Потухшие свечи

      Сегодня третье июля хххх года.       Пальцы медленно скользят по клавишам рояля, стоящего в просторной комнате.       Вокруг уже совсем темно, лишь маленькая свеча горит где-то рядом. За большими чистыми окнами уже не видно совершенно ничего, и комната тоже пропитана этой тьмой. Запах листвы уже давно впитался в эти деревянные полы, мраморные колонны, красные ковры. Он останется здесь до самого своего конца.       Воздух разрезает томная мелодия, что стала так привычна для этого места, для этого дня и часа, что никто из людей вокруг даже и не думал преломлять столь обычный, но важный момент. К музыкальному вихрю присоединяется чей-то тихий голос. И он подходит сюда, будто бы песня, что сейчас отражается в стенах сооружения, была написана специально под этот голос.       Песня грустна. Она всегда была таковой.       Уилбур всегда сочинял что-то, и всё сочинённое всегда было пропитано какой-то тоской.       Когда он был здесь, жил здесь, вдыхал этот воздух, то его всегда пробирало незаменимое ощущение непокоримого, чувства, что он описывал как «тонны стекла, которые обрушиваются на землю и брызгами отлетают в стороны».       И это чувствовалось. Даже сейчас, когда всё только начиналось. Первые слова, первый аккорд, даже первый вздох перед игрой — всё имело свой неповторимый смысл, что был понятен только тому, кто лично был знаком с писателем, с таким прекрасным и хорошим человеком, что мог улыбкой заставить других сделать то же.       Но Уилбур не был хорошим человеком.       Никогда не был.       Но Томас никогда не признает этого. Ни в коей мере.       Даже когда он знает о том, что его близкий человек оказался полнейшей тварью, что этот человек использовал как его, Тома, так и его собственную семью ради достижения невозможных целей, что и близко с ним не стояли, ему всё равно было жаль его. На каком-то братском уровне, который никогда не объяснишь словами.       Возможно, если он увидит Уилбура в Потустороннем Мире, когда умрёт, он убьёт его снова. Томас точно не знает.       — С ним, с Томми, с Туббо, нахуй Эрета, — пальцы сильнее давят на клавиши. — Большой и невзорванный Л’Манбург.       Мой Л’Манбург. Уилбур пел это с таким чувством, полушёпотом, что даже Том в столь маленьком возрасте мог прочувствовать всё это: жалость к собственным людям, к своей обречённой стране, к своей власти.       Его брат был властным человеком, он всегда это знал.       Где же Туббо? Он сам толком не знает. Лишь то, что он вышел замуж за какого-то богатого мужчину, хоть Том и пытался отговорить его. Тоби тогда было всего 15, а он уже под венец собрался!       Каждое обещание, пустое и неприятное, о том, что Томас всего через декаду с фьорами будет его вице-президентом, или как он там заумно называл это; о том, что он покажет ему Мэнтэ от корки до корки; что нынешний Частный Сектор будет очень ценен Наверху.       Но государство Эрбоин переименовалось в уровень Эрбэ. Главное Управление стало Частным Сектором. Семь стран превратились в диктатуру Иль Мондо.       Припев закончился, вновь поднимается куплет.       Уилбур не закончил гимн. Это его единственная незаконченная симфония.       Остались лишь ранние записи, перечёркнутые вдоль и поперёк несколько раз. Размашистый почерк, постоянные поправки, и то, что Томас так и не мог расшифровать. Пока всё не сошлось.       Когда он пытался восстановить записи, едва достигнув двенадцати лет от роду, он увидел в углу листка, который сохранился после взрывов две цифры. Шестнадцать и одиннадцать. Ребяческий мозг не придумал этому объяснения, и Томас тогда вновь погрузился в записи его старшего брата, на тот момент мёртвого уже шесть лет.       Благодаря помощи его учителя музыки, Ники, что была так добра с ним всё это время, они дополнили второй куплет и научились его исполнять. С тех пор появилась традиция играть гимн каждое второе воскресенье месяца, примерно в полночь, когда суббота сменяется тем самым днём. И ему этого было достаточно.       — Мы построили дом, видели тьмы конец, и из праха взошёл мой славный Л’Манбург, — он помнит эти слова. Как он и Ники пытались разобрать закорючки его брата, как она заметно бледнела, когда перечитывала строки раз за разом. — Мой Л’Манбург…       Когда Томасу исполнилось четырнадцать, он решил попробовать снова. В течение двух последующих лет он придумывал финальный куплет, такой, какой бы написал его брат. Он хотел продолжить его дело, оставить память о нём, зная, что он мог быть хорошим человеком. Не тем, каким его считали.       Том и Её Благородие долго говорили о значении цифр.       Числу шестнадцати свойственна честность, гуманность, ответственность, эрудиция, научный склад ума, проницательность и человек, как правило, хорошо образован. Но есть и депрессивность, мнительность, замкнутость, цинизм и склонность к разного рода зависимостям, не хочет и не умеет контролировать свою импульсивность.       Человек числа одиннадцать имеет возможности добиваться значительных успехов на поприще дипломатии, политики, религии, преподавания и психологии, но имеют очень тонкую грань между самосовершенствованием и разрушением. Если честолюбивые амбиции возьмут верх над нравственными идеалами, это может быть чревато самыми худшими последствиями.       И всё это в точности подходило ему.       Но как он не спрашивал Матушку о Уилбуре (она ни разу не произнесла его имени вслух), она так и не ответила на большие детали, кроме того, что он был прав.       Прав в чём?       — С кровавыми руками и дрожащими телами, — третий куплет был другим, не таким. Он не был совершенным. Был незавершённой симфонией Уилбура, что так и не будет разгадана. — Наши люди восстали, как феникс.       Когда Томасу исполнилось шестнадцать, он всё понял.       Матушке стоило почаще закрывать тёмный отдел библиотеки их дома. Шестнадцатое ноября. В книгах, как День смерти Уилбура. Он знал. Он, сука, планировал это. Как последняя тварь на земле.       Томас перестал упоминать его имя, как и остальные члены семьи. Табу наконец устоялось. Он отпустил эту ничтожную традицию на полгода, после чего снова начал играть. Томас не мог забыть своего брата. Без него было слишком тихо.       Ему почти семнадцать.       — В слезах и поте мы вооружили наши ряды, мы заложили основы в нашей земли, — последняя часть. — И все губы отныне и навсегда будут петь.       Голоса Потустороннего Мира шепчут с ним эту песню, давным-давно заучив каждое слово. Они помнят. И это самое главное.       — Мы поём о Л’Манбурге, — Томасу кажется, что иногда он может его слышать. Среди сотен, тысяч голосов, что присоединялись к почитанию.       Играют последние аккорды, Голоса затихают, оставаясь на том же уровне громкости, что и всегда. Последняя клавиша отдаётся протяжным томным звуком, который отражается в окнах зала. Томас открывает глаза, но не видит света.       Странно, ему казалось, что он зажёг свечу перед тем, как сесть играть. Хрен с ним. Он вздыхает, в последний раз кидая взгляд на ноты, что он по привычке выставляет на крышке рояля, хотя и так знает все ноты.       — Ты слегка сфальшивил на втором куплете, — говорит кто-то знакомый. — И там не «славный», а великий, но в принципе тоже подходит.       Томас тут же поворачивается назад и цепенеет.       Уилбур. Уилбур, блять, Сут. стоял прямо перед ним. То же лицо, что он мог видеть в обрывках своих детских воспоминаний, те же круглые очки, что, по мнению Томаса, совершенно ему не были к лицу. Но он был старше.       Сгорбившийся, с сединой в волосах, что уже белой прядью выглядывала из-под побитой жизнью шапки. С синяками под глазами, редкими морщинами на лбу. Будто прошла не одна декада, а все две.       — Т… — слова не успевают сформироваться в горле. — Я…       — Я понимаю, что ты меня не ждал, вообще не ждал, я же, по сути, умер. Но я поражён, что ты до сих пор меня не забыл, Томми.       — Не называй меня так, — наконец выжал из себя Томас. Как он должен был реагировать? — Какого хуя, Уилбур?!       — Что?       — Откуда… Что за нахер? Почему ты здесь? Ты… Я тебя уже давно похоронил, ты, ублюдок! — Томас резко поднялся со своего места, приближаясь к своему… Брату? — Если ты, блять, Доппио, то это нихуя не смешно!       — Тише, тише, уже после полуночи, ты же не хочешь разбудить Кристен, — спокойно проговорил Уилл, мягко улыбаясь. — У неё и так много дел в последнее время, я видел.       Томас не мог даже подумать о том, что его брат жив. Тот, кто сошёл с ума, взорвал собственную нацию, которой в ноги кланялся все эти годы, теперь просто так появляется в родном доме?! Нет, у него точно развивается шизофрения. Нет, нет, нет.       — Видел? Видел?! Ты… — слова снова засели в горле, когда Сут положил свою руку на плечо брата. Нет, глаза Уилбура не были похожи на те, что помнил Томас. Они посерели, затуманились и не казались живыми. Его рука была очень холодной.       — Видишь, я осязаем. Жив? Не совсем. Мертв? Ну… — он хмыкнул. — Больше похоже на это. И ты осязаем. Ты не спишь. Я думал, что ты радоваться будешь, что я хоть есть.       — Радоваться? Ещё спрашиваешь, ты… — он не мог произнести его имя. Ему нельзя. — Что тебе нужно.       — Ничего, просто… Мимо проходил.       — Знаю я твоё «мимо проходил», — Томас наконец отошёл назад, избавляясь от груза на плече. Стало не легче. — Прошу, уйди.       — Нет, — Сут улыбнулся. — Как дела? Уже общался с Джорджем?       Томас дёрнулся от напряжения, мотнув головой.       — Я не собираюсь ничего рассказывать, пока ты не объяснишься.       Уилбур хмыкнул. И промолчал. Нет, не просто промолчал, а мысленно спиливал голову своего брата глазами. Томасу это было неприятно наблюдать, особенно когда голоса, вероятнее всего, подбадривали Сута сделать это.       — Что тебе нужно объяснить? Я здесь всё равно не слишком долго буду находиться, не факт, что ты меня ещё раз когда-нибудь увидишь. Так зачем мне объясняться, если это никак не пригодится ни тебе, ни нашей семье? И…       — Мы не семья, — оборвал его Том резкой фразой. — Уже давно. Ты должен был знать.       — Ох, Томми, я многого не знаю. Я не всесильный, — Сут снова улыбнулся, тепло и холодно одновременно. — Я лишь приметил то, что ты единственный, кто удосужился что-то сделать после моей смерти. Духи ведь существуют, не так ли? Можно сказать, что я просто одна из тварюг Потусторонки, кто знает.       — Так ты всё же…       — Я просто предположил, — тут же вскинул руки он, посмеиваясь. — Просто так сложилось, что подходящего сосуда я ни так, ни сяк не находил. Это не я, это не Уилбур, к которому ты привык. Это не моё тело, но мой разум. По сути, ты сейчас видишь… Меня, но и не меня, я даже не знаю, как это объяснить. Но я могу подумать ещё, если ты не собираешься меня так скоро выгонять.       Томас молчал. В шоке, в недопонимании, в рассеянности. Что происходит?       — Супер. Я всё ещё мёртв, Томми. И всегда буду. Для всех. Пока что. Ты третий, кто не подумал, что это просто шизофрения, — он скрестил руки на груди. — Хотя, возможно я и есть шизофрения.       — У меня есть один единственный вопрос, после которого я бы очень хотел перерезать тебе глотку, — прорычал Том, а Сут лишь шире ухмыльнулся. — Ты это планировал?       — …возможно, — спустя недолгое молчание сказал он. Уилбур подмигнул.       — Томас? — дверь внезапно распахнулась.       Он тут же дёрнулся от громкого стука и повернул голову в сторону. Там стоял Квакити, вероятно после очередной кровавой пытки, ведь его рабочий фартук был забрызган красной субстанцией. Либо он опять на кухне хозяйничал, кто ж его знает. Том повернул голову обратно, туда, где стоял Уилбур. Его там не было.       — Всё в порядке? Ты кричал, я аж из кухни слышал.       — Да, я… Всё нормально. Привиделось. Голоса паясничают.       Квакити поднял бровь. Он опёрся локтем на дверную раму, норовя оставить на ней кровавые следы. Да, это точно кровь, ей прямо-таки пахнет. Нет, воняет.       — Ты очень бледен.       — Просто испугался.       — Чего?       — Да так, придремал, и… Видел его.       Лицо человека в дверном проёме помрачнело, и он кивнул. Квакити кинул последнее «завтра у тебя занятия, иди спать» и ушёл, оставив дверь открытой. Запах крови остался висеть где-то неподалёку. От этого тошнило.       Никогда, думал он, больше никогда я не буду играть эту чёртову мелодию. Том лгал сам себе.       Парень оглянул зал ещё раз, надеясь, что ему не привиделось. Нет, он не хотел, чтобы это всё было лишь… Воспоминанием. Очередным горьким намёком, что он сошёл с ума. Он взял подсвечник с потухшим фитилём и прошёл обратно к двери, закрывая её. Он не хочет туда возвращаться. По крайней мере пока.       Уилбур не хороший человек.       Но и Том не святой.

***

      Сегодня двадцатое мая. Такая познь, а всё ещё холодно       Холод мрамора всегда был приятен искалеченным временем ногам.       Возможно, что это и не мрамор вовсе. Все чувствительные ощущения почти атрофировались у данного тела, и время тяжело тикало вперёд. Скоро будет очередная церемония, которая поможет прожить ему ещё пару лет, если всё пройдёт гладко.       Длинный белый плащ, подметающий гладкий пол коридора, сливался с данным местом. Было слишком светло, хотя за окнами стояла непроглядная тьма ночи. Оно повернуло голову к богато украшенным стёклам, стараясь успокоить свой старческий взгляд, метавшийся туда-обратно из-за непереносимости света.       Как ему не утверждал его главный врач, ему не нравились тёмные одежды. Не нравились тёмные тона стен, не нравился шершавый каменный или дощатый пол. Это ему не соответствовало. Казалось бы, что это священное место является чёрной дырой на Рипозо, что скоро поглотит всех.       В какой-то степени, это так и было.       Главврача скоро нужно будет убить. Иначе он что-то заподозрит.       Оно делает себе эту пометку где-то в голове, пытаясь уместить это в сотнях тысяч других планов на данную декаду. Сходить с престола не хотелось. Конечно, его сын будет хорошим, нет, даже отличным правителем, в этом сомнения нет. Но он не понимает самого главного правила, что установило ему оно.       Эволюция требует жертв. Не важно, каковы жертвы. Это твоё дело.       Нужен был наследник только для того, чтобы оно жило дальше. Родная кровь имеет большую связь с разумом, и это как раз таки то, что нужно было Меченаттэ. Странное имя. Сколько было лет этому безмозглому червяку, чтобы придумать себе такое имя? Кажется, около ста пятидесяти. Даже Икс выбрал себе более оригинальное прозвище.       Мысль об этом бездарном существе тут же всплыла в голове, заставляя её болеть. Нужно скорее сказать Ему, чтобы он не выходил из комнаты. ОН. Такое прозвище придумал наследник, что никогда не получит престола. Как неоригинально.       Из-под плаща вытягиваются костлявые пальцы, что давно норовят сломаться с одного вздоха ветра, и они мягко ложатся на дверь. За ней что-то шуршит, и через секунду дверь открывается. Максимально аккуратно и бережно, чтобы не повредить хрупкое тело существа.       — Ваше Превосходительство, — ОН кланяется. Меченаттэ очень хочется скривиться, но нужно держать лицо.       — Добрый вечер, дорогой, — голос больше походит на звук битого стекла, которое пытаются сломать ещё больше. Голос ОН тоже не был красив, будто звук испестрили шрамами. Гены. — Прости за столь поздний визит, у меня было очень много дел.       ОН кивнул. Оно знает, что тот ничего не понял и не принимает того, что оно ему говорит.       — Что-то случилось?       — Нет-нет, просто пришёл тебя проинформировать. Да спросить, как у тебя с книгой, что я тебе дал.       — Книгу я прочитал три раза, как Вы и просили, — он врёт. Меченаттэ достаточно стар, чтобы понять это.       — Практика?       — Восемь часов и сорок три минуты. Руки парализовались только два раза.       Плохо. Просто ужасно.       — Хорошо, ты старался, — сухо ответило оно. — Так вот, мой визит. Сегодня состоится сто шестьдесят восьмая Церемония Возвышения. Ты знаешь, что тебе нужно делать.       — Запереть дверь и не выходить. На звонки не отвечать, ничего не трогать и не практиковать. Молчать.       — Отлично, — Меченаттэ выдавил из себя подобие улыбки. — Жду тебя завтра в Главном Зале в шесть часов утра. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Ваше Превосходительство, — ОН снова склонил голову, после чего с лёгким стуком закрыл дверь.       Оно осталось в пустом коридоре. Тихом, ничем не колышимым. Ужасно. Иногда хотелось, чтобы Потусторонний Мир себе глотку драл, но чтобы хоть частично были слышны страданья бездны.       Очень хотелось услышать крики Дрима. До безумия, они так громко кричат. В особенности, Клэй, будь он неладен. Знал ведь, что нарвался. Икс не лучше, прибирается за тем идиотом, да в тряпку молчит. Надо ему вторые крылья оторвать, если время будет.       Оно хмыкнуло, снова шагая по коридору. Как Меченаттэ не просил ОН украсить это скудное место, как ему нравится, тот не поддавался. Возможно, он знает. Оно догадывается, что наследник вовсе не наследник, да и его время скоро закончится.       Сегодняшняя церемония норовила продлить существование в Реалии ещё на пару месяцев, возможно, год. Но это был максимум, честно. Заключенные не имели той голубой крови, что нужна была существу для более долгого проживания. Да и кто бы согласился присягать бывшему преступнику, если не знает, что на самом деле там скрывается оно?       Всё должно быть идеально. Как обычно. Чёрствая душа должна черстветь дальше. Пути назад нет и не будет. Эволюция требует жертв.       У Меченаттэ плохое предчувствие.              «Сегодня двадцатое мая хххх года.       Меня напрягает тошнит от Его деятельности. Я не могу выдержать с ним более десяти минут в одной комнате.       Сегодня будет очередная церемония возвышения. В этот раз я собираюсь выйти попробовать получить новое предсказание. Пока что, вся информация, что у меня есть, не имеет значения. Все силуэты размыты, и самих имён я не знаю. Но Его цель — Льюче. Что-то на Льюче.       Мне предстоит это узнать. Я буду тише.»       Корпс опускает перо в банку чернил. Очень хочется сломать его, кинуть в стену, испестрить эти поганые стены в чёрные, как смоль, чернила и кричать. Кричать. Кричать. Не хочется слышать свой голос, что так напоминает Его.       Хочется рвать себе глотку, но слышать настоящего себя, не спрятанного за пеленой страха и ненависти. Что будет дальше? Что эта тварь захочет с ним сделать?       Он ударяет по столу один раз, второй. На третий раз бутылочка переворачивается, расплёскивая своё содержимое. Не слишком много, эту колбу он использовал уже долго. Руки дрожат. Корпсу это приятно. Осознавать, что он жив. Что каждое действие имеет последствия. Что Ему тоже предстоит это ощутить.       Чернила холодят пальцы. Лёгкая боль отдаётся по всей ладони, позволяя ему почувствовать себя нормальным. Обычным человеком. Руки немеют примерно до локтя, после чего медленно, но уверенно перестают восприниматься организмом. Корпсу хочется почувствовать это снова. Желательно избивая не стол, а Его лицо.       Представление крови на руках вызывает некую зависть. Зависть к вымышленному себе, что может голыми руками сломать череп своего покровителя и заставить его поплатиться. Корпс знает, что его время скоро придёт к концу. Что-то в Его поведении выдаёт Его намерения.       Через некоторое время, когда руки едва приходят в себя, он снова берёт перо в руки, дописывая оставшимися чернилами последние предложения.       «Возможно, это слишком частые церемонии.       За свои двадцать один год, девять месяцев и двенадцать дней я не проходил ни одну. Оно говорило, что это сделано только для него. Я не верю.»       Перо было пущено в полёт. Недолгий, но разрушительный.       Пальцы зарываются в чёрные волосы, слегка дёрнув их. Корпс тяжело вздыхает. Ему попадёт за этот беспорядок.       Главные Часы, примостившиеся на самой вершине строения, загремели. Первый звонок, второй, третий… На десятом бой остановился. Церемония начинается, и это значит, что Корпс обязан сидеть тише воды, ниже травы. Но кому он обязан отчитываться?       Он уже давным-давно удостоверился, что даже если он что-нибудь взорвёт, то никто на это внимания не обратит, максимум ему с утра прилетит и его могут заставить сделать что-то непоборимое.       Шепнув скромное словечко из книги для профессиональной некромантии, он смотрит, как листок сначала вспыхнул, после чего с тонким свистом полностью сгорел, оставляя после себя ничего, кроме пыли и неприятного горелого запаха.       Эта горсть пыли через пару секунд исчезает, перемещаясь в особый отсек, где Корпс хранил все свои записи — обычная книжка, которая открывала свои двери одним словом. Очень сложное колдовство, на настройку которого у него ушло слишком много времени. Но зато — пригодилось, уже который год без сучка без задоринки работает.       Он аккуратно встаёт, позабыв о чернилах на своих руках, и подходит к двери. Ему ничего не нужно, кроме листка бумаги и чьего-то пера, что он сможет найти в Главной Библиотеке. Поэтому, прислонив пальцы к холодному материалу, Корпс делает последний судорожный вздох.       Дверь исчезает, и в глаза бьёт отвратительная белизна коридора. Это не было приятно, но изменять здесь что либо не имело смысла. Да, Корпс бы с удовольствием хоть шторы здесь повесил, чтобы так не била это белоснежность, но отказался от этой идеи после одного долгого разговора о важности открытых окон.       Идиотизм.       Он сокрушённо вздыхает.       Здесь все ходят тихо. Недостаточно тихо, чтобы быть незамеченным, но достаточно, чтобы хоть слегка скрыть своё передвижение. У него получалось это слегка лучше большинства прислуги, ведь постоянные вылазки с ранних лет во время церемоний не могли удовлетворить любопытство полностью.       Коридор за коридором, лестничный пролёт за пролётом, каждый крохотный шумок или дуновение ветра. Всё это давило его неким напряжением, которое было не столь хорошо, но привычно. Ночью здесь гораздо спокойнее. Ну, как ночью, сейчас всего десять с фьорами.       В последнем коридоре становится гораздо спокойнее. Теперь белизна места ощущается приятнее, воздух становится чище, как и душа человека, что приближается к самому священному месту замка.       Главная Библиотека позволяла заглянуть куда угодно, книги в ней никогда не заканчивались, а людей там совсем не было большую часть времени за исключением редких деловых встреч или уборщиков. Библиотекаря тут, как такового, не было. И наверняка не будет, ведь в этой всепоглощающей тишине можно легко сойти с ума.       Поэтому сегодня ночью вся библиотека была в его распоряжении. Редко удавалось выловить такой момент, поэтому как только испачканные руки касаются дверей, он идёт вперёд. Корпс проходит один стеллаж, второй, третий… За шестнадцатым стоит маленький стол, который ему тоже пригодится.       За двадцатым лежат стопочкой на полу более важные книги, для практики. За тридцатым наконец показывается хрупкая проведческая конструкция. Старая, ещё тех времён, когда Оно не правило.       Корпс подходит к гадальческому столу и нависает над ним, смотря на своё бледное отражение. Глаза пусто глядели на полупрозрачное блюдо. Он закрывает глаза и глубоко вздыхает, настраивая энергитическое поле. Процесс кропотливый, но ему терпенья хоть отбавляй в этом деле.       Шёпот древних языков обволакивает мелкий кусок пространства, что будет служить светилом будущего. Из глубин поднимаются Посторонние Голоса, ветвясь вокруг человека и прибора.       Внизу гораздо лучше проходили бы такие церемонии, ведь Потусторонний Мир гораздо ближе, но приходится довольствовать тем, что есть.       Ладони нависают над медленно появляющимся куполом, что скоро отсоединится от своей опоры и предстанет в виде парящего шара. Потусторонний Шёпот всё больше давит на уши, заставляя Корпса отдаться ритуалу.       Наконец, действо достигает своего пика, и напряжение берёт своё. Он закрывает глаза, чувствуя треск под своими пальцами — это материализованный купол меняет форму. Голоса орут в уши, и звучит мелкий хлопок. Наконец, шар предсказаний был готов, и он начинает менять обстановку вокруг Корпса.              В нос бьёт запах пыли, слышится гул Бездны несколькими уровнями ниже.       Начинают материализоваться люди: слышны крики торговцев, ропот спешищих на работу простых людей, плач младенцев. Приходит слабый шелест листьев на деревьях, что росли на глубине. Кажется, это Эрбэ. Это должно быть Эрбэ.       Наконец, можно смотреть.       Нет, это не Эрбэ. Это Верхний Льюче, как и в прошлый раз. Что-то с ним не так, очень не так.       Корпс, держа в руках парящий шар-проводник, идёт сквозь толпу. Они не видят его, не слышат, не чувствуют. Будто бы он призрак. Какая-нибудь потусторонняя тварь, которая забежала в трущобы жалкого места.       Проходить сквозь людей не слишком приятно, но другого выхода нет. Людей всё больше, и они идут в противоположную сторону. Он идёт против этого непобедимого потока, не волнуясь, что кто-то может на это что-либо сказать.       Он идёт дальше.       Людей не убавляется, и становится откровенно некомфортно. Воздух будто бы тяжелеет.       Наконец, он видит знакомый дом и сразу же идёт туда, намереваясь снова увидеть тот самый силуэт.       Но Корпс видит какого-то другого человека. Высокого, бледного, напуганного, как и он сам. Парень что-то строчит в маленькой книжке, согнувшись. Он похож на вопросительный знак. Внезапно, он обрачивается и замирает, смотря прямо в глаза прибывшему. Какого…       — Ох! Простите за мою нерасторопность, — тут же встрепетнулся человечек.       — Ты… Видишь меня? — недоверчиво спрашивает Корпс.       — Все Вас видят. Мы же это… Видения. Мы сейчас в Потустороннем Мире, тут всё возможно.       — Но…       — Я не знаю, что Вам наговорили, но здесь все на виду. Мы все нереальны, — улыбнулся он. — Простите, я не представился, я Ранбу.       Парень протягивает свою костлявую руку. Корпс недоверчиво пожимает её.       — Корпс.       — Ох, бедняга, — шепчет он. — Кто ж мог своего отпрыска трупом назвать…       — Трупом?       — Ну… Да. Это старинные языки, я о них только здесь узнал. Очень интересное чтиво, позволяет скоротать время.       Корпс не доверяет ему. Нет, ни в какой мере. Ему хочется увидеть то, что видел год назад, во время той же Церемонии Возвышения.       — Я, кажется, знаю, почему ты здесь. Только что увидел шар Предвидения. Хорошая работа, кстати, за всё время, пока я работал здесь, такой тонкой работы не видел, даже руку могу Вам пожать.       — Ты не знаешь, как попасть в прошлые видения?       Ранбу принял задумчивый вид. После чего встрепетнулся и встал из-за стола, тут же подбежав к одной из книжных полок. Он водит длинными пальцами по корешкам книг, прежде чем достаёт одну из самых толстых.       — Вот это, — он показывает на предмет. — Ваша история перемещений сюда. На Льюче мало кто косится, поэтому такой контраст. Вами это место, видимо, очень полюбилось.       Ранбу раскрывает книгу на последней странице, где отчётливо написана дата «20.02.хххх»       — Ох, так Вы к Джорджу наведывались. Сочувствую Вам…       — Погоди-погоди… Что? — перебивает его Корпс.       — Он умрёт скоро, а Вы... — просто сказал Ранбу, будто бы они говорят о сраной погоде. — А Вам я ничего больше говорить не буду. В будущее вмешиваться нельзя. Всё должно идти своим чередом.       — Нет, стой, мне нужно… — хрупкое тело в его руках покачнулось, когда он пошёл вперёд.       — Ц-ц-ц, аккуратнее, если шар разобьёте, то в Потусторонке потеряетесь! — слегка прикрикнул на него человек.       — Где он? Где он будет дальше? Я обязан…       — Это его судьба. Да и мы все скоро погибнем от Его руки.       Корпс закрывает глаза, мир переливается в многообразии звуков. Ему хочется назад, но ему нужно удержать контакт, узнать больше, ему нужно…       — Держите себя в руках, Вы теряетесь в пространстве. Держитесь, Вам ещё рано погибать.       Что-то внутри него треснуло. Возможно это было его чёрствое сердце. Такое чёрствое, как и у человека, что превратил его жизнь в сплошной ад, прикрытый белыми стенами.       Слишком громко.              Корпс выпадает из видения.       Нет.       Нет-нет-нет, ему нужно обратно, ему хочется…       Он кидается к самому ближнему столику и наспех берёт в руку перо. Пишет он размашисто, непонятно, просто чтобы не забыть.       «ОН ТЫ ВЫ В ОПАСНОСТИ.       НЕ ЖДИ И БЕГИ. ОН СТО ПРОЦЕНТОВ СТЁР ТЕБЕ ПАМЯТЬ.       ЕГО СЛЕДУЮЩАЯ ЦЕЛЬ — ТЫ САМ»       Бумажка тут же вспыхивает. Успел.       Корпс слышит грохот за пределами залы. Ему страшно, до невозможного страшно. Он всё понял. Он понял, для чего он Ему нужен. Корпс знает, для чего его хотят использовать. Ему ничего не остаётся, кроме как бежать. Следующим может быть он сам.       Он слышит, как распахиваются двери Главной Библиотеки и молится. Он не хочет умирать.       Защищаться от чего-то уже не имеет смысла. Ему точно влетит, он везде узнает эти шаги. Церемония либо закончилась раньше времени, либо сорвалась. Второй вариант здесь более уместен, ведь на пророчество тратится много внешней энергии.       — Vai avanti, — шепчет кто-то, и раздаётся какой-то треск.       Корпс едва успевает обернуться, как видит, что один из стеллажей с треском покачнулся прямо на него. Он выставляет дрожащие руки вперёд.       — Scudo, — шепчет он сквозь зубы и готовится отстроить стену, чтобы сохранить и стеллаж, и книги.       Но как только барьер прокатывается над ним, он тут же ломается вдребезги. Не успевает он и подумать о том, что лучше было бы бежать, как конструкция рухнула на него.       — Идиот, ты полнейший идиот!       Он падает на пол с громким звуком, ощущая, как его рёбра чуть ли не трещат от неожиданного столкновения. Руки окончательно онемели и не слушались, а ноги были придавлены упавшим стеллажом.       Корпс слышит чьи-то шаги, ругательства, но в глазах рябит. Поле зрения покрывается чёрными пятнами, а на языке появился металлический привкус. Это не внутреннее кровотечение, слава богу.       Его кто-то пнул. Даже знать не хочется, кто именно, хочется лишь снова увидеть то предсказание, удостовериться в том, что это правда и запись не была отправлена в Книгу зря. Он обязан отправить письмо. Джордж должен знать. Нужно срочно предупредить Икса. Нужен Уилбур.       Последнее, что успевает увидеть Корпс — то, как устройство предсказаний падает на пол, рассыпаясь дождём из осколков прямо на него.