Der Tod des Kaisers / Смерть Императора

      — Лилит.       — Да?       Было так странно произносить новое для своего же уха имя. Высший состав ковена менялся крайне редко, оттого это было сродни диковине. Хантер, который был тут всегда, Кикимора, которая была тут ещё дольше, и единственный бессменный монарх - Бэлос.       Гости в сердце ковена Его Величества бывали редко, да и не задерживались настолько, чтобы кто-то помнил, как их звали. И тем не менее, Лилит была там гостьей, которая, Титан знает, сколько там пробудет, а звать её "по должности" совсем не с руки. Все-таки "Смерть" звучит не так благозвучно, как "рядовой", "капитан" и даже "Император". Пугающие и совсем невнятно.       Под гнетом замковой рутины время переставало существовать, потому что проносилось оно очень быстро. День за днём. Вероятно, именно поэтому, что Лилит, что Бэлос потеряли счёт, как давно происходил их разговор в тёмном коридоре возле тронного зала, и тем не менее, помнилось все хорошо, будто было только вчера.       Имя — это лишь малая часть того, к чему предстояло привыкнуть. Бэлос произносил его, не боясь забыть или запнуться - не мог, ведь он дал ей его сам. Лилит же откликалась, как будто оно было с ней всегда, немедля, не смущаясь. Пусть подвоха и не было заметно вовсе, чувство чего-то непривычного не спешило их покидать.       Ещё более странно было спустя такое долгое время на едине с самим собой иметь кого-то рядом. Привычно пустой кабинет больше таким не был, присутствие в нем Лилит было отчетливым, но не навязчивым. Ещё кто-то, чье движение и колыхание воздуха от него можно уловить, а касание к предметам почувствовать и запомнить. Император почти перестал вздрагивать, замечая её тень в комнатах, коридорах или снаружи, на оборонительных стенах, бродящую меж солдат, держащих караул. Пусть для него она ныне более, чем реальна, для остальных она все ещё призрак.       И все же, он привык быть один.       Смерти давалось это так же тяжело, но по-своему. Когда ни одна живая ведьма тебя не видит, не важно, как близко ты подойдёшь, досуг имеет форму чего-то безвременного и безобразного - ты предоставлен сам себе, вынесен за рамки той реальности, в которой находятся все остальные. При всем желании до неё не дотянуться, это и не нужно, ведь Лилит тоже не достать. Единственное внезапно появившиеся связующее звено между её, так же полным прикрас, но одиноким миром и тем миром, в котором было так много живого и живых - Император, стоявший где-то на границе и невольно заглянувшим в эту реальность через щелку, через которую он теперь и видит Лилит.       Пусть ей не хотелось об этом думать сейчас, но придёт время и этот просвет придётся закрыть, снова плотно запахнув дверь, так чтобы свет иного мира не сочился через щелки и не резал мрак за этой дверью. И закроет она её сама.       По своему обыкновению, но, к удивлению Бэлоса, Лилит долгое время сидела на широких подоконниках и наблюдала за происходящим снаружи. Мир за стеклом для неё сродни террариуму, что-то интересное и маленькое, как для кота подводные растения и обитатели в аквариуме.       Иногда, сидя на подоконниках, смерть закрывала глаза, но никогда не спала, она не может спать, отчего, когда тьма окутывает замок и его окрестности она бродила по нему, что Его Величество делает только в те бессонные ночи, как в ту, в которую он нарек её именем ведьмы с гобелена.

***

      "Sind die Bücher für dich interessant?" (Тебе интересны книги?)       Она и сама вздрагивала, когда его голос резал тишину, а тишина была непреклонна и постоянна. Они мало говорили, только Бэлос иногда отдавал приказы капитану или Кикиморе, пожаловавшим прямиком в рабочий кабинет.       Сложно было мириться с тем, что теперь Лилит как на ладони и каждое её действие не невидимо, как и она сама. А за эти действия нужно отвечать.       Стоя перед огромным тяжёлым стеллажом с книгами разной степени изношенности временем, она кивнула. До неё дошло, что по своей привычке никуда и никогда не спешить, она рассматривала маленькую библиотеку до не приличного долго и пристально. Неудобно, даже стыдно.       С её появлением он невольно стал наблюдать, но старался не слишком пристально, как и она делала из вежливости, за невозможностью не обращать внимания. Может лишь потому, что не понимал и боялся. Не понимал до конца происходящего и её роли в этом, боялся, потому что чувствовал свое бессилие. Тогда в Конформаториуме Лилит выглядела более чем жутко, и почти "выпугнула" душу из него.       "Да, чтение помогает скоротать время."       И убить скуку - но этого она так и не сказала вслух.       "Ты можешь их взять, если хочешь."       В благодарность Лилит кивнула. Она все ещё говорила ничтожно мало, будто страшась расстаться с тишиной, которая была её верной спутницей столь долгое время. Но это не значит, что ей не приятно слышать слова, обращенные к ней. Просто… Необычно? Необычно.       Такого странного рода молчанка Императора не коробила. У него было слишком много мыслей, в которых только предстояло разобраться, что можно сделать только в тишине, и дел, конечно же, много дел с этими несчастными бумажками.       Последний взгляд, оторванный от документов Бэлос кинул на Лилит, которая все так же сидела на подоконнике, прижав колени к себе, но теперь не обнимая их руками, потому что сейчас они держали какую-то громоздкую книгу, причём так легко, будто это была книга из 10 страниц, кои обычно пишутся для детей.       Ботанический справочник Кипящих Островов.       С трудом помнилось, как он тут оказался и для чего понадобился. Такая маленькая несуразная деталь удивительным образом делала Смерть почти "живой". Так было легче думать, что это всего лишь бледная дева, читающая при дневном свете солнца, найдя себе место у окошка.

***

      — Wer war der Erste, die dich gesehen hat? (Кто был первым, кто тебя увидел?)       Зелёные глаза перестали бегать по тексту книги, но на него так и не посмотрели. Воспоминания не нахлынули сразу, но она задумалась.       — Ты говорила, что такое бывало лишь раз, - продолжил Император, устремив все свое внимание на неё, ожидая ответного жеста.       Смерть нехотя закрыла очередную книгу, которую она взяла с полки стеллажа этим утром. Она могла брать несколько книг за день или, в странной и даже пугающей манере, читать несколько одновременно, держа одну в руках, а другие уже раскрытые на неизвестной странице кладя перед собой или рядом, а не дочитав, оставляла их там же на подоконнике, перед тем как вернуть на место.       Было похоже, что ей вовсе безразлично, что именно читать, но это не было правдой. Иначе бы она прочитала уже каждый том в кабинете, а на некоторые книги она даже не глядела, не то, что брала в руки.       — Das ist so. (Это так.)       — Кто это был? - сложно было сказать откуда возникло такое резкое любопытство, ведь до этого он больше молчал, чем спрашивал, видно, пытливость ума все же одолела сдержанность, или вопрос был слишком давний, а сейчас лишь спрошен. — Если бы я знал, я бы мог-       — Понять, почему ты меня видишь, - прервала его Лилит, наконец взглянув на Его Величество.       Глаза её как всегда пусты, как и бледное лицо, не выражающее ничего.       Бэлос еле заметно кивнул, смотря в глаза. Говорить больше нужного не хотелось, чтобы не спугнуть. Всё то время, что Лилит носила свое имя, он не задавал ей вопросов, хотя их было много, может даже слишком. Он все думал, полагал в каком порядке им идти, какое знание было бы ценнее остальных, будто спросить у Смерти можно лишь раз или два, что не правда. Но и сам себе Император не признался, что молчит от тревоги: зная свой вопрос, он совсем не знает ответа, и действительно ли он хочет его слышать? Тревога как туман.       Ещё одна деталь его наблюдения - до того Лилит непривычны разговоры, обращенные к ней, что острые кончики её ушей иногда приподнимались вверх, хотя всегда были пропущены. Так они "вздрогнули" и сейчас.       Ведьма отложила закрытую книгу к тем, что лежали открытыми рядом, ненадолго опустив взгляд в пол. Воспоминание, от которого она возможно хотела бы избавиться, во всех красках вырисовывалось перед ней снова.

***

      Комнату уже много дней подряд до костей обгладывал мрак. Окна заколочены тяжёлыми досками, которые только начинали гнить, дверь могла бы быть такой же тяжёлой, если бы вообще была.       В этой маленькой комнатке не было ничего кроме обшарпанной деревянной кровати и крошечной колыбели, стоящей прямо под заколоченным окном. Чернота скрывала отошедшие от стен уродливые темно-зелёные обои. Тьму порезал только крохотный огонёк единственной свечи, показывая нечто совсем неутешительное - следы когтей на обоях.       В первый день Смерть сидела в сыром углу, прижав к себе колени. Её такую обыденную тишину иногда перерывал лишь вой ветра снаружи и плач маленького существа в яслях.       Она заглянула в колыбельку и, нагнувшись, она увидела там ребёнка, который так же смотрел на неё своими маленькими, недавно открывшимися глазками. Он совсем не боялся, даже был рад своей гостье, вскинул свои ручки к её упавшим длинным прядям волос, желая докоснуться. Лилит тихонько качнула кроватку, отходя от неё, возвращаясь в свой укромный уголок. Закрыв глаза, она продолжала слушать тишину.       Входная дверь со скрипом открылась на утро второго дня, ребёнок сразу встрепенулся, издав какой-то булькающий звук, только Смерть осталось неподвижной.       Через пару минут в дверном проёме показалась ведьма, она была на голову ниже Лилит, и имела светлые, как солнечный свет, длинные запутанные волосы. Она почти сразу кинулась к колыбельке, расплываясь в широкой блаженной улыбке, до ямочек на с нездоровым румянцем щеках, бережно беря дитя на руки.       То была его мама, которую он ждал весь предыдущий день.       Мать светилась счастьем, качая его на руках, разговаривая со своим дитем, пусть тот ничего не понимает, а только произносит что-то лишь отдалённо похожее на слова. Больше всего он любил голос матери, когда она даже меньше, чем на минуту, пела несколько строчек какой-то безобидной песенки или колыбельной.       Воссоединение прерывает затухающий огонь свечки, которая почти догорела, отчего фитиль светил скудным синим огоньком. В комнате на мгновение стало совсем темно.       Ведьма уложила ребёнка обратно, и стала искать спички, которые по воле судьбы валялись на полу возле самого тёмного угла, в котором находился некто темнее царящего мрака.       Нагнувшись, она вслепую искала коробок на ощупь, шаркая по полу руками.       Смерть распахнула глаза и вздрогнула, когда рука коснулась её платья, что она и почувствовала.       Уже испугавшись, и найдя наконец чёртов короб спичек, ведьма отскочила и как могла быстро зажгла новую свечу, вынутую, кажется из кармана своей обветшалой одежды.       Когда свет всей своей силой пал на Смерть, ей пришлось прикрыть лицо рукой, закрываясь от столь яркого пламени. Свеча так же осветила полное ужаса лицо ведьмы.       "Кто ты?"       Страх ведьмы был ничуть не меньше страха, который ощущала Лилит. Так не должно быть. Самой Смерти захотелось вжаться в этот угол и слиться со стеной, такой испуг, кои она никогда не должна была испытывать, лишил её и слов, и движений.       Мать, опасаясь стояла поодаль, но закрывала собой колыбель, её била дрожь, которая стала крупными содроганиями, похожими на судороги или приступ, когда она заметила отражение пламени свечи в сером лезвии косы за спиной Лилит.       Жуткое орудие так возвышалось над ней, что под довлеющим холодом, исходящие от него, её стало клонит к земле. Как бы странно это ни было, она сама понимала, кто был перед ней. Столь леденящие и кошмарное чувство ни сравнимое ни с чем и до этого момента неизвестное нельзя было обмануть или избавиться. Один только взгляд на гостью наводил на мысль, которую никак не прогнать, как голодных волков глубокой зимней ночью от человека, от которого несёт таким желанным тёплым мясом и кровью, ни плетью, ни огнём.       Перед тобой смерть.       От осознания её рассудок помутнел, она стала сначала шёпотом, потом срываясь на крик, говорить единственное слово: "нет". Произнося только его, как заклинание, она метнулась к колыбели и подхватила одной рукой ребёнка, так резво, что он вскрикнул. Ветер за заколоченными окнами выл все сильнее. Рука со свечной тряслась, огонь колыхался тоже, отчего в комнате то темнело, то светлело на мгновения.       Истеричные слезы то и дело катились по её щекам, а пальцы сильнее вонзались в свечу, которая вот-вот сломается на двое, и в плоть ребёнка, отчего тот уже громко ревел.       Когда она забилась в угол кровати к самой стене, прижав ребенка к груди, почти не давая ему дышать, явилось новое чувство - безысходность.       Выхода не было. Останься она тут, Смерть заберёт её и её любое дитя. Убеги она прочь, гибель все равно их настигнет. И было ли ей куда идти? Не сюда ли ведьма сбежала, как в свое с ребёнком единственное спасение?       Сердце её бешено билось и было готово разорваться по швам, как и все сосуды головы в висках. Ожидание неизбежного только этот кровавый пожар внутри и питало.       Но ничего не последовало. Как бы она не вжималась в себя, как бы громко и сбивчиво не дышала - все было глухо.       Так она и просидела до сумерек, иногда что-то лихорадочно бормоча себе в грудь, не поднимая ни разу головы.       Только с наступлением темноты, Лилит встала с сырого холодного пола. Все это время её сжирали мысли.       Она её видит.       Видит и совсем не насквозь, мёртвую плоть и косу её железную видит.       Она и сама покачивалась, пока шла к кровати; свеча давно потухла, брошенная куда-то на землю. Мать спала, но ребёнок не спал. Он хрипло и сипло дышал, потому что его рот и нос уже не так плотно, но все так же утыкались в материнскую грудь. Дитя без капли страха смотрел на Смерть светлыми глазками.       Лилит не решалась вглядываться в них, лишь только помогла повернуть его головку на бок, что тот сделал, негромко фыркнув.       На третий день повисло безмолвие. Смерть, найдя место поукромнее, спряталась в конце коридора, слушая, что происходит в комнате. Сначала ничего, потом стали слышны шаги, ребёнка вернули в кроватку. Через несколько часов был слышен и плач, который в прочем быстро сошёл на нет. И снова тишь. Пока из конуры не донёсся кашель. Громкий, сухой, как треск еловых веток в костре, болезненный.       Он то затихал, то становился до боли в ушах оглушительным. Затем приглушенный стон и стук чего-то нетяжёлого о хлипкий пол.       И так вплоть до вечера, даже дитя молчало. И вдруг скрежет. Чего-то острого о деревянные стены. Скребет, скребет и скребет с каждым разом все яростнее и злее, но вместе с тем жалобно, обречённо. Так жук скребет шестью лапками по стенкам стакана, из которого не в силах выбраться.       Смерть уже стоит за спиной ведьмы, право неаккуратный шаг её ступает на нечто маленькое, издавшее одновременно и хруст и чавканье. Оглядев пол, стало ясно, что это эхо-мыши, которых було тут с десяток. Все хаотично разбросаны по доскам, скручены и вывернуты на изнанку. И это лишь пол-беды, помимо черепушек у них проглядывались и другие кости, торчащие из тонких шкурок. Они не успели переварится, потому что кто-то очень старательно их выплевывал. Вспомнился кашель.       Мать стоит лицом к стене, впиваясь в неё пальцами и прислонив лицо к ней же. Плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Это адски больно.       Она медленно поворачивает голову, глядя на Лилит через плечо, своими уже не ведьминскими глазами. Старая свечка, так заботливо поднята с пола и заново зажжённая, освещает проклятую.       Пусть её глаза уже не её, это окуляры монстра с налитыми кровью склерами, в них видна только горечь и сожаления.       Встав к стене спиной и облокотившись на неё, показались и её руки с длинными побелевшими когтями, сплошь покрытые красной толстой чешуёй. Искривлённый в боли рот слегка приоткрыт, а в нем видны тонкие четыре змеиных клыка.       Зрачки кроваво-красных глаз искали ситуэт Смерти, чтобы вцепиться, однако не взглядом, а когтями. Стыдно это признавать, но Лилит в самом деле не боец, не такой, какой нужен был сейчас.       Её схватили за запястья и потянули к себе, отчего её лицо и лицо проклятой, ставшее иметь змеиные черты, были близко друг к другу. Ведьма, или уже чудовище, раскрыла пасть и зашипела, невольно высовывая длинный извилистый язык. Шипение все громче - что бы она сказала, если бы голосовые связки в её горле ещё не срослись между собой, и были способны на речь?       Вдруг когтистая хватка слабеет, выпуская жертву. Лилит отшатнулась и не медля занесла косу над головой, что все это время покоилась за её спиной. В последний раз она видит красные глаза, наполненные слезами и немыми страданиями, один взмах, даже более сильный, чем обычно, избавляет мученицу жизни и проклятья от её оков, так больно звенящих на руках.       Ребёнок кричит.       Ещё два дня в тишине, нарушаемой только детским ревом, воплем.       В ночь с пятых на шестые сутки, когда все-таки стало ясно, что никто более не явится, Смерть подошла к колыбели. Дитя больше не плакало, ни сил, ни слез не осталось. Последний свет потух на исходе 4 дня. Мрак сожрал комнату до последнего кусочка.       От всех колыханий ребёнка одеяло сползло к маленьким ножкам, оголяя тельце, уже частично покрыто розовыми чешуйками. Маленькие ручки крепко держали простынку.       Еще одно мановение лезвия, такое короткое, но плавное.       Детские слезы и смех смолкают.

***

      — Много лет назад, одна ведьма, спрятавшаяся со своим ребёнком от всех, умирала от проклятья. Первый день её не было, придя на утро она заметила меня, весь второй не отходила от своего дитя, боясь, что как только она уйдёт, я его заберу. На третий перестала быть ведьмой и почти полностью обернулась чудовищем. Тем же днем она умерла прямо в комнате с колыбелью. Четвёртый день ребенок плакал. С пятой на шестую ночь он стал обращаться, но умер так и не дождавшись никого.       Лилит давно подняла глаза, ещё в начале своего непродолжительного рассказа. Пусть истинная жестокость и её собственный ужас остались за границами подобранных слов, от этого не легче.       Император слушал молча и не произносил ни слова ещё пару минут. Маска скрывала его лицо, оно может и не выражало ничего, но сам он был застывшим. Все слился не смотреть на свою руку, она была в перчатке доспех, но одному ему известно, что под ней спрятано.       — Могла ли она тебя видеть из-за проклятья?       Лилит еле слышно вздыхает, хотя обычно и вовсе не дышит. Отчего-то ставшей тяжёлой поступью, она подходит к книжным полкам и возвращает на место громоздкий том в чёрной обложке.       Бэлос следит за ней взглядом, сжав под столом в кулак правую руку, издавая металлический лязг.       — Ich weiß es nicht. (Я не знаю.)

***

      Когда стемнело, ведьма, даже Императором не замеченная, выскользнула из замка, и принялась ходить по его стенам. Бэлос даже оглядывал комнату, поняв, что она не издает ни звука, и не отзывается. Скорее всего Лилит слышала, что её зовут по имени, но решила оставить за собой право побыть в одиночестве. По этому самому одиночеству она не скучала, но без него уже не могла. Ей нужно подумать.       Один, пока что единственный вопрос, который задал Его Величество, наводил Смерть на странную мысль: "ты сама почти ничего не знаешь о себе".       Поняв, что она ушла и, вполне возможно, на долго, до рассвета, он снял и маску, и перчатки. Иногда забывается, что это все не его кожа, но носить их постоянно - вынужденная мера. Только они скрывают сплошные зелёные отметины на лице и руках. Одна кисть высохла, позеленела и покрылась червоточинами полностью. Ногти уже почернели и были неестественно для ведьмы длинными. Вторая рука была поражена только от кончиков, до вторых фаланг пальцев, но он сомневается, что это на долго.       Время идёт.