Мутация

      …Книжка нашлась между других свитков и писем. Немного потрёпанная, незнакомого, непривычного формата, в тёмно-зелёной бархатной обложке, у неё была длинная пушистая кисть-закладка и тонкие, полупрозрачные страницы, отчего чернила просвечивали.       И на каждой странице, с обеих сторон, были нарисованы странные люди без крыльев. Расхлябанные, расхристанные, в сбитых и перекрученных платьях.       Ле То перелистывал книжечку, пытаясь понять, что в ней не так. А потом вечернее солнце упало на стол, подсветило страницу в его руках, соединяя рисунки с разных сторон в одну картину…       …И вот уже не просто дева лежит в странной позе, приподняв ладони и оголив шею, а подставляет её губам бескрылого юноши, что одной рукой обнимает её за талию, а второй жаждет прикоснуться к изящной коленке, что утопает в шелках.       Ле То пялился на рисунок, позабыв и про осанку, и про правильное выражение лица, и лишь ощущал, как румянец расползается по лицу и шее, а спине под крыльями становится невыносимо жарко…       …И шаги Старейшины Ле Ро он услышал слишком поздно, когда книжку в его руках уже увидели и опознали.       В основание правого крыла жёстко впились пальцы, сдавили, почти выдирая нежный пух.       — Что, нравится смотреть такие картинки? — Книгу из рук выдрали, да Ле То и не пытался её удержать. — Хочешь сказать, что ты уже достаточно взрослый для подобных забав? Ну так есть разница между сказочкой и реальностью.       …Вечером он позвал его в материн дом. Запретил отворачиваться, закрывать глаза или отводить взгляд. И Ле То смотрел, сжимая пальцами рукава, почти прорывая тонкую вышивку. Смотрел, хотя предпочёл бы ослепнуть, оглохнуть и умереть.       Мама не кричала. Почти не кричала. Плакала почти беззвучно, прятала лицо в распущенных тёмных волосах, царапала ногтями деревянный пол, да шуршала смятыми тёмными перьями.       А после Ле Ро вцепился ему в лицо пальцами, сдавил до синяков, до тёмных отметин, и сказал, что Ле То поступит так же, когда наступит его черёд заводить детей.       А время это наступит. Старший сын Старейшины Ле Ро был достаточно идеальным, чтобы в будущем завести потомство.       …Торговцы были бескрылыми, но к ним приближаться категорически запрещалось. И даже заговаривать. А потом, на одном из крупных собраний, куда Старейшина Ле Ро впервые взял его с собой, Лето увидел бескрылого ребёнка.       Девочку, что цеплялась за рукав другого Старейшины. Нескладную, немного растрёпанную, с мокрыми травяными пятнами по подолу церемониальных одежд. Наверное, она была никакой, и вряд ли бы вообще на неё кто-нибудь обратил внимание, но отсутствие крыльев нет-нет да и притягивало чужие взгляды.       — Не встреча, а парад уродов. — Лениво припечатал Ле Ро, для приличия всё же понизив голос до едва различимого шёпота. — Из неё не получится даже пародии на Старейшину.       — У Пир То две внучки же. Старшая хороша, только вот я её сегодня так и не увидел, а младшая… Иногда случаются сбои в генах. Никто из нас не застрахован. — Кто-то, чьего имени Ле То не знал, ответил так же тихо и спокойно. — Может, Пирму надеется, что физический дефект благотворно повлияет на уровень способностей? Как-никак, кровь хороша.       — Видели и получше. Но если в предках порезвились дэо, то это жизнь лишь осложняет… У меня порезвились, так что по себе знаю. И не смотри на меня так удивлённо, Ле Ро, можно подумать, для тебя это было секретом.       — Дорогие, вам бы лишь по внешности и судить, — этот шёпот насмешливый, и идёт от Старейшины в белой фарфоровой маске, — а у девочки потенциал огромный. Я со вчерашнего утра тут, успел понаблюдать, да… Вот подрастёт немного, и лет через двести я вполне согласен сговориться с её отцом на временный союз. У меня как раз второй сын растёт, ненамного старше — может, и понравятся друг другу? Да и старшенький, Гарм, тоже наверняка перья перед ней не будет против распушить.       …Лето слушал взрослых, сглатывая горечь, и ощущал, как у него подрагивают кончики крыльев. Внутри всё проваливалось в какую-то чёрную, без дна и границ, бездну, и перед глазами темнело.       …Они, взрослые Старейшины, говорили так обыденно, равнодушно, будто вели подобные разговоры чуть ли не каждую встречу. А ведь когда бескрылая дочь Старейшины вырастет, её тоже…       …Её тоже…       …Как маму…       С собственными эмоциями, выжигающими, ломающими незримые внутренние кости, Лето справился, не изменившись в лице и не дёрнувшись, когда тяжёлая, обжигающая сквозь все слои церемониальных шелков, ладонь Старейшины Ле Ро легла на плечо.       — Иди, пообщайся с другими детьми. Только не позорь меня недостойным поведением.       Да. Точно.       Поведение.       Лето не мог позволить допустить себе ни единой ошибки. Не мог разгневать ни словом, ни делом Старейшину Ле Ро.       …Как-никак, он его старший сын. Его гордость.       …Гораздо позже, когда он остался один, когда никто не смотрел на него, не оценивал, как оценивали жмущуюся к отцу бескрылую девочку, когда Старейшина Ле Ро ушёл куда-то с другими взрослыми, наказав ему готовиться ко сну в одном из гостевых домиков, Лето не выдержал.       Не выдержал и, вцепившись побелевшими пальцами в края ведра, долго рвал, чувствуя, как болезненно сжимается желудок, а по щекам течёт влага.       …Если, если вдруг разверзнутся небеса и Старейшина Ле Ро позволит ему выбирать, позволит самому решить…       …Лето никогда не вступит ни в один союз.       …Наверное, он всё же допустил ошибку. Потому что, пусть бы Лето и не заставляли больше смотреть, Старейшина Ле Ро снова ходил к матушке. А потом, спустя долгое время (двести девяносто семь дней — Лето считал, мысленно отмечая каждый закат), ему тоже разрешили подняться по деревянным ступеням и переступить порог.       Матушка изменилась. Исхудала, осунулась, и даже перья её будто бы присыпало то ли серым снегом, то ли пылью. Она сидела на постели, среди разворошённых одеял и подушек, и на Лето не смотрела.       …Это было привычно, хоть и приносило новую боль. Лето смутно помнил собственное раннее детство, когда ещё жил в доме с матушкой, но тогда она смотрела на него. Говорила с ним, и пусть бы память не сохранила слов, но мягкие, ласковые интонации сберегла. И связь, пусть бы односторонняя, истончившаяся, всё ещё была, и тихонько подрагивала, будто прозрачные нити паутины.       …Сейчас же всё внимание матушки было приковано к свёртку в её руках.       — …Слабосилок. — Недовольно ворчал Старейшина Ле Ро, сложив руки на груди и чуть покачивая правым сложенным крылом. — Зря только столько времени потратили.       Лишь потому что Лето внимательно смотрел на лицо матушки, то заметил, как губы у неё шевельнулись, беззвучно что-то произнося.       — Ну и на что мне такой второй ребёнок? Недоразумение чистое, даром что мой… Ты хоть покажи Лето младшего, раз уж мне не хочешь даже на руках подержать. — В словах Старейшины Ле Ро слышалась насмешка.       Матушка медленно, будто бы с трудом подняла голову, прошлась взглядом по лицу, о чём-то размышляя. Принимая решение.       Кивнула, позволяя подойти ближе к кровати. Чуть повернулась, поправила складки свёртка, открывая крошечное, сморщенное личико, больше похожее на спелое яблоко по цвету, чем на кожу ребёнка.       …Младенец. Лето вдруг ощутил растерянность, замешанную на каком-то ужасе. Маленький, такой крошечный, младенец походил больше на куклу, чем на живое существо.       Они всегда такими рождаются? Такими, такими…       Матушка взяла Лето за руку, и потянула вперёд, заставила коснуться складок свёртка, накрыть ладонью крошечную головку спящего младенца.       — Это твой брат. — Голос у матушки был уставшим, но полным какой-то новой, беззащитной нежности. — Защищай его.       Лето сглотнул, боясь шевельнуть пальцами, боясь двинуть крылом, опасаясь даже глубоко вздохнуть.       Казалось, стоит ему сделать хоть одно, самое мизерное движение, и стены дома упадут вместе с крышей ему на голову, ломая и калеча. Матушка смотрела на младенца со смесью любви и нежности, с бессловесной, наивной, почти глупой в своей наивности надеждой, незримой радостью, что до этого дня в её жизни не присутствовала, разве что мелькала чем-то невидимым и неощутимым на краю сознания.       Матушка не смотрела так на Лето никогда. С горечью, с тоской, глухой сердечной болью, жалостью и отчаянием — с того дня, как Старейшина Ле Ро забрал его из материного дома и поселил с собой.       …Тонкие нити новой связи протянулись через прикосновение. Лето потянулся этой связью к младенцу, к крошечному свёртку в матушкиных руках, прислушиваясь и к новым, примитивным ещё эмоциям, и к тому чувству безопасности, что ощущал спящий на руках матери младенец.       …Его брат. Его маленький, крошечный ещё младший брат. Беззащитный, беспомощный, совсем слабый братик, который ещё не знает, чем сказки отличаются от реальности.       Лето постарается сделать так, чтобы знание это пришло к нему как можно позже. Чтобы никогда не пришло, как не знают обычные лиры, что жизнь их, тихая, безопасная и радостная — таковой является лишь в границах поселений да под крыльями боевых стражей да Старейшин.       Чтобы матушка продолжала улыбаться с робкой надеждой и могла делиться своей любовью…       …Не с ним, но хотя бы со вторым сыном.       …Лето ещё не знал, что и связью этой новой, и радостью, вспыхнувшей в материных глазах, и своим негласным обещанием защищать младшего брата, который только-только появился в его жизни, но уже занял одну из ключевых ролей — отдал полную власть над собой в чужие руки.       Отдал — и позволил затянуть на шее ещё одну удавку с острыми, отравленными шипами, что рыболовными крючками зашли под кожу, мышцы и сухожилия и зацепились за кости, не давая даже шанса на возможность их вытащить.