Единственная жизнь

Кроме меня помогать вешать рамы и прочее подай/принеси вызывается ещё один парень, кажется, со скульптуры. Тоже, очевидно, понимающий, что для успешной защиты диплома нужно пользоваться всеми предложениями вселенной и Николаича. А очевидно это, потому что за четыре года я видел его всего пару раз, хотя со скульпторами у нас много совмещённых дисциплин. Кажется, его зовут Дима. Отмечаю, что за сегодняшний день я суммарно общался с ним больше, чем за все года обучения. Все подготовительные работы по выставке мы успеваем сделать досрочно и последние полчаса проводим в маленькой комнате методфонда Союза Художников, подальше от педагогического состава. Вся комната забита тысячами холстов на подрамниках, коробками и прочим барахлом от искусства. Когда мы закончили с развеской, я расположился в глубоком бордовом кресле справа от единственного небольшого окна в этом помещении с грузом мыслей о тебе. Чем меньше времени оставалось до девяти вечера, тем сильнее я нервничал. Прямо-таки пропорциональная зависимость. — До конца останешься? — Дима разлегся на маленьком угловом диване, с другой стороны от окна и машинально прокручивает ленту новостей, — или поедим и домой? — Да я друга позвал, не знаю, когда он придёт. Могу ли я назвать тебя другом? Как мне вообще тебя назвать? Какого черта я тебя пригласил? Это что, паника? А если ты не придёшь? А если придёшь? — Тебе норм? — Дима отрывает взгляд от новостной ленты. — Ты че такой заторможенный? — Да устал, наверное, — вру, чтоб не объяснять истинные причины. Да и как их тут объяснишь. — Диплом не идет. — Ой забей, ещё куча времени, — отвечает легкомысленно, — я даже не начинал. О том, что уже семь часов и выставка официально открылась, я понимаю по громким голосам в коридоре. — О, пора. Пока там все не сожрали и не выпили без нас! — Дима отрывается от телефона и резко вскакивает с дивана. Я тоже встаю и нехотя иду за ним из нашего убежища. Осталось продержаться ещё пару часов. Когда мы выходим в главный зал, мероприятие уже набирает обороты. Кроме того, здесь царит вечный спутник российского художника — алкоголь. Дима без зазрения совести сразу сворачивает к столам с закусками, и я, со своим кофе на завтрак, решаю от него не отставать. Через несколько минут молодые педагоги с хлопками открывают шампанское, а Николаич предлагает студенткам вузов водочки. Потом, конечно, наигранно расстраивается, когда они отказываются. — Водочки, молодые люди? — Николаич, не дождавшись ответа, протягивает нам с Димой пластиковые стаканчики с прозрачным алкоголем. Я, наверное, никогда не пойму традицию пить водку. Хотя пить — это ещё полбеды. Вот пить и говорить, что она «вкусненькая» — это самое удивительное для меня в культуре потребления крепкого алкоголя. Она может быть какой угодно, но не «вкусненькой». Пить я не планировал, тем более крепкое, но предвкушение встречи меня знатно нервирует, и я без колебаний замахиваю протянутую педагогом стопку. — Александр, вы последний год меня несказанно радуете. И не пропускаете, и все работы в срок выполняете, и во внеклассной работе помогаете. Очень, очень хорошо! — Николаич хлопает меня по плечу и удаляется обратно к столу с закусками и алкоголем. Чтобы повторить, тут к бабке не ходи. Ну хоть с выставкой не зря суетился. Теперь главное, чтобы ты пришел. Или лучше, чтоб не приходил? Ты опаздываешь на полчаса, на час, на два. Я испытываю облегчение и сожаление одновременно. Но больше сожаление, и осознание этого тоже о многом мне говорит. Меня немного удивляет, что моя тревожность не разыгралась с тобой в полную силу. Иногда я так не хочу что-то делать, что думаю, что было бы неплохо, если б сейчас произошёл какой-нибудь апокалипсис, и мне не надо было бы, например, сдавать анатомию. В общем — «чем хуже, тем лучше». Может, тебя задержали в отделении? Или ты решил не приходить? Потому что ну с какой стати тебе приходить? Почему я вообще предположил, что ты можешь испытывать ко мне встречный интерес и за этими прикосновениями и полуулыбками скрывается что-то большее? Сразу после импульсивно выпитой первой стопки я решаю сбавить обороты и перейти на шампанское. А когда понимаю, что ты не придёшь, вообще перестаю пить. Можно было бы уйти домой сразу, вместе со всеми уже нарядными студентами, но я почему-то остаюсь. С робкой надеждой, что ты придёшь. Сейчас в Союзе осталось совсем мало людей, в основном преподаватели, весело празднующие в первом зале. Вообще вся эта вечеринка — не про молодых художников, а про их педагогов. На меня уже вообще никто не обращает внимания — все знатно набрались. Пора уходить. Из вещей у меня с собой только рюкзак и лёгкая толстовка. Подхватываю их возле стола с алкоголем и взглядом упираюсь в полную бутылку шампанского и оставленные кем-то сигареты. Наливаю немного пенящегося напитка в пластиковый стаканчик и решаю прихватить ещё и открытую пачку. Редко курю, но сегодня очень хочется. Настало время отпустить мои несбывшиеся надежды. Спускаюсь по высокой лестнице на улицу. Сейчас все ещё тепло, особенно для пол-одиннадцатого вечера. Погода для конца мая просто отличная. Отхожу немного от входа и подкуриваю. В одной руке сигарета и шампанское, в другой телефон. Прислоняюсь спиной к каменной стене, но из-за рюкзака почти не чувствую ее холода. Зато чувствую пустоту внутри. Если бы я не напридумывал себе столько, сейчас было бы не так больно и обидно. От этого одиночества ком в горле. Идти домой пешком не хочется ровно так же, как и вызывать такси. Я просто хочу сейчас оказаться в своей комнате, под одеялом. И остаться там на несколько лет, а лучше навсегда. Не в состоянии сделать выбор, я, как и все нормальные люди, бесцельно скроллю новости и изредка затягиваюсь. Находясь в этой прострации, я не услышал звука шагов. Не увидел и приближающуюся фигуру. Из этого состояния меня выводит только твоё бархатистое «привет», сказанное на выдохе. Поднимаю голову, пытаясь сориентироваться. Убираю телефон в джинсы и инстинктивно делаю глоток из пластикового стаканчика. — Задержался, извини, — как ни в чем не бывало берёшь у меня из рук красный мальборо, касаясь моих пальцев, и затягиваешься. — Забыл, что сегодня ещё собрание в академии. Ты все-таки пришёл. Теперь я вообще не знаю, как себя вести. Я же только что прощался с мыслями о тебе. Сейчас на тебе вместо белого халата — чёрный незастёгнутый пиджак. Верхние пуговицы на рубашке тоже расстегнуты, и я вижу яремную ямку и кусочек ключицы. Понимаю, что я уже довольно давно смотрю тебе на шею, и, скорее всего, это выглядит крипово. Но, кажется, ты абсолютно не против. — Покажешь, что там за выставка? — докуриваешь мою сигарету и отправляешь окурок в урну рядом. — Да, но там уже все кривые, давай не будем к ним подходить, пропустим первый зал? — беру себя в руки и отвожу взгляд от твоей шеи. — Давай, я не к ним пришёл. Ты что, флиртуешь со мной? Первым поднимаюсь наверх, не обращая внимания на зал с весёлой компанией преподов. Наливаю нам два полных стакана шампанского и протягиваю тебе один. — За молодых художников? — ты улыбаешься, забирая у меня стаканчик, и предлагаешь тост. — Да, давай за них. Играю в искусствоведа, показывая тебе все залы, кроме первого, и рассказываю о работах. Это занимает совсем мало времени, минут двадцать. — Откуда ты все это знаешь? — удивлённо смотришь на меня, когда мы проходим все залы и поворачиваем обратно. — Я печатал аннотации, ничего такого. Ты мне улыбаешься и киваешь на руку: — Не болит? Можно взглянуть? Протягиваю руку и на сей раз даже не вздрагиваю от прикосновения, похоже, тебе правда нравится ко мне прикасаться. Эта мысль заставляет меня дышать чаще. — Нет, все хорошо, — так не хочу, чтоб ты выпускал мою руку из своей. Но ты киваешь и уходишь к выходу на улицу первым, а я мнусь возле стола с закусками и алкоголем и в последний момент все же убираю в рюкзак запечатанную бутылку шампанского. Надеюсь, никто не заметил. — Ну что, как студенты и пациенты? — алкоголь во мне помогает мне первым начать разговор, но ты смотришь на меня непонимающе. — Не достают больше? — Не больше обычного, я уже давно в медицине, так что глазоньки-то видели, кого иду учить и лечить. Мы снова стоим около входа в Союз. И я предлагаю первое, что приходит мне в голову: — Прогуляемся до набережной? Ты с кивком разворачиваешься, и мы идём в сторону реки. — Да, этого не отнять. Жизнь летом кажется лишена внешнего трагизма. — Твоя или вообще? — Вообще. Ну это как сказать, моя жизнь тридцать минут назад была полна внешнего и внутреннего трагизма. Пока идём, расспрашиваю тебя о работе в больнице: — А ты давно работаешь? — Вообще в медицине да, курса со второго, — отвечаешь немного подумав. — Помнишь свой первый рабочий день? — О да, — смеёшься, — у меня алкаш из окна выпрыгнул. — Это вообще не смешно! Почему ты угараешь?! — Это очень смешно, потому что это был первый этаж. А после этого в кабинет забежал главврач, спросил, откуда он выпрыгнул, выпрыгнул следом за ним и побежал искать. Я тоже начинаю смеяться, пытаясь представить эту картину. Так странно видеть, как ты вот так превращаешься из строгого врача в халате в живого человека. Доходим с тобой до набережной и спускаемся к воде. — Давай пройдём ещё немного дальше, — указываю вправо. На улице тихо и темно, мы проходим по облагороженной в этом году набережной и упираемся в небольшой сквер, который ещё не успели отреставрировать по программе реновации. На весь сквер горит пара фонарей, и все здесь заросло колючей высокой травой. Мне нравятся такие места, а сейчас нравится быть здесь с тобой. Я располагаюсь на бортике старого, неработающего фонтана, трава растёт даже внутри него. — Ещё шампанского? — достаю из сумки свою добычу и глупо улыбаюсь. Да что со мной такое? Я как будто в первый раз влюбляюсь. Я влюбляюсь? — Это с выставки? — поднимаешь одну бровь. — Да, у меня есть тяга к авантюрам, — направляю горлышко бутылки в противоположную от тебя сторону и взрываю. Раздается негромкий хлопок, и шампанское, пенясь, выливается из бутылки. Вытягиваю руку подальше от себя, чтоб не замарать одежду. — Только про стаканы не подумал. — Ну что ж, — забираешь у меня бутылку и пьёшь из горла, шампанское сопротивляется и снова пенится. Ты садишься рядом, лицом ко мне, расположив между нами ногу, согнутую в колене. Я бы сидел так всю ночь. Слишком хорошо. — Расскажи что-нибудь о себе? — вдруг спрашиваешь. — Я уже знаю, что ты неуклюжий и хорошо рисуешь. — Это в общем-то и все, — пытаюсь что-то сообразить, но мысли путаются. — Неправда, должны быть ещё какие-то таланты, — протягиваешь мне бутылку. Мысли быстро проносятся в голове. Или сейчас, или я больше не решусь это сделать. Прежде чем я успел бы передумать, придвигаюсь к тебе почти вплотную. Смотрю пристально и немного наклоняю голову. А затем происходит невероятное — ты касаешься пальцами моей нижней губы и проводишь ими по ней. Я боюсь шелохнуться и пытаюсь не забыть, как дышать. Ты придвигаешься ближе и слегка касаешься меня. Приникаешь к моим губам в горячем поцелуе, и я с жадностью отвечаю. В одной руке у меня все ещё шампанское, ставлю его куда-то рядом с собой, сейчас оно интересует меня меньше всего. Неуклюже кладу руку тебе на грудь и сам вздрагиваю от этого ожидаемого, но в тоже время внезапного прикосновения. Твои руки в ответ ложатся чуть ниже моей талии и действуют гораздо увереннее, прижимая меня к себе. Ты спускаешь свою ногу, разделяющую нас, на землю, и я уже касаюсь тебя животом. Схожу с ума от этих твоих касаний и уверенных движений. Я о таком и мечтать не смел, а сейчас это происходит со мной. Открываю глаза, громко и часто дыша. — Наглядно демонстрируешь таланты? — о, мы иронизируем. Вместо ответа я снова целую тебя, почти грубо, поняв, как сильно хочу, чтобы поцелуй не заканчивался. Наверное, ничего не может испортить момент. Но ты медленно отстраняешься и встаёшь. — Я вызову тебе такси, — коротко и уже без улыбки. Наверное, все-таки может.