытащили из дома аннерга? — Ну хорошо, не совсем самостоятельно, но ответы на вопросы помогут.       Дедушка задумчиво проводит пальцами по собственному подбородку.       — Вчера. Точнее, около двух часов ночи. Эали сначала не поняли, к кому нужно обращаться — лае из группы сразу сказали, что он не из них. Ну ты понимаешь их бюрократические заморочки. Сначала хотели отправить в… На допрос, но вмешался Старейшина Лунь. Он вызвал Ле Ро, и тот явился… В общем, мне передали, что Ле Ро был крайне разочарован поступком своего ребёнка и приказал отправить куда-нибудь подальше, чтобы со злости не прибить. Ближайшее убежище — наше, и куда-то дальше переправлять Ле То у нас нет ресурсов. Старейшина Шуи сказал, что как вернётся, тогда и будут принимать решение о его дальнейшей судьбе.       Пирит кивнула, покусывая палец на левой руке. Вздохнув, дедушка впихнул ей в ладонь сухарик. От него умопомрачительно пахло чесноком и салом.       И откуда только достал? Пир до этого момента не ощущала в комнате такой вкусный запах.       Второй сухарик был вручён Дарелину, которого дедушка по-деловому усадил возле стола и налил чаю, не в пиалу, в обычную, большую керамическую кружку с немного облупившейся глазурью на боках.       Пирит почти отстранённо заметила, что теперь боевой одет не в свои (слишком церемониальные и заметные) одежды, а в что-то попроще. Кажется, дедушка достал один из своих костюмов — не тот, домашний и мягкий, сгоревший в поселении, но чем-то неуловимо похожий. Мягкий зеленоватый хлопок, простенькая, почти невнятная вышивка белым на рукавах, безликий пояс.       Дарелин в этих одеждах вдруг разом растерял почти всю свою «боевитость», а с кружкой в руках был до безумия похож на обычного лира. Только пошире, повыше и крылья держал чуть иначе, не позволяя себе расслабиться.       А с сухариком сходство стало ещё больше.       — И как будут принимать это решение? Соберут Совет? — Пирит с неудовольствием откинула одеяло и, впихнув ноги в сапоги, подсела к столу. Нет, есть в кровати — она ещё до такого не опустилась.       — Не знаю. — Дедушка налил чаю и ей, но в пиалу. Кружка у него была лишь одна. — Если бы Ле То был из нашего поселения, то его поступок решался бы собранием наших Старейшин. Правило невмешательства, ты же помнишь. Но он из поселения Старейшины Шуи, и он ребёнок входящего в цепь Совета. Это всё усложняет. Ле То сбежал к врагу, возможно, передал часть каких-то данных, которыми располагал… Не сегодня-завтра доложат Высшим, и те захотят вмешаться. Они не выносят предателей.       Пир То вздохнул, покачал головой на собственные мысли.       — Я надеюсь, что до Совета не дойдёт. С таким поступком можно разобраться и потом, когда война закончится… Сейчас более разумно сконцентрироваться на защите убежищ, и силы ещё одного Старейшины, пусть и так поступившего, могут пригодиться.       Пирит открыла рот, чтобы рассказать о пятнах на чужой коже, о следах верёвки — и не смогла издать ни звука.       Горло словно пережало.