Единственная жизнь

По настойчивости телефонного звонка я понимаю, что это Марк, даже не глядя на экран. Поудобнее устраиваюсь на кровати в темной, зашторенной с прошлого вечера спальне, предвкушая следующие полчаса телефонного разговора. Марк звонит мне почти каждый день с того времени, как я улетел обратно домой, и наши телефонные разговоры теперь долгие, хоть и лишены почти всякого смысла. Если спросить меня после, о чем мы разговаривали, то я, скорее всего, затруднюсь с ответом. Одно знаю точно — эти разговоры мне жизненно необходимы. Я каждый день убеждаю себя, что какой-то смысл от проведённого времени в северной столице все-таки был, хоть работа в офисе и не пошла. Во-первых, я был теперь со всех сторон устроен, и с учебой, и с жильём. Даже какие-то топографические ориентиры появились, и я уже не ору внутри от ужаса, спускаясь в метро. Разобрался, в общем. А что во-вторых — я, к сожалению, еще не нашёл. — Ну что, сходил там за своей мятой бумагой? — без приветствия начинает хриплый голос по громкой связи. Догадываюсь, что Марк сегодня ни с кем ещё не разговаривал и поэтому немного хрипит. Мое эго очень тешит мысль, что Марк так много говорит только со мной. Что я могу быть настолько ему интересен. — Не, у меня сегодня нет желания выходить из дома, — отвечаю чистую правду, да и крафт бумага подождёт. Я хотел сделать пробный экземпляр печати для одного из заказчиков, но какой в этом смысл, если на улице +35? — У тебя и вчера не было, — хмыкает пацан. — У меня и завтра не будет, — отшучиваюсь я и переворачиваюсь на спину, рассматривая идеально ровный потолок. — Чета сделал — уже хорошо, ничего не сделал — в принципе, тоже нормально, — философски рассуждает Марк, то ли подбадривая меня, то ли правда так считая. — Дни разные бывают, в один день получается чета, в другой нет. Иногда мне кажется, что четкий поц с Урала — это Марк, а не я. — Я, знаешь, теперь когда вижу бешено продуктивных челиков, которые как будто бы не спят никогда и все успевают — думаю, что это не гениальный тайм-менеджмент и сила воли, а маниакальная фаза, — хмыкаю я в ответ. Опускаю руку с кровати, чтобы подтянуть пепельницу и, может, закурить, но нащупываю переходник лампы и щелкаю им. Комната погружается в фиолетово — неоновый свет. Добавим немного киберпанка в сегодняшнюю атмосферу. — Но у тебя же вообще желания какие-то есть? — напирает Марк с той половины атласа. Да, желание понять, чего мне не хватает, например. Почему я вроде бы сделал все как надо, а на душе все ещё погано. Может быть, это пресловутая совесть, которая как бы говорит мне: «А рассказать о своих поцелуйчиках ты Владу не хочешь?» Нас только двое в этом городе: я и совесть. Нас только двое, и у тебя, надеюсь, тоже кто-нибудь второй есть. Да, я не рассказал тебе ничего, когда прилетел. Все было слишком хорошо, и я побоялся все испортить. Как будто бы я уже все не испортил, хах. Но в итоге я же сделал выбор. — Да, хочу плов, кондер и лежать, — наконец я разлипаю от своих мыслей. — Мне вот интересно, ты всегда такой скучный был или только сейчас стал? Ты в детстве что любил делать? В 5 лет, например, — теперь мне вот интересно, Марк решил доебаться или ему правда не все равно? — В огороде с бабушкой тусить? — отвечаю вопросом, чуть подумав, а что я правда любил в 5 лет? — Блять, это даже звучит уныло, — по моим внутренним ощущениям, Марк закатывает глаза. — Ну а ты чем? — быкую в ответ. — О, у меня в детстве около дома долгострой был. Там был такой котлован вырыт и заброшен, естественно, и его затопило сточной водой какой-то, — увлечённо рассказывает пацан, а я слушаю и представляю мелкого Марка на разъебанной стройке, — я там плавал один раз на спор и водомерок ловил. — Фу блять, серьезно? — где грань отвратительного у этого человека? — Ага, а потом мы их с пацанами пожарили и съели. Мама пизды дала за сожженную сковородку ещё, — смеется Марк, а я понимаю, что грань отвратительного очень далека. — А зимой мы растопили снег в какой-то банке и макароны сварили. — Это вам так приспичило пожрать макарон? — спрашиваю, думая о том, что Марк, видимо, с самого детства тянется к приключениям. — Нам сама идея приспичила. И че, ты ни разу ничего такого не делал? — вкрадчиво спрашивает Марк, и я припоминаю странную историю. — Нууууу, — тяну я, — хочешь немного крипоты припущу? — О, мое любимое, — слышу чиркание зажигалки — Марк закуривает. Я тоже хочу, но уже неделю думаю о том, чтоб сократить количество никотина. — Короче, я тогда не совсем прям уж мелкий был, ну лет 12 или 13. У меня собака умерла, и я ее хоронить пошёл на российский остров, — начинаю я. — На российский остров? — переспрашивает Марк невнятно, как будто зажимая губами сигу. — Ну да, у нас есть остров на реке, рядом с улицой Российской, и его в народе называют российским островом, — объясняю я географию родного города. — Так, и ты, значит, пошёл хоронить собаку? Один? — Ага, чёт всем не до меня было тогда. Знаешь, добрался до этого острова, думаю, надо копать, а тут из кустов мужик выходит с хуем и в плаще на голое тело, ну типа покошмарить прохожих, может, думал, что девушка зашла, а может, похуй ему было кого. А тут я стою, в одной руке лопата, в другой — мертвая собака. — Чувак, наверно, знатно охуел, — смеется Марк. — Ага, постоял, завернулся обратно в свой плащ и свалил, — я тоже смеюсь, хотя тогда было вообще не смешно. — Ну вот, нормальная история, а то «огород, бабушка», — резюмирует Марк, у которого, видимо, мертвая собака и чувак с хуем — это норма. Граница отвратительного уже невообразимо далека. Меняю тему, обсуждая с пацаном бытовые мелочи, и снова чувствую уколы совести. Что же я за человек-то такой. Эти разговоры меня спасают и убивают одновременно. Звучит убого. Спасают — потому что мне дико одиноко. Я вижу тебя несколько часов в день, за месяц, что я у тебя, вместе мы провели от силы несколько дней. Прекрасных дней, которые я ни на что бы не променял, но ощущать себя на втором месте после работы — такое себе. Убивают — потому что я явно делаю что-то не так. Я устал от бесконечно скучных недель. Я не специалист, но подвох чувствую. — Когда прилетишь-то? — усугубляет мое невесёлое настроение Марк. — Наверное, через неделю, не могу решить, нужно мне засветиться на пленэре или нет. — А пленэр — это что? — тянет Марк. — Это когда ты на природе рисуешь природу, ну или что-нибудь другое, но на природе. Они традиционно осенние и весенние у нас, — объясняю я ему скучную матчасть. — А точно, я с Милой как-то гонял в глушь, — вспоминает Марк. — А че, зимних нет? — А ты попробуй в -30 на улице порисовать, — фыркаю, вспоминая, что мне весенние-то с трудом иногда давались. — Слух, а реально, как зимой быть? Не бывает зимних пленэров? — тема пленэров почему-то взволновала пацана не на шутку. — Бывают, главное водку не забыть. — Чтобы бухать и не замерзнуть? — неуверенно отвечает пацан. — Чтобы вода не замёрзла вообще-то, в которой ты будешь кисти мыть, но суть ты уловил. Марк хмыкает, видимо представляя себе зимний пленэр. — Ну так что, какие ставки? — так и не отстаёт от меня. — Да не знаю, может, я вообще поездом поеду, тогда надо ещё раньше. Хотя может и самолётом, главное — не сраным суперджетом. — Даааа, столицы ломают людей, — смеётся Марк, — пожил месяц в СПб, и вот тебе уже нужен перелёт бизнесом. Мне смешно и обидно одновременно. Но больше смешно. Марк в курсе о моей аэрофобии, но относится к ней максимально пренебрежительно. — А как будто Челябинск не ломает, Челябинск ещё как ломает, только ты потом ещё и срастаешься неправильно, — хмыкаю я. — Трудно быть тобой, — выносит своё заключение Марк. — Зато со мной не скучно, — парирую я. В приподнятом настроении прощаюсь с Марком, которому надо на тренировку. На часах восемь вечера, ты сегодня на сутках, и я решаю наведаться к тебе в больницу: дел на сегодня совершенно не осталось. Если не удастся провести время вместе, так хоть ужин принесу, а то ты наверняка держишься на кофе и каких-нибудь сухарях. Собираю в контейнеры порцию салата и недавно пожаренных котлет, недолго смотрю на них и добавляю ещё — так-то лучше. Вообще, салат и котлеты — это вершина моего кулинарного искусства, мне настолько нечем заняться дома, что я даже начал готовить. Этот год уже ползёт к сентябрю, а погода как будто бы этого не понимает: в воздухе все еще ощущается баня. Не могу вспомнить хотя бы ещё одно такое жаркое лето, как это. Это лето сожгло меня. Я жду эту осень даже больше, чем прошлую весну. Волосы уже опустились ниже плеч, ты запрещаешь мне их стричь, а я с каждым днём все больше хочу подстричься под машинку, хоть и не понимаю почему — такая стрижка мне точно не пойдёт. Собираю волосы резинкой на затылке, последний раз дышу прохладным воздухом в квартире и выхожу в духоту улицы. Доезжаю на трамвае, хотя на такси объективно быстрее и удобнее, но трамвай вызывает во мне какие-то приятные эмоции. Или его маршрут. Никогда не меняющийся. Стабильный. Протягиваю кондукторше синюю купюру и получаю пригоршню тёплой мелочи и маленький билетик взамен. Складываю первые три цифры номера и последние — снова несчастливый. Как и у всех в этом трамвае, как подсказывают мне основы математики. Может быть, мне повезёт в обратную сторону. Часы посещения в больнице окончены, и в прибольничной территории тихо. Прохожу сразу к дверям травмпункта. Я уже забегал к тебе пару раз в этом месяце, и, кажется, сестра в приемной начинает что-то подозревать. Наверное, сегодняшние мои контейнеры сдадут ей Владислава Константиновича с потрохами. В очереди перед кабинетом несколько человек, я рассматриваю их, чтобы прикинуть примерное количество времени, которое мне придётся тут провести в ожидании. И все равно ловлю мутного от вида мужика с перевязанной головой, хотя знаю, что все эти люди добрались сюда самостоятельно, а значит, дела не так плохи. Уловив перегар, я начинаю понимать, что мужик явно в говно, как и его сопровождающий. Готов спорить, что сопровождающий причастен к боевому ранению товарища. Кроме них в очереди парень, пропустивший апперкот и сейчас слегка капающий кровью из носа себе на футболку. — Я на повторный приём, кто последний? — обращаюсь я к коллегам по очереди. — За нами, — подают голос мужики. Сажусь на свободное место и прикидываю, сколько мне ждать. Час как минимум, надо было книжку захватить. Можно было бы, конечно, «просто спросить» или позвонить тебе и попросить выйти, но, во-первых, пусть это будет сюрприз, а во-вторых, хочется провести вместе хотя бы 10 минут. Включаю наушники и решаю посмотреть какую-нибудь ерунду, и так и залипаю в экран телефона, когда сквозь наушники слышу повышенные тона. Поднимаю глаза на очередь, в которой появилось ещё одно действующее лицо, и даже наушники снимаю от любопытства. — Куда вы лезете?! — мужик из очереди, который целый, встал у двери в кабинет, загородив ее собой, чтоб не пустить появившуюся здесь недавно девушку. Сестра с регистратуры куда-то исчезла, и мы тут сами по себе. — Мы тут все уже сидим и ждём каждый своей очереди! У каждого плохое самочувствие, но мы терпим. Нужно не иметь совесть, чтоб вот так ломиться в кабинет. Мы же все люди, сядьте и делайте как мы! — кричит и краснеет мужик. Кажется, теперь им полностью управляет алкоголь. Девушка совсем молодая и явно не ожидавшая такого напора. Внешне она не похожа на пострадавшую, мы с ней вдвоём весьма живенько выглядим на фоне остальных. Она мнётся, но все-таки выдаёт: — Я врач! Мужик с перевязанной головой начинает дико угорать над своим товарищем, который багровеет ещё сильнее. Наш спектакль прерывает резко открывающаяся дверь и твой гневный лик. Я сижу спиной к двери и так, что парень со сломанным носом меня загораживает, и ты меня не видишь. — Владислав Константинович, меня к вам помогать послали! — щебечет девушка, просачиваясь в кабинет. — Вы что тут разорались?! — отчитываешь ты мужиков. — Извини, начальник, попутали, — все ещё угорает постарадавший. — Будем сидеть как мышки. Ты молча захлопываешь дверь, и через несколько минут из кабинета прихрамывая выходит женщина, и заходит пацан с носом, запрокидывая голову вверх. Сижу с мужиками ещё около получаса и наконец-то остаюсь один. За мной в очереди никого. Может, и правда удастся посидеть вдвоём. Дверь снова открывается, и один из мужиков выходит. — Вы понимаете, что пить вам не надо сегодня? — даёшь пострадавшим последние наставления. — Конечно, понимаем, — соглашаются они. — Но пить будете? — Конечно, будем, — весело отзываются мужики. — Пиздец, — ты стоишь в дверном проеме своего кабинета, опираясь на него от усталости, смотря в след удаляющимся фигурам. Я бы хотел сейчас тебя обнять, но точно знаю, что девушка, призванная тебе на подмогу, ещё в кабинете. — Владислав Константинович, вы ужинали? — я задираю голову наверх, чтобы встретиться с тобой взглядом. Я все ещё сижу спиной к твоему кабинету. Ты моргаешь несколько раз, и я тупо улыбаюсь из-за того, что смог тебя удивить. — Как дела? — улыбаюсь, разглядывая тебя. — Я спал за сутки где-то часа три. Вся моя жизнь в мешках под глазами, — отвечаешь обреченно. — Я принёс ужин, пойдём на улицу посидим? — Может, в кабинете? — сомневаешься ты. — Тут прохладнее. — У тебя там вроде девушка. Ты неопределённо машешь рукой в воздухе и жестом зовёшь меня внутрь. — Кать, поспокойнее стало, — обращаешься ты к девушке, собирающей инструменты, — можешь в хирургию вернуться, я пока сам. Мы остаёмся одни, и я удобно устраиваюсь на кушетке, открывая контейнеры с едой, и протягиваю тебе вилку: — Ничего, что я пришёл? — Я очень рад, Сань, у меня просто энергии уже нет, — ты забираешь у меня еду и вилку, которую я тоже притащил из дома. Кушетка высокая, и я рассматриваю тебя чуть сверху, когда ты садишься на стул рядом, откидываешься на спинку и приступаешь к еде. Когда я только приехал, мы были слишком заняты друг другом, чтобы я решился тебе рассказать о поцелуе, а теперь мне уже скоро улетать, и я снова ссу. Через несколько минут контейнеры уже пустые, и ты выглядишь повеселевшим. — Я билеты сегодня смотрел, не могу решить, здесь пленэр отрисовать или в академии со всеми, — завожу я старую песню, которой достаю тебя уже неделю. — Кофе будешь? — встаёшь, — Сейчас принесу. Остаюсь в кабинете один, но ты быстро возвращаешься с полными кружками. — Надо было чай тебе сделать, а то не уснёшь, — запоздало спохватываешься, переводя взгляд со второй кружки на меня. — Да ничего, я тебя дождаться хотел, — я неопределённо дёргаю плечами. — Может, не надо учебу начинать с прогулов? — о, мы вернулись к теме пленэра. — Может, лучше там? — Лучше-то лучше, но тогда мне улетать надо через дней пять, — вздыхаю я. — Я, кстати, отпуск подписал, на начало октября, — ты встаёшь с кресла напротив и подходишь ко мне вплотную. Я все ещё сижу на кушетке с кружкой в руках. — Типа прилетишь ко мне? — спрашиваю недоверчиво. — Типа прилечу, — забираешь у меня кружку и ставишь подальше. — Типа намекаешь мне уже вливаться в учебный процесс? Встаёшь напротив, разводя мои колени своим в разные стороны и встаёшь вплотную, между моих ног которые не достают до пола из-за высоты кушетки. Наклоняешь ко мне голову, так что твои пряди щекочут мне нос. — Сейчас я тебе намекаю меня поцеловать хотя бы, — шепчешь мне на ухо, обжигая кожу дыханием. — А если кто-нибудь зайдёт? — сегодня за адекватность отвечаю я. — Постучат. — А если не постучат? Это вообще-то тебе здесь работать. — Ну ширму задерни, — хмыкаешь ты. Я тянусь к ширме из плотной ткани, отделяющей приемную часть кабинета от процедурного, и дёргаю ее на себя. Ну хотя бы так. Ты прижимаешься ко мне вплотную, обнимая раскрытой ладонью за поясницу, длинные пальцы больно впиваются мне в бок. Подаёшься вперед, задрав свободной рукой мою футболку, и целуешь меня в живот, проводишь языком выше. Судорожно выдыхаю от одного лишь этого действия. Сильнее цепляюсь за край кушетки, не представляя, как далеко это может зайти. Твой взгляд уже мутный, дыхание отрывистое, бешеный пульс чувствую рукой, покоящейся на твоей шее. Ты расстёгиваешь мне джинсы и, зацепившись за резинку трусов, стаскиваешь их ниже, дрожу от каждого касания, все еще держа тебя за шею, но не мешаю тебе делать то, что ты делаешь, видимо, разум покинул меня окончательно. Вот уже и не важно, что в кабинет могут зайти. — Ты такой чувствительный, — улыбаешься. А я улыбаюсь на твой комментарий. Растворяюсь в ощущениях, начиная дышать тяжелее. Резко откидываю голову назад и не могу сдержать стон, как ни стараюсь. Жмурюсь и тяжело дышу, пытаясь прийти в себя. Ты все ещё держишь меня расслабленного в своих объятьях. — Хорошо, что на это время люди закончили с причинением себе вреда, — смеюсь я. — Да уж, — улыбаешься, — оставайся, пока кто-нибудь снова не разобьёт себе лицо. — Но помогать я тебе не буду, зря ты Катю выгнал.