Fidèle à toi

Он бежал. Без оглядки, без совести. Однако бежать от себя было глупо и невозможно. Он скрывался за стенами комнат, вдали от других счастливых глаз. Все эти люди, у коих посылы просты, а в дурных головах беспечные мысли, никогда и не смогут понять его участь. Он пытается высказаться, однако о многом приходится умалчивать. И вновь же из-за страха. Слушающие кивают головой, пытаясь понять его судьбу, всю его тяжесть в душе. Но Драко видит, что они не понимают. А что ещё страшней, он перестает понимать сам себя. Все его мысли завязываются в клубок и лишь одно забивает голову: долг – нельзя нарушить. Он дал обещание. Чувство мести за отца кипела в нем до сих пор. Страх леденил его, а ярость наоборот разжигала огонь. «Maman, я справлюсь, — Драко вспоминает, как смотрел в окно на серое и дождливое небо, при этом злорадно хмурясь, — если я уже согласился занять место отца, то мне нужно исполнить свой долг до конца!» Тогда он дал обещание, которое продолжается и по сей день. Мать никогда не была для него идеалом, будучи всегда незримой опорой. Трус поклялся. И теперь вся его амбициозность, красота и ум не могут затмить обыкновенную боязнь. Он бежит от этого всего. Стремится не думать об этом. Пытается хоть чем-то заглушить свои терзания, свои муки, но его никто не понимает, а если понимают, то от этого не становиться лучше. Значит и не понимают вовсе. Он понял, что лучше молчать, таить в себе, глубоко внутри. И Драко молчит, бежит навстречу смерти, в ее цепкие лапы. А от него наоборот уходят. Убегают вдаль на скучные уроки, смеются в подземельных гостиных, не разделяют с ним долю, ведь он все должен сделать сам. Это его жизнь и участь. Ни чья-то ещё, а его. Он должен. Он сам избрал такой путь, сам решил, как будет лучше. Драко... Ошибся? Отныне ему нельзя подвести – страх порождает внутри него тьму. И со тьмой этой, он ничего сделать не может. Его внутренний мир разрушается, и он остаётся один на один с обнаженным «я». Ему нечего отвечать на ежедневные письма матери, текст которых пропитан лишь горечью и таким же, как и у него, страхом. У всех заканчиваются слова. Все плохо. Мама, я не могу. Молодая душа терзается. И Драко исчезает... Кожа его становится почти прозрачной, он заметно теряет вес, глаза его наполняются чем-то невзрачным, блеклым. Он становится тенью, той что тихо присутствует на уроках, незаметно открывает шкаф в выручай-комнате. Его всецело пожирает тьма, забирает в свое бескрайнее и заманивающее царство смерти. В груди его тьма. В разуме терзания. В сердце жизнь. На судьбе нелегкий выбор. Правильный ли выбран тот? Он взрослеет, когда даёт себя клятву не поддаваться чувствам. Не понимает, что тем усугубляет ситуацию. Взрослеть — не значит считать любовь чем-то глупым и бессмысленным. Любовь может дарить жизнь... Пока в человеке будет присутствовать душа, будет присутствовать и любовь. С каждым днём Драко становится словно выжатой тряпкой, с последними остатками чего-то человеческого. И когда-то он ухватится за них. Драко запутался. Ему нечего отвечать другим, ежели даже не мог ответить на вопросы, заданные самому себе. Драко почти теряет себя, кончиками пальцев склеивает тело по кусочкам, не подавая при этом виду, держа маску холода. Он – аристократ. Он так воспитан. Драко прикосает наконечник пера о пергамент и склоняется над письмом. Его мать. Через чур заботливая, единственная... Мама. Теперь кроме нее у Драко не осталось никого. Друзья и все те, кого он считал таковыми, не были так близки к нему. За эти недолгие недели он переосмыслил всю свою жизнь, будто прощаясь с ней. Прощаясь с жизнью. От мысли этой по телу шли мурашки. Он наконец понял – у него не было ни одного друга. Он никого не любил. И поэтому разлюблять никого не пришлось. Лишь мама... Она всегда стояла за его спиной в момент падения, всегда вытирала его слезы... Заботилась. Видела ничтожным младенцем. Кончик пера дёргается... И в другое мгновение все же вырисовывает краткий приукрашенный ответ, на вопрос о состоянии здоровья. Ответ, который создаёт видимость чего-то хорошего. Прочитав это письмо, Нарцисса почувствует, что скрывается за лживыми строчками, ведь она умеет видеть так глубоко, как не может видеть Драко. Страх. Боль. И беспомощность. Драко ничего не мог сделать для семьи, а ведь поклялся... Он не думал, что будет так сложно. Однако, от этого не погибало его рвение отомстить за честь и достоинство отца. Он может убить величайшего волшебника века не из-за того, что тот так силен, а из-за того, что нечто невидимое тянет за сердце, совесть стонет в нем, а душа... Она слаба и наивна. Незакаленна. А сам он – избалованный мальчишка, живущий в сплошной утопии. Теперь ему надо стать мужчиной. И это слишком сложно. Пусть для его матери все будет хорошо. Пусть будет намек на видимость чего-то лучшего, сквозь дни бессилья и мук. Драко хочется повернуть перо и настрочить на пергаменте все страхи, хочется выплакать все слезы на это полотно, которое возьмёт в руки мать. Его мать... Он уже давно осознал, что остался в одиночестве, что ему больше никто не поможет. Вокруг него никого нет. Он будто в тумане, где не видно нового дня. Он чувствует этот укор, угнетение со стороны судьбы. И ему ни горько, ни противно. Он не видит света, не видит выхода. Непонятость со стороны других убивает его. Внутри все скручивается, выворачивается, а он таит дыхание, закрывает может не на все, но на многое, глаза, сжимает до побеления костяшек руки и сглатывает горькую слюну. Идёт вперёд. Взрослеет. Изменяется лишь одно. Его голова опустилась, а с ней и развеялась вера во что-то вообще. И отныне он жил без нее. «И все же надо верить, мой fiston¹, надо бороться, чтобы смерть не достигла тебя. Не буду писать лишнего и не буду повторяться. Прошу, будь сильнее. Как бы это не звучало, не береги себя, впоследствии этим можно уберечь целую жизнь. Если пожалеешь себя сейчас, потом тебя не пожалеет Темный Лорд. Сделай все, что сможешь, — пишет Нарцисса, — прошу, осознай, что кроется в тебе и сделай правильный выбор... Не думай обо мне, думай о себе. Твоя жизнь важнее, чем моя. Набирайся сил, кушай, эти силы ещё пригодятся тебе. Je t'aime² fiston. Au revoir³! Maman.» Он привязывает к лапке совы письмо с очередным лживым «Мое благосостояние требует желать лучшего, merci, maman.» и постепенно уходит в себя. Глаза его мутнеют и приобретают оттенок пасмурного январского неба. Ему хочется плакать. Однако не здесь. Ему хочется умереть, ведь он думает выход из проблемы, что сложилась у него на судьбе – это только смерть. Он боится смерти. Но хочет умереть. Его мысли вновь противоречат, душа разрывается между смертью и жизнью. «Какой во всем этом толк? Я все равно в окончательном итоге... сдохну!» — меланхолично думает Драко и закусывает губу. Такие мысли уже не являлись редкостью. Они и закаляли, делали более холодным на людях, более холодным и к поворотам судьбы, одновременно опускали руки. Учили быть взрослым по-настоящему, вкусить трудности жизни. Он выходит в коридор и направляется к туалету. Там нет никого, как и в его жизни теперь. Он никому не нужен, ему все безразличны. Не все ему безразличны. Рассекая затхлый воздух и снимая мантию, он входит в призрачный туалет. Нос начинает неприятно щипать, однако вовсе не от блевотного запаха. Хотя нет, именно от него. Затхлого, влажного, гниющего, запаха его души. А это порывает на слезы. Мысли путаются в голове, как в дыме, здравый рассудок тонет в сливе умывальника. Как бы он не пытался, все мысли те смыть не получится. Их, увы, не унесет затхлая вода, в такой же противный слив, они не уйдут от Драко ни на минуту. Они будут жить в его голове, пока это все не прекратится. Прекратится смертью или жизнью. Прекратится ли вообще? Все это безумие, где Драко выпала такая честь, как убить главного врага своего хозяина! По щекам скатываются до дрожи холодные слезы. Слезы внутренней слабости. Драко испепеляет себя взглядом стальных глаз, глядя на зеркало пред собою. Сталь в них лишь с виду. А наяву беспомощность. Нерешимость. От своего же взгляда у Драко кружится голова. Ему нравится видеть, как его терзают муки, видеть в глазах свою беспомощность, развивая чувство сожаления к себе, ведь никто другой, кроме матери, не вправе его жалеть. Хотя и самому Драко жалеть себя глупо. А потом приходит осознание, отголоски чего-то живого. Ты слаб. Ты так жалок перед лицом смерти. Ты не сможешь посмотреть ей в глаза. Ты не сможешь умереть за родных. Драко Малфой предаст всех своих родных, потому что... Боится. Он наивный маленький мальчишка... Драко нравится думать, как он жалок, словно щенок или потерявшийся во времени и событиях людишка, умело управляемый чужими руками. Эти мысли разжигали в нем огонь ненависти к самому себе, к своей трусости, к любви, к неспособности хоть как-то помочь семье. Но ведь, что он сделал уже предостаточно для вознаграждения жизнью. И может какой-то толикой любви. Будет ли он бороться? Умереть без груза долга. Избавиться от пережитых прежде ран, одиночества. Он прекрасно понимал, что все ещё только начинается и понимал, чем обернется в итоге. Он не может опуститься до того, чтоб убить себя из-за жалости, из-за ненависти к себе такому. Как бы ни казалось странным, это все давало сил двигаться вперёд. В его груди была любовь матери. Искренняя, защищающая его. От студеной воды немеют щеки и сводит скулы. Губы изгибаются в наигранной ухмылке, но вскоре и она исчезает с его измученного лица, а осознание пробуждает в нем всю его глупость. Он притворяется сам для себя. Пытается обмануться убежать от себя, ото всех! — А-у-у! У-у-у! Это же... Ах, сам Драко Малфой! Как я тебя ждала, — приведение Плаксы Миртл внезапно вылазит из бочка унитаза и радуется новому собеседнику, но увидев слезы, оно во мгновение ока переменяет тон, — ох... Ну не надо... Не надо... Расскажи мне, что тебя мучает, — ее голосок становится высоким и лилейным, — я тебе помогу... Ее завывания разрывают мистическую тишину, в прошлом изредка прерываемую тиканьем потекшей раковины. А Драко не слышал. Он смотрел вглубь своей изломанной души, в отражении точно такое же разбитого зеркала, думая, что души у него нет вовсе. Теперь, среди прозрачных черт лица, выделялись красные, словно винные цветки декабриста, его заплаканные глаза. И лицо, хоть и от слез становилось живее. Ведь слезы – это внутренние чувства, окрасившие его смертно-белое лицо краской жизненной эмоции. Страх – это тоже эмоция. Всем дано испытывать и муки и совесть, стоять перед выбором. Все боятся смерти, даже те, кто говорит совсем иное. Драко так сильно сжимает края раковины руками, что белеют руки. Он так же сильно сжимает челюсти, в новых попытках не зареветь, однако тут же захлебываясь в слезах. Те ручьями скатываются по впалым щекам и, слетая с подбородка, падают точно в слив раковины. Горло сжимает спазмом. Внезапная агония или усмешка судьбы будоражит сознание. Драко почти умирает. Он не может остановить эту невольную слабость. Частица любви его матери заставляет проявить слезы. Открыть себя самому себе. Увидеть свои слезы и осознать, что плачут не только слабые. Плакать дозволено всем. Он держал в себе слишком долго и, став пешкой в чужих руках, стал сдавать позиции. — Никто мне не поможет, — все его тело содрогается в лёгких конвульсиях, от слез он почти не может дышать, участь его давит на плечи, душит, невидимыми руками сдавливает горло, — я не могу этого сделать... Его речь прерывается всхлипом. Он отрывисто дышит, тело его до невозможности напряжено, по взмокшей спине пробегается леденящий ужас. — Не могу это сделать... Не получается... Хк-м, а если я не сделаю это поскорее, он сказал, что убьет... Убьет меня! И это ужас всей правды. Уже поздно оборачиваться назад. Слишком, чтобы что-то поменять. Для него это все испытание в муках и душегубящих размышлениях. Драко останавливается в этой точке жизни. В точке не возврата. Он не может сдвинуться. Вперед – не хватает духа. Назад? Смириться. Его поджимают сзади. Будто пинают в спину, прямиком в пучину невозвратимого. Он примет решение. Он осознает кто он, ведь по словам матери знает себя, как никто другой. Это только по словам матери. Драко не знает себя. Открывая кран, звук струи воды приглушает шаги врага. Вскоре ледяная вода оказывается и на полу, выплескиваясь через край раковины. И даже на полу он видит свое отражение. Туфли его постепенно намокают, намокают и штанины брюк. Подняв взгляд в зеркало он, за своим плечом увидел Поттера, ещё сильнее сжал края раковины, и те, будучи острыми, болезненно впились в ладони, оставляя красные следы. С подбородка скатилась слеза. «Ах этот мерзкий Поттер...» — пролетает в голове у Драко. Гарри видел, как он плакал. По-настоящему. И тут же вздрогнул от его резкого движения, по инерции тела перехватив волшебную палочку. Малфой выглядит просто ужасно, а в особенности в глазах врага. Он выглядит жалко и неподобающе своей знати. Важно ли сейчас это, когда стоят на кону человеческие жизни? Не нужно слов, все написано на их лицах... — Круц... И Драко не важно, какое заклинание слетело с губ. Лишь бы передать хоть кому-то ту боль, что чувствовал он сам. Драко, что было ужасно, теперь понимал Гарри, сам почувствовав, что чувствует он. — Сектумсемптра! Грудь Драко во мгновение разрезает резкая острая боль. И от этой боли у него темнеет в глазах. Порез оказывается до ужаса глубоким, по всему телу разносится неприятное жжение, будто кожа сама расширяется, обильно при этом кровоточа, распускает букеты декабристов порезов. Драко почти не слышит Гарри, его от чего-то громкое дыхание, не слышит тиканье воды... Все звуки вмиг заглушаются. Тело теряет слишком много крови. Боль от порезов, ужасная, невыносимая, смешивается с душевной, такой же огромной... А потом Драко перестает что-то чувствовать. Его тело сплошь покрыто открытыми ранами, сам он лежит в ледяной воде. Глаза юноши становятся бездонными. Из них ушла вся боль. Осталась пустота. Он ничего не чувствует. Гарри оборачивается, и к Малфою подбегает, яростно ворвавшись в туалет и хлюпая ногами по полу, сплошь залитому водой, чёрное громоздкое создание, именуемое Снеггом. Гарри испугался. Его била дрожь. Он не думал, что сектумсемптра... мысли те прерывает холодный и полный такой искренней ненависти взгляд, что Гарри хочет провалиться под землю, раствориться сию же секунду. Снегг взмахивает палочкой и что-то шепчет над лежащим Малфоем, а потом вся его кровь, уже смешавшаяся с затхлой водой туалета, собирается в него обратно. Жутко. На теле Драко больше нет ран. На душе они остались. И будут они неизлечимыми. Ярость. Месть. И беспомощность... Он не знает, как найти выход из этой ситуации. Его уши улавливают дикий ор девчонки: — Убийство в туалете! Убийство в туалете! А после он пишет матери роковое письмо... По приходу той бумаги, Нарцисса прижимает всю правду сына к груди, ближе к сердцу. Не плачет. Она тоже не знает, как выбраться из этой ситуации. И лишь надеется на судьбу. Надеется на сына. Надеется на мужа. *** — Экспелеармус! И Дамблдор обезоружен. Его тело так слабо, что не держат собственные ноги, и от этого он медленно спускается по стенке на пол. На его лице нет ни страха, ни беспомощности, что в свою очередь красуются на лице у Драко. Глаза старика чуть прикрыты, борода распущена, касаемая лёгким дуновением ветра. Нервы – дуновением судьбы. Судьба же в непонятно чьих руках. Она там, где звёзды... Череп в небе пылает ярко-зеленым огнем, и огонь этот придает лицу Драко блевотный оттенок. Его чуть видимые брови нахмурены, отчего на лбу залегла морщина. — Добрый вечер, Драко. Одни ли мы здесь? Совершенно невозмутимым тоном начинает Дамблдор, протягивая последние слоги. Говорит он мягко и тихо, оттого его почти не слышно, речь его заглушается криками и движениями, доносящихся снизу. Страх не колебал его так, как колебал сейчас юного Драко. — Этой ночью я получил подкрепление! Пожиратели смерти они в Х-х-хогвартсе... Эти слова придают какую-то толику смелости, ее не достаточно, чтобы... Убить. Драко так и не отпускает палочку, прицеленной на Альбуса – знак искренней неуверенности. Его лицо передёргивает страх, верхняя губа нервно дёргается, вспотевшая рука истерично перехватывает рукоять палочки, ведь та, как кажется Драко, пытается вырваться из его рук. — Вы нашли способ привести их сюда? Волосы Дамблдора развиваются на ветру, отблескивая серебром, а сам же он не особо обеспокоен происходящим. Скрывает эмоции. — Да! И голос Драко не дрогнул, ведь все эти фразы и реплики были репетированы ещё с сентября. — Драко, Драко, но вы же не убийца... Смакует его истинное имя Дамблдор. Драко с каждым мгновением все больше кажется, что тот хочет его разжалить, пробить на слезу своей фальшью и ещё больше начинает сомневаться в своих способностях. Где-то в глубине души, он понимает, что слова Дамблдора – не сплошная лесть, но и не сплошная правда. Ты маленький жалкий мальчик, который во что бы то ни стало убежит от смерти... Даже убив... — Да откуда вам знать! Я делал такое... Такое! — Вы до сих пор не смогли убить меня. Не старались? — Вы бы знали, как я старался! В Драко кипит ярость за обесценивание его труда. Да видел бы старик, как он мучился, как он упивался своим горем, и в итоге выстоял это все. Драко с опаской оглядывается на шум, и подметив это, Дамблдор с вопросом молвит: — Вы боитесь действовать, пока кто-нибудь не присоединиться к вам? В точку, ведь Дамблдор видит сквозь души, сквозь время. Пытаясь перекричать, заглушить всю правду Малфой дёргается и надорвано кричит: — Я не боюсь!! Я убью вас, боятся надо вам! — Сомневаюсь, что вы убьете меня, Драко. Убийство — дело не простое, что бы ни думали на этот счет простаки... Вы пытались отравить меня медовухой, проклясть медальоном... И теперь... Если бы вы хотели меня убить меня, то уже убили бы... Он разводит руками, и Драко вновь кажется, что он злорадствует над ним, потешается его беспомощностью, мол слаб Малфой, да мал ещё, чтобы вершить такие дела... И он во мгновение бледнеет, хотя казалось бы, куда ещё больше: Драко уже походил на утопленника, под глаза залегли синяки — следы бессонных ночей, проведенных в скупых размышлениях. — Мой милый мальчик, давайте поговорим о ваших возможностях... Голос его остаётся точно таким же спокойным и размеренным, что даже губ касает лёгкая, почти незаметная ухмылка. — О моих возможностях??! У меня нет выбора! Я должен сделать это. Он убьет меня! Убьет всю мою семью! Семья... Или что осталось от нее. — Ох, но вы пока ещё не сделали чего-то ужасного, Драко... Я лишь хочу помочь вам. Делает морально шаг на встречу Дамблдор, почти протягивая руку. Драко же делает шаг назад. Физически. Ногой, никак ни мыслями и душой. Драко уже совершил ужасное. Уже сделал для себя выбор, осознал ли он правильность своего решения? Нет, он уже шагнул вперёд, в необратимое, во что-то неизведанное, темное. — У меня нет выбора! Если я не сделаю это, он... Убь...Е-е-ет м-меня!.. Он резко оголяет кожу руки, на коей красуется Черная метка. Она впилась его руку проклятием судьбы. Судьбы, которую ещё не поздно поменять. Черный череп, опустошенные глазницы, змея с открытой пастью... — Перейдите на правую сторону... Я помогу раскрыться вам... Драко не надо ничего, ни власти, ни славы. Ему нужна жизнь и, быть может, лишь шаг назад от этого всего, правильный выбор, в какой-то мере поддержка. И Дамблдор это понимает. — Мои люди из ордена феникса могут помочь вашей матери укрыться от Волан-де-Морта... Ну а после, когда ваш отец выйдет из Азкабана... Дамблдор притворно льстя, переманивает его на свою сторону. Во всех его словах Драко слышит лишь лживые обещания. Он не смеет говорить о тех, кто мог бы дать надежду, о тех, кто ждал дома, а теперь могут умереть на его глазах, если он сделает что-то не так. Это все из-за Дамблдор, это все из-за их судьбы, вымышленного родового проклятья. — Нет! Не говорите о них! Вы ничего не сможете сделать для моей семьи! Нет! Не трогайте мою мать!!! Мать... Голубые глаза, заполненные надеждой, уют семьи... Ее надежда, колыхающаяся в груди сына. Душа юноши разрывается между выбором на миллионы, а то и миллиарды осколков. Жить, но жить, хоть и под крылом именуемого «добра», под угнетением. Жить, почти умирать, под мантией страха и неизведанности нового дня. Жить. Почти умирать. — Драко... — Я зашёл слишком далеко, смогу убить и вас. Вам приходится рассчитывать на мое милосердие! И эти слова, чувство защищённости в преимуществе владения волшебной палочкой, разжигают былую дерзость. Ужасает лишь правдивость произнесенных слов. Если он проявит смелость, убьет лишь одного человека, то трое других будут обречены на жизнь. На помилование. — Увы, Драко, сейчас в счет идет мое милосердие, не ваше. И он опять растворяется в грустной, сожалеющей улыбке, от чего Драко становиться страшнее прежнего... А потом все заглушается. Тихая мелодия в ушах и ещё более тихое шипение. Заглушает Драко даже не страх, а нечто другое, то ли выбор, то ли сожаление, то ли глупые размышления. Их тысячи. Он теряется, покидает этот мир, мечется между одним и другим. Убив Дамблдора он сломался бы совсем, тем самым убив в себе самом же что-то живое, оберегаемое матерью. Убил свою судьбу. И это он понимает. Тот жалостливый взгляд, правда, сказанная Дамблдором о Драко. Он чувствует себя все слабее и ничтожнее. Он ничего не может изменить в этом мире, ни на что не сможет повлиять. Убить. Убить и разрушить всю жизнь, и не только жизнь Дамблдора. По полу вибрацией отдаются шаги, может десяти, может пяти человек, но и эта вибрация не прерывает его оцепление. — Давай, Драко, живее! Шипит один из подоспевших пожирателей и дышит ему прямо в лицо. Попутно кто-то выхватывает у него палочку, однако потом спешно возвращает обратно. Снизу, между гулкими ударами, слышатся выкрики «редукто». Драко не может убить. Он закрывает глаза, нутром чуя, как умирает сам. Для того чтобы убивать, надо один раз убить себя. А Драко ещё жив. Он на грани. Невидимой, душевной, что разрывает его на части. Разрывает на части и душу, если такая имеется. Ему просто страшно, ведь он ребенок. Ещё дитя, в особенности для матери. И он открывает глаза. После продолжительных криков «редукто», доносящихся снизу, вламывается в проход горбатая тень. — Убей его, Северус... Зло, с усмешкой, с привкусом торжества. — Северус, пожалуйста... Тихие, полные надежды слова мольбы такого сильного человека, как Дамблдор, до боли знакомы и Драко. Он увидел в его голубых глазах себя, не способного просто так убить. Убить, взглянув жертве в глаза и осознать, что жертвой являешься ты. Нет, ему не стало жалко. Он вновь потерял себя, почти окончательно. Ни одна мускула на лице Снегга не дернулась, и даже губы не скривились в ухмылке или изогнулись вниз. Идеальный агент. — Авада кедабра! Оглушительный рев, в реальности приглушённые два слова. Одно мгновение, вспышка зелёного цвета. На астрономической башне сегодня слишком много зелёного цвета. Струя смертельной силы мчится прямиком в Дамблдора, и вот-вот уже попадет в него. На его лице нет ничего... Мгновения становятся невыносимо тяжёлыми и... Заклятие попадает ему прямо в середину грудной клетки. Дамблдор падает на звёздное небо этой ночи, она для него словно подушка, словно колыбель старого волшебника. Подсвечиваемые блевотным цветом, пряди его серебряных волос замирают в воздухе, огромные мантии наполняются воздухом, тоже поблескивая на свету, и он со свистом мчится вниз, потом гулким стуком ударяется о землю. Драко этого не слышит. Для него нет пути назад. Он останется таким, как есть. Он напрочь погряз в невозвратимом. Его резким движением хватают за руку и ведут вниз по винтовой лестнице. Потом же, они со Снеггом бросаются в бегство. «Северус, пожалуйста», — вот, что крутится у него в голове. И они трансгрессируют, едва выбежав за ворота Хогвартса. Тот жалобный взгляд... «Мои люди из ордена феникса могут помочь вашей матери укрыться от Волан-де-Морта... Ну а после, когда ваш отец выйдет из Азкабана...» Однако Драко не может согласиться. Теперь это сделать совершенно не с кем, и если даже было бы с кем, то вряд ли бы он согласился. Его выбор сделан. Ведь все предначертано судьбой?