Единственная жизнь

Казалось бы, в обстановке дедлайна трудно быть лентяем, но мне это удается. Это как когда мне говорят: «у вас есть две недели», я слышу: «у вас есть один день через две недели». Самое сложное — это, конечно, начать. Вот и сейчас, стоя на кухне, откладываю начало работы как могу. Например, завариваю огромный френч-пресс с зелёным чаем, мятой и ещё какой-то травой, которую принёс Макс. В планах сегодня перенести все наброски в чистовой вид и договориться с типографией пустить меня в печать без очереди. Мое отношение к этому имеет налёт скептицизма, ведь я не до конца верю, что успею запрыгнуть в этот последний вагон. Хорошо хоть, что у меня есть приятели в типографии, которые уже не раз меня выручали в последний момент. Когда твои работа и образование неразрывно связаны с графиком работы типографии — ты должен иметь парочку таких вариантов. Кстати о работе. Это мой второй провал. За полторы недели апатии я ни разу не проверил рабочую почту, и если б меня спросили, то я бы не смог ответить определенно, что меня интересовало меньше в тот момент: работа или учёба? А сейчас, если я хочу сохранить хотя бы какие-то рабочие контакты, нужно и им ответить тоже. Буду врать, что был смертельно болен. Надежда ещё есть, ведь по работе мне за это время ни разу не позвонили. Зато я имею все шансы наконец-то стать настоящим духом художником. Который должен быть голодный. Жаль, что все эти умники не упоминают, что голодным художник должен быть время от времени, потому что прилипший к позвоночнику желудок не очень-то способствует творчеству. А ведь в богемной среде действительно существует презрение к деловитости, ведь мы же художники — люди искусства, этакие беспечные самозабвенные творцы. Идея материального нам отвратительна, по-нашему уж лучше красть, чем торговать. День будет долгий. Ещё вчера у меня не было планов на жизнь и желания жить эту жизнь. А сегодня уже список из десятка пунктов, в котором даже непонятно, что более срочное. Для меня стало откровением, как отношение к тебе абсолютно незнакомого человека может изменить твоё настроение и жизненные ориентиры. Ещё месяц назад такие эмоциональные качели казались мне невозможными. Зато я точно узнал, что у меня есть сердце. Смог в полной мере ощутить его болезненное присутствие. Я решил начать с письма в типографию с просьбой освободить мне место в печати через несколько дней. Мне везет, я обладаю некоторыми преимуществами — мне удаётся располагать к себе людей. Вот и сейчас я прошмыгнул на нужную дату без очереди. Оля, моя приятельница из отдела секретарей, игриво подмигнула мне в чате смайликом и, явно флиртуя, послала вдогонку сообщение, что я ей буду должен. С рабочей перепиской возиться долго тоже не приходится, оказывается, горели сроки всего у нескольких проектов. Дело было решено несколькими письмами и телефонными звонками с извинениями и просьбами о предоставлении дополнительного времени. Время предоставили. Вопрос с почтой и литровым френч-прессом был закрыт за несколько часов. Вместе с силами и тягой к жизни ко мне вернулся и аппетит. Доставка, храни ее господь. Решаю, что пора ещё и с Максом поговорить. Я не хотел общаться ни с кем все это время, а Максим тактично не лез. Стучусь к нему в комнату и после громкого «заходи» открываю дверь. Кроме того, что Макс живет в большой комнате, ему ещё и балкон достался. Сейчас очень жарко, и балконная дверь открыта. Максим лежит на диване с ноутом на животе и лениво что-то набирает на клавиатуре. — Ого, ты выполз на свет божий? — Макс не отрывается от ноутбука и продолжает стучать по кнопкам. — Да не говори, — стою прислонившись боком к дверному проему и рассматриваю комнату. За последний месяц, который я в ней не появлялся, ничего не изменилось, разве что большое зелёное кресло переехало на балкон. — Тебе лучше? — Было так заметно, что мне плохо? — Да, Саша, было очень заметно. Ещё я заметил, что после того, как к тебе вчера девушка пришла — тебе стало лучше. — Какая девушка? — не понимаю, о чем говорит Макс. Ааааах, ну да. — А, да. Нужно как-нибудь поговорить с Максимом об этом. Но не сегодня. — Я хочу поесть заказать, будешь что-нибудь? — возвращаюсь к тому, ради чего вообще пришёл. — Да, давай ведро окрошки купим? Меня эта жара убивает, — Макс наконец-то отрывается от ноута и смотрит на меня. — А так можно? — Ну про ведро — это образно, конечно. Но да, можно. Давай я закажу, отметим твою белую полосу в личной жизни, — Макс убирает ноут на пол и тянется за телефоном, что-то быстро нажимает и убирает обратно. — Через полчаса жду тебя на кухне. Разобравшись с обедом, а также с меню на сегодня (и, видимо, завтра, окрошки действительно привезли ведро), я решаю приступить к чистовым иллюстрациям. Но сначала кофе. А ещё у нас с тобой сегодня ужин. Время пролетает так быстро, что на мысли о томительности ожидания его уже не остаётся. Я соскучился по тебе. По правде сказать, я начал скучать, как только ты ушёл. Как только ты сказал, что через два часа тебе надо быть в больнице. Мне все ещё странно осознавать, что между длительными отношениями с девушкой, даже невестой, и мной ты выбрал меня. Я до сих пор не могу это принять. Как будто что-то здесь не сходится. Я не считаю себя непривлекательным или глупым, нет. Я-то как раз прекрасно понимаю и пользуюсь своими сильными сторонами. Но ты. Ты — это какой-то другой уровень и биологический вид. А ещё я сразу теряюсь и медленнее соображаю при виде тебя. Интересно, я смогу остаться у тебя после ужина? Или ты накормишь меня и отправишь уроки делать? Это было бы очень на тебя похоже. А если все-таки разрешишь? У меня никогда не было подобных отношений, отношений с парнем. У тебя наверняка были, я почему-то теперь даже не сомневаюсь в этом. С мыслями о новых для меня отношениях я погружаюсь в чистовую отрисовку диплома. Через несколько часов у меня на руках стопка контурных чистовых иллюстраций. Ну, если дело так пойдет, то я закончу их за два дня, заверстаю в макет в ту же ночь и отправлю в печать к началу рабочего дня в типографии. Меня немного удивляет факт того, что я все-таки выпущусь в этом году. Потому что вчера в то же время я сопли по лицу размазывал и думал о несправедливости мира. Вчера мы договорились, что я приеду к тебе вечером. Но я даже не знаю, где ты живешь и во сколько мне ехать. Утром я отправил тебе сообщение, но ты не отвечаешь. Откуда у тебя мой номер и адрес, я тоже, кстати, не знаю! Время приближается к пяти часам дня, и я беспокоюсь, вдруг ты снова передумал. Ну может же быть такое? Телефон все ещё молчит, что за игры, Влад? Чтобы как-то себя занять и не накручивать, я верстаю остаток книги. И практически уже заканчиваю, когда наконец-то получаю от тебя сообщение с адресом. «Прости, отсыпался после смены, через два часа жду». Чувство такое, что разом наступил мир во всем мире, исчезли голод и болезни. Чувство полного всеохватывающего счастья. Не могу вспомнить такого в каких бы то ни было других отношениях. Не сказать, что у меня богатый опыт, но девушки случались в моей жизни. Но ни разу так ярко, как ты. Счастье, нетерпение, трепет и страх — полный спектр чувств перед сегодняшней встречей. Быстрый душ, неизменно чёрные джинсы и чёрная футболка с белым принтом на спине, вансы. Пытаюсь как-то уложить волосы, но как всегда получается слегка вьющийся хаос. Заказываю такси в центр. В том, что ты живешь в центре, я даже не сомневался. Машина привозит меня к пятиэтажной сталинке на пересечении главной улицы города и уютной улицы Пушкина. Выхожу в ещё не остывший после жаркого дня вечерний воздух. Угловой подъезд и судя по номеру квартиры — четвертый этаж. Обожаю дома в центре и их дворы. В твоём даже есть голубятня и неработающий фонтан. Огромные деревья защищают двор от яркого солнца. Звоню в домофон, и ты открываешь дверь в подъезд, не спросив, кто это. Поднимаюсь на нужный этаж, предвкушая встречу и весь хаос, который она принесёт в мою жизнь. Нажимаю на дверной звонок. Что мне сделать сейчас? Поцеловать тебя, как целуются парочки, встретившись? Пожать руку? Обнять? Господи, да я не готов к этой встрече! Через несколько долгих секунд ты открываешь дверь, и я забываю обо всех мыслях в моей голове. — Ты носишь очки?! — получается громче и глупее, чем я бы хотел. — А в очках я тебе уже не нравлюсь? — улыбаешься, поднимая одну бровь и поправляя костяшками пальцев очки на переносице. Такой обычный жест, от которого мое тело покрывается мурашками. На тебе классические рэйбэны в роговой оправе, которые тебе невероятно идут. Волосы слегка взъерошены, наверное, ты решил их не укладывать сегодня и позволил жить своей жизнью. Белая футболка и светлые спортивные штаны с завязками. — Разувайся и проходи на кухню, не хочу испортить ужин, — показываешь мне на шкаф с обувью в прихожей. И когда я возвращаю от него взгляд — тебя уже нет. Разуваюсь, но не нахожу нигде тапочек, припоминаю, что ты тоже босиком. Это хорошо, ненавижу тапочки. Коридор обставлен минималистично: отштукатуренные белые стены, большое зеркало, дверь то ли в шкаф, то ли в кладовку, высокие потолки с отреставрированной, родной этому месту лепниной. Прохожу дальше по большому коридору, в котором можно парковать если не машину, то парочку велосипедов точно. Слева и справа двери в комнаты, я насчитал три, и слева, в конце коридора, вход на кухню. Кухня огромная, с большим окном и широким подоконником. Вместо привычного стола — барная стойка, но довольно-таки большая, с высокими стульями, над ней висят цилиндрические бетонные светильники. Здесь все тоже светлое, но интерьер уже не такой минималистичный, видимо, здесь ты проводишь много времени. Сажусь на высокий барный стул лицом к тебе. — Откуда у тебя мой номер и адрес? — вспоминаю свой недавний вопрос самому себе. — Ты в карточке написал, когда палец сломал, — не поворачиваясь ко мне, отвечаешь. — Скоро готово будет, налей пока вино, бокалы слева над раковиной. Встаю и иду искать бокалы. — У тебя бокалы для белого вина, а вино красное, — говорю первое, что приходит в голову, когда открываю шкаф с посудой. — Ты что, сомелье? Просто налей в красивое. Открываю бутылку и наливаю в красивое. Поглядывая на тебя, потому что ты самое красивое на этой кухне, в этом доме, на этой планете. Забираю бокалы с вином с собой на стол. — Помочь ещё чем-то? — хотя помогать я не хочу, хочу просто смотреть на тебя. — Нет, все готово, ты, кстати, голодный? — Ну да, я давно обедал. Макс заказал нам ведро окрошки, — и внезапно рассказываю то, о чем не хотел и стеснялся говорить. — Он, кстати, решил, что ко мне вчера девушка приходила. — Он не знает, что ты гей? — поворачиваешься ко мне с серьёзным и слегка удивленным выражением лица. — Да я как-то сам до недавнего времени не знал, — закусываю губу и жмурюсь, как если бы съел что-то кислое, подглядывая одним глазком. Ты задумчиво и изучающе разглядываешь меня. Дольше, чем следовало бы. Так долго, как будто пытаешься решить, что со мной делать. Это плохо? Это что-то меняет? — У вас близкие отношения? — по своей привычке скачешь с темы на тему. — Да, думаю да, и он пока единственный, кому бы я хотел рассказать. — Тогда расскажи, трудно, когда никто из близких не знает. — Ты так знающе об этом говоришь, — скрещиваю руки на груди в защитном жесте и задаю один из самых тревожащих меня вопросов. — Со мной… у тебя до этого уже были отношения с, ну, парнями? — Да, — спокойно отвечаешь. — И ты это не скрывал ни от кого? — Скажем так, я, конечно, не кричал об этом направо и налево, но и не скрывал, когда спрашивали напрямую. — И сейчас не будешь? — Не буду, — улыбаешься так тепло. Не знаю, какой ответ я вообще хотел услышать и какой принял бы лучше всего. Когда я начинаю погружаться в свои мысли, ты накладываешь две тарелки фантастически пахнущей пасты и несёшь их ко мне за стойку. Еда исчезает во мне за несколько минут, потому что, во-первых, я правда голоден, во-вторых, ты восхитительно готовишь. Смотришь, хитро прищурившись на то, как я быстро ем. Сам ты ешь очень неторопливо. — Очень вкусно, спасибо! — не скрываю своего восхищения. — Похвастаешься дипломными успехами? — тема снова меняется, обещаю себе к этому привыкнуть. — Похвастаюсь, кстати, — беру бокал и делаю глоток. — Думаю, через пару дней уже отдам все в печать. С типографией тоже договорился и с рабочими заказами. Я фартовый на такие вещи. — Фартовый? — поднимаешь брови и смеёшься. — Это как? — Ну, мне невероятно везёт с учебой. Например, я могу выучить один вопрос из шестидесяти билетов, и мне попадётся именно он, — начинаю увлечённо рассказывать. — А как-то я выучил один вопрос, зная, что в билете их будет два. И мне попался именно тот билет, где выученный вопрос, его я, естественно, хорошо рассказал, и думаю, ну вот хорошо, «три» будет. А экзаменатор мне говорит: «отлично, второй можете не рассказывать, а то Вы так волнуетесь, но я вижу, что Вы в теме разбираетесь». А я, во-первых, не разбираюсь, а во-вторых, не волнуюсь, это у меня всегда такое тревожное состояние. Пока я рассказываю, ты уже доедаешь, и я не замолкаю, потому что дико нервничаю. Потому что я живу в тревожном состоянии. — А ещё меня один раз на работу в церковь пригласили во время экзамена, — смеюсь, вспомнив этот случай, и постукиваю пальцами по бокалу. — Это как? — Ой это прям топ история. У нас была дисциплина «основы религии», — твои брови взмывают вверх на этой фразе, — ага, прикинь. И я ее успешно прогуливал, потому что, во-первых, тогда все прогуливал, а во-вторых, ну камон, основы религии. И вот значит пошёл я ее сдавать, дотянув до последнего, а оказалось, что перетянул, потому что препод уволился. А ситуация-то патовая — это был какой-то экспериментальный курс, и другого педагога, чтобы принять, нет, а оценка в диплом идёт. Ну в общем сказали мне в деканате идти в церковь сдавать экзамен. Мужик этот в епархии работал, в маркетинге, если можно это так назвать. Видимо, в училище преподавать пошёл тоже в рамках какой-то такой программы. Ну в общем, пошёл я в епархию сдавать экзамен. А это было мое второе в жизни столкновение с церковью вообще. Первое было, когда к нам на мою первую работу батюшка пришёл бизнес благословлять, но это другая история. Так вот, прихожу я к нему, успешно сдаю, и он мне говорит, а ты, мол, чем занимаешься. А я на фрилансе с первого курса, полиграфию делаю и версткой занимаюсь. Ну он узнал и говорит, а пошли к нам работать, церковную газету верстать. Я че-т отказался тогда, а потом жалел, потому что, наверно, платили бы больше, а ебли меньше. Внимательно слушаешь мой рассказ, улыбаясь, и смотришь мне прямо в глаза. От этого взгляда у меня всегда земля уходит из-под ног. Забираешь наши пустые тарелки, когда я заканчиваю рассказ, и уносишь их к раковине. Возвращаешься ко мне с бутылкой вина и снова наполняешь бокалы. — Ну, в общем я не волнуюсь относительно диплома, — резюмирую весь свой монолог. — Я б тоже не волновался, Саш, — касаешься моей руки на бокале, — иллюстрации у тебя крутые. Организация и дисциплина только шаткие. — Ой ладно, доля абсурда необходима в ответственных мероприятиях. Так уютно сидеть здесь с тобой. Все заботы отходят на второй план, хотя, по правде говоря, забот особенно-то и нет. Я успел запрыгнуть в последний вагон с дипломом и работой. — Проведёшь мне экскурсию? — прошу с улыбкой, очень хочу узнать о тебе больше. — С удовольствием, пойдём, — берёшь свой бокал и встаёшь первым. — Здесь ванная, очень большая, кстати, — показываешь на первую к кухне дверь. Заглядываю внутрь и действительно, ванная комната размером с кухню. — Ого, зачем такая вообще, тут же квадратов пятнадцать? — ванная, размером чуть меньше моей комнаты, вызывает во мне смешанные чувства. — В сталинках не скупились на метры, это, кстати, тебе виднее зачем, ты к архитектуре ближе, чем я, — невзначай кладёшь ладонь мне на спину, и я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. — Но вообще я думаю, что это из-за углового подъезда. — Ближе, но не настолько. У меня архитектура была поверхностно один семестр, мы там убогую остановку чертили. — Увлекательно, — улыбаешься и показываешь на следующую комнату. — Здесь у меня пока склад. Мы проходим от кухни в противоположную сторону к двери в небольшую комнату, в которой одна на другой стоят нераспакованные коробки. Ты что, недавно переехал? А до этого где жил? С девушкой? Или у неё? — А здесь что? — показываю на дверь между ванной и той комнатой, которая стала складном. — Кладовка, — стоишь сзади меня почти вплотную, ладонь снова у меня на спине. — Ещё одна?! Я видел одну в прихожей. — Да, тут много встроенных шкафов. — Так, ладно, а те две комнаты? — показываю на большие двери, расположенные друг напротив друга в коридоре, ведущем от прихожей к кухне. Двери в обе комнаты двустворчатые и с красивыми старыми ручками. — Слева спальня, — ты открываешь дверь, и я попадаю в просторную комнату с большой кроватью, одиноким фикусом и фиолетовым освещением полного спектра около него. — Я всегда думал, что у людей, у которых окна фиолетовым светятся, дома или бордель, или плантации марихуаны. — Откуда ты знаешь, может, у меня бордель, — невозмутимо отвечаешь мне, — или там за Федором теплица. — Фёдор? — хмыкаю я. — Фикус Фёдор, да, — пожимаешь плечами. Вообще, я не ожидал, что ты даёшь имена цветам. Хотя очков-то я тоже не ожидал. Я создал какой-то идеальный образ тебя, а теперь ты его рушишь плохим зрением, но от этого становишься ещё привлекательнее. Как будто моей фантазии не хватило. Как будто я ограничен, и ты показываешь мне, что на самом деле мне могут понравиться совершенно иные вещи. — А в той комнате? — разворачиваюсь в дверях. — Там гостиная. С одной стороны, велико желание остаться в спальне и никуда больше не ходить. Чтоб ты прикоснулся к моей шее своими длинными пальцами и уже наконец-то поцеловал. Но с другой стороны, мне интересно увидеть, как ты живешь. Прилагаю невиданные моральные усилия и выхожу из спальни. Ты открываешь передо мной дверь в гостиную, и я попадаю в самую большую комнату в квартире. Огромный диван и стеллажи с книгами. Рядом со стеллажом стоит виниловый проигрыватель, и я замечаю, что на полках не только книги, но и большая коллекция пластинок. — Можно выбрать? — Да, конечно, — стоишь весь такой красивый и довольный, прислонившись спиной к закрытой створке двери, скрестив ноги в лодыжках, и смотришь на меня. Эти лодыжки, кстати, пытаются свести меня с ума. У тебя хорошая коллекция, от современных альбомов недавних лет до оригиналов семидесятых. Наверное, альбом, который я выберу первым, будет меня во многом определять. Вытяну я что-то из массмаркета, и ты будешь думать, что я поверхностный. Выберу классику, тогда ты подумаешь, что я выпендриваюсь. Остановлю выбор первой пластинки на чем-то среднем, но значащим что-то лично для меня альбоме или исполнителе, и ты подумаешь, что у меня проблемы со вкусом. Цугцванг! На глаза попадается пластинка «Editors», и я вытягиваю ее как спасительную. Недостаточно популярная для массмаркета, недостаточно классическая, недостаточно современная. Но, бесспорно, талантливо написанный альбом. Улавливаю по твоим глазам, что ты доволен моим выбором. Ставлю винил и сажусь на диван, возвращаясь к бокалу вина. Скольжу взглядом по полкам с книгами, пока ты разглядываешь меня. Отмечаю с удовольствием, что ты доволен видом. Взгляд упирается в шахматную доску, лежащую на стопке книг. — Сыграем? — кивком указываю на доску. — Ты проиграешь, — самоуверенно. Раздражает и возбуждает до кончиков пальцев. — Тогда сыграем на желание? Лукаво смотришь на меня и достаёшь доску. Проиграю, как же. У меня есть туз в рукаве — я пятый год живу с Максом, мать которого тренер по шахматам и мастер спорта. Макс перенял от матери дар к шахматам, а от отца к физике — вот уж поистине злое сочетание. Когда я поселился к Максиму вместо его одногруппника, единственное, что я знал про шахматы — это что конь ходит буквой «Г». Когда Макс об этом услышал, он принял это как личное оскорбление и стал учить меня играть. Я, конечно же, постоянно проигрывал, но один раз дико выбесился на детском мате, и моя природная упёртость взяла верх. А в конце третьего курса я первый раз выиграл у Максима. Выиграл у Максима — и у тебя выиграю. Так и случилось. — Ты пропустил. Мат, — я гордо передвигаю фигуру, наслаждаясь победой. — Ты точно на живописи учишься? Реакция, которая меня триггерит. Ты собираешь фигуры и доску с дивана, на котором мы расположились, не подозревая об этом. Вино мы допили ещё в начале партии, пустые бокалы стояли на полу около ножки дивана. — Волнуешься, что проиграл ПТУшнику? — произношу ядовито и забираюсь на диван с ногами. — В мыслях не было. — Почему все считают, что в рисовании не нужно думать?! И все, кто учится на подобных специальностях, туповаты и могут только работать руками?! Меня это поражает, — я уже не на шутку разогнался от недовольства, которое сопровождает меня пятый год. — Да где я такое говорил?! — ты изумленно уставился на меня. — Я просто удивился, что ты хорошо играешь, ну и да, я невольно сравниваю тебя со своими студентами! Там сытые дети, которым ничего не надо, но которых родители засунули в мед. Они же не думают, не стараются. Сейчас, чтоб к меду подъехать, надо пробку отстоять. А потом найти место на парковке среди спорткаров, а летом — кабриолетов. Когда я учился, у нас тачка была только у ректора! Оба молчим — я от обиды, ты от столь не свойственной тебе вспыльчивости. — Я читал все, что у тебя на полке, кроме вон той, той и той, — все ещё хмурюсь и показываю пальцем на стеллаж, — к слову сказать, тут не так уж много книг. — Да твою мать! — Окей, — говорю, — запомним этот разговор. Смотришь на меня, мотаешь головой и смеёшься. Такой искренний смех, мне нравится. Видимо, не один я придумал себе образ, но и ты чего-то иного от меня ожидал. Сколько ещё мы друг о друге узнаем? — Ладно, я должен тебе желание, — снова стоишь, прислонившись спиной к косяку двери гостиной, хитро улыбаясь. — Хочу остаться до утра, — встаю с дивана и подхожу к тебе. — Так это получается, партию я проиграл, а желание выиграл, — притягиваешь меня к себе, обхватив за талию. Твои горячие пальцы на моей талии сжимаются ещё сильнее, и я чувствую жар твоего тела через одежду. Подхватываешь другой рукой подбородок и запрокидываешь мою голову назад, наконец-то целуя, проводишь большим пальцем от подбородка до уха. Схожу с ума от этих касаний, поцелуя, от близости тебя ко мне. Я в полном хаосе от всех этих эмоций и полностью полагаюсь на тебя. Во всем. Ты пятишься назад и тянешь меня за собой, все ещё крепко держа. Минуем коридор и попадаем в спальню. Ты укладываешь меня рукой на лопатки и вминаешь в кровать, навалившись сверху. Твои руки уже под моей футболкой, и я издаю какой-то жалкий стон. Высвобождаешь меня из футболки, еле касаясь кожи длинными пальцами. Провожу ладонями тебе по бокам, снизу вверх, и ты отклоняешься от меня, садясь сверху, чтоб самому стянуть с себя футболку. Футболка летит на пол. Следом летят очки. Снова чувствую твои губы на своих, но они перемещаются ниже, на шею, ключицу, грудь, живот. Дыхание совершенно сбивается, и я вообще уже не знаю, как дышать. Расстёгиваешь ремень, молнию на джинсах и стягиваешь их с меня вместе с бельём. Твои губы перемещаются ниже. Эхом где-то далеко слышу свои сдавленные стоны, когда твои губы оказываются на моем члене. И ничего больше не существует. Через несколько минут лежу, провалившись в забвение, а ты поглаживаешь меня по животу. Уютное объятие окутывает меня приятной сонливостью. Я запрокидываю голову назад, тебе на плечо. — Когда у тебя теперь смена? — спрашиваю первое, что пришло в голову. — Это действительно то, о чем ты хочешь поговорить сейчас? — произносишь с усмешкой в голосе. — Ну вообще-то да, я хочу понять, когда в следующий раз мы увидимся. — На твоей защите, Саш, — целуешь меня в макушку. — Чтооооо? — сонливость как рукой снимает, резко поворачиваюсь к тебе. — Это же целая неделя! — А диплом — это твоя первостепенная задача сейчас, после можешь хоть жить сюда переехать, но сейчас тебе надо сосредоточиться. Бесит, что ты прав. — Правда придёшь на защиту? — Обещаю, — целуешь меня в нос. Так приятно лежать в твоих объятиях. Вдыхать твой запах. — Будешь поступать в Питер? Мое недолгое, но очень яркое счастье исчезает на глазах. — Ты хочешь, чтоб я уехал? — произношу почти шепотом. — Это же вроде твоя мечта была, — недолго молчишь, пока мой мир рушится, — я бы тоже нашёл, чем заняться в северной столице. Мой мир действительно рушится и строится заново. Несколько дней назад я не мог себе представить, что буду лежать в твоих объятиях, у тебя в спальне. Что найду в себе силы сделать диплом и что ты предложишь мне вместе переехать в чужой город. — Ты не обязан, — кутаюсь в твои объятия ещё сильнее, хотя сильнее уже некуда. — Я хочу. После долго не могу уснуть и лежу, не смыкая глаз. Прислушиваюсь к себе — к умиротворению и спокойствию, которые внезапно получил. Ты почти сразу уснул рядом, все ещё обнимая меня. Как моя размеренная жизнь стала такой яркой и быстро меняющейся? Кроме этого, понимаю, что пропал. Я так отчаянно влюбился, что уже не понимаю, как смогу жить без тебя. Я даже не знал, что способен с такой силой что-то чувствовать.