Гляделкино

*** Бородачу Глинке не снилось ничего. Хотя, быть может, ему снилась безбрежная бездна, не отличимая от того, что он, в силу своих интеллектуальных способностей, мог бы описать как "ничто". Ворочаясь, все ещё обитая в видениях, мужчина чувствовал, как упругий, подземный, оглашающий собой дикую природную мощь литосферы ритм пробивал его тело, вынуждая то вздрагивать. В нижней части живота обнажились вяжущие каждый сам себя клубки колотья, сцепленные пластичными тяжами плача. К сердцу застремились вылупившиеся в кишках полозы-паразиты, жадно проедающие себе путь сквозь все заграждения. Добираясь до цели, они обвивали ту мёртвой хваткой, стискивая, клыками расшивая артерии, вены, клапаны, желудочки, смешивая беснующуюся там жидкую соединительную ткань со своей отравой. В результате их сделалась такая прорва, что фиброзо-мышечный орган стал комом разъярённых ехидн, грызущихся за право осквернить его внутренности. Всё слегка затухло, когда в недра спящего разума квёлым провозвестником пожаловало сообщение извне, текст которого был до ужаса естественным, азбучным, беспритязательным: «Кефир мёртв». Извещение не являлось буйством фантазии, трафаретным ночным кошмаром или не блещущим новизной заблуждением. Отнюдь, это была аксиома, истина, постулат не требующий доказательств. Им овладело откровение, не терпящее возражений или подозрений. Факт был воспринят безропотно, пресно, апатично. Ни намёка на эмоции не обнаружилось внутри. Каждый когда-нибудь умирает, каждому свой кусок. Откровение лёгким электрическим мановением повелевало восстать ото сна и взглянуть на подельника в последний раз, тем самым выразив ему почесть. Индивид задергался в попытке повиноваться. Обвившие его аспиды, невесть как выбравшиеся из своих узилищ во чреве, не отпускали, вжимая в сетчатое плетение тем глубже, чем резче он надрывался. Сила действия стала равна силе противодействия. Невзирая на осаждающую его неразличимую тьму, он стал вслепую давать бой своим стражам: хватать тех за шеи, тянуть, терзать, раздирать, выворачивать, давить и отбрасывать от себя прочь. После того, как бой окончился в пользу заключённого, тот открыл для себя функцию выпрямления корпуса, чем поспешил воспользоваться. На такую самоуверенность неотложно среагировала его чугунная башка, в которую вместо мозгов в тот же миг засыпали раскалённых головешек, то и дело вороша те кочергой. От опаляющей, жгучей, острой боли лидер завопил не своим голосом, попутно падая, в падении ударяясь затылком о что-то звончатое и прочное. Режущая чернота обожгла сетчатку. Пытка лишь пошла крещендо. За дерзость на него накинулись. Шипастые цветы самого Фобоса, принесённой им дистиллированной паники впронзу прорастали из щитовидной железы, спутывая горло терновым венком, сплетением корней и стеблей. Бутоны растений стремились ввысь, сквозь потолок, к облакам, к безмятежности, к смерти. Ведь смерть убивала страх. Бурный ключ, возникающий в грудине, в клубке рептилий, размывал реальность, накачивал и нёс зов по каналам туловища. Зов чужеродный, заражающий каждый нейрон, каждый атом, склоняя тот к саботажу. Женя барахтался, вцеплялся в шею острыми ногтями, врезался в мясо, рвал путы, а те сразу же сплетались заново, толще и дремучее прежнего. Битва с ними длилась до посинения. В конечном счёте вольный сдался, отпуская закаменевшие фаланги пальцев. Тогда и хомут непредвиденно ослаб, позволяя дышать, однако лишь с великим усилием. Пусть так, это уже походило на милость. Отдышавшись, набравшись сил и надлежащего запаса кислорода, бородач предпринял куда более опасливую попытку согнуться. Его сочли достойным, допустили, хоть трепыхающийся натиск у выи и намекал, дескать, это только ради общего дела. Безбожно жуткой стала вся жизнь, от неё брала оторопь, мороз продирал дерму, а силы увядали, рассеиваясь в зверском мандраже. Пред Глинкой вырос подвал, в котором он с его ватагой заночевали от тупиковости положения дел. Всё вокруг утонуло во мраке, зрение только приступало к адаптации, пока что вылавливая всего лишь два источника света: слабо тлеющие блёстки апельсиновых углей за отворённой дверцей их мини-печки и бледный жемчужный свет, вторгающийся через отверстый настежь люк. Видимости они не прибавляли, только отвлекали, мешали освоиться. Тьму заполняло стеснённое прелое амбре, как от горки осенних листьев, сброшенных прямиком сюда. Снаружи что-то отчётливо стрекотало, растравляя апперцепцию. Схематичные образы и силуэты со временем выросли в пространстве, созревая в привычную для мозжечка спартанскую меблировку. Сменилось разве что освещение и количество живых людей на квадратный метр: кроме здоровяка и бездыханной оболочки никого поодаль не было, каждое ложе опустело. Разглядев укутанного усолонью мальчишку, Женя стал рваться к нему, желая лично всмотреться в вечное упокоение. Отбросив расстёгнутые, побеждённые помочи, он потщился встать. Равновесие удерживать было затруднительно, и всё-таки стоять на месте было возможно. При пробе ступить от кровати колени словно прострелили, а старатель рухнул оземь. Не в силах больше рвать связки, он всего-то зашипел, капая на студёный цемент кипучей алебастровой слюной. Тогда, насытившись этим, мытарства разошлись, а всё, что находилось ниже таза, отмерло, перестав даже восприниматься. Наплевав на это, бородач полз. Впиваясь в каменное полотно, он подбирался всё ближе к уложенному тельцу юнца. Тот лежал ровно на спине, длинные, жердеподобные руки были сложенны в замок на груди, у солнечного сплетения, ступни были сдвинуты. От накопленного в мышцах кальция, они напряглись, застыли, отвердели, гарантируя плоти крепкую форму. Из туловища явно вышли все остававшиеся там испражнения, но соответствующей вони не было, все затмила прелость. Верхняя часть парнишки обескровилась, приобрела восковой оттенок с сангиновыми кляксами повсюду. Абсолютно точно можно было заявить о том, что время смерти наступило несколько часов тому назад. Верховод подполз ближе к моське уже бывшего подчинённого. Посмертную маску искорёжило ужимкой, как от конвульсий, затронувших только холёное кукольное личико: губы осели, сдулись, одна наехала на другую под углом, горбатый крошечный носик оплыл, сусала завались внутрь, обтягивая кости, рвы морщин на челе разгладились, прямо как от ботокса. Сам Кефир после своей кончины смотрелся моложе на тройку годков, превращаясь в отталкивающего подростка. Однако всё внимание быстро крала себе пара очей: их обволокла мутная полупрозрачная мембрана, за которой бурунами плескался, ударяясь о стеклянные грани, ихор. В самом ихоре светилась дикая, девственная, нетронутая никем эйфория. Это было восхитительно, это завораживало. Хотелось вырвать эти океаны наслаждения и вылить в себя их эссенцию, смакуя на языке, омывая ей зубы, сглатывая по капельке. Но ему запретили, уткнув мордой в пол. Дозволялось только смотреть, дегустировать летальное избавление было строго запрещено. И в то же мгновение сделалось так тошно, паскудно, омерзительно от того, что даже вглядывался в манящие брызги экстаза дали не ему одному, умерщвляя святость церемонии. Толпы буркал сбились у него, топтали и пинали, кусали и тыкали, одним видом своим донося: «Ты увидел погибель. Эта — простая, лёгкая, добрая. Твоя же будет в разы хуже. Готовься». Одновременно с тем они осуждали Глинку, ругали того, винили в смерти голубоглазого шатена, в одну из временных фаз наблюдателей рядом стало так много, что они оравой своей стали давить того. Потусторонняя сила, пласт глазниц стал для него атмосферой, они облепили его ореолом, став сплошным костюмом, управляя его оболочкой так, как им требовалось. Когда место вокруг него иссякло, глаза стали возникать и внутри него, плотно прилегая к костям, образуя второй слой, раздавая указания уже оттуда. Думалось, что ещё немного, и у него из зева теннисными мячиками покатятся зрительные аппараты, однако им было бы просто некуда деться — снаружи была лютая давка. Мужчина чувствовал себя марионеткой на нитях, он не хотел идти, не чувствовал тела, обаче знал - что движется, движется супротив него самого. Только ланиты его ещё были подвластны хозяину, он мог знать об этом благодаря щиплющим, разъедающим их солёным слезам. Его зрители тычками увели одиночку от мёртвого, утопающего в его мглистой памяти товарища, ведя к лестнице, ведя на убой, как скот. Откуда он знал о лестнице? Дико получалось, тем не менее правдиво. Его сознание словно рассекли на две всё ещё свитые, однако отведённые друг от друга части. Они колебались, ходили ходуном, без остановки подменяя друг друга, как линзы в фотоаппарате. Находясь на пороге смерти мозгового центра, можно наблюдать бесчисленные скопления зрителей. А порой улавливался и привычный взору мир, только вскопанный разум, колебание скопофобии чётко напоминало о другой точке зрения. Хватаясь за балки, Женя слеп от слёз и льющихся в зенки белил. Впрочем, и без его участия подъем проходил должным образом. Сверху, проникая через битые ставни, клубясь в них с визгом, по стенам, как тени, плыли ледяные ветра, пылающие за окнами. Выскочив из избы, он босыми ногами сиганул с крыльца на разрушенную эрозией почву. Даже сотни литров влаги, рухнувшие с небес за вечер, не смогли напитать эти крохотные возвышенные островки жизнью, они были всё так же сухи и черствы, так же отделены неводом абиссальных теснин, расплетённых на долгие метры вперёд. Их края выделялись агрессивностью по отношению к ступающему, будучи острыми, прямо как хирургический скальпель, они полосовали, кромсали и рвали ступни, обращая те в мясистую требуху. Впрочем, Глинка почувствовать этого не мог и, ведомый навязанной ему компанией, плёлся вперёд, игнорируя боль и здравый смысл. "Компания" же вела его на изумление нежно, элегантно, робко даже, так, как юный кавалер ведёт свою даму, ухватив ту под ручку. И стало уже думаться, будто это ему куда-то надо, а очи — так это только помощники, вытаскивающие его прочь от всего дурного. Вдруг, откуда ни возьмись, материализовалась полная, дородная луна. Приглушённая и хладная, она блистала, отсвечивала, рябела пред ним стробоскопом. От одного появления чарующего светила затравленное сердце лихим мотором застучало, задёргалось, биением своим придав сил. Каждый лучик лунного мороза кричал: «Ты должен бежать!». А зачем, строго говоря, бежать? В одночасье после своего вопроса, Женя прозрел: сосредоточенный в нём, до поры потаённый стыд забрызгал прямо на мужчину обжигающими масляными каплями. Не было ясно, откуда его столько взялось в полости, однако сталкер чувствовал себя будто в центре набитого детворой школьного двора. Все присутствующие обращали на него внимание, все ненавидели его, насмехались над ним, винили в чём-то. Ненависть их была праведной, насыщенной, дерзкой. Детской, если одним словом. Ненависть мечтала растопить личность оступившегося, заставить каждого бросить в него камень, стереть его для социума, сделав изгоем. И сам бородач как бы вернулся в школьные годы, где всеобщая неприязнь, неприкрытое презрение, волчья злоба воспринимается ярче, где нет выхода из положения, в котором весь мир от тебя отвернулся, где клеймо позора закрепится за тобой до скончания дней. Вопреки всему лидер стоял, сдерживался, прямо как в щенячьи годы, когда глаза уже на мокром месте, а ты всё ещё слепо уверен, что сможешь не распустить нюни. В душе он лаял в ответ немому осуждению: «Плевать мне! Плевать на вас! Плевать, что вы обо мне думаете! Мне и одному хорошо будет!», это, как можно догадаться, нисколько не помогало. Луна, волнующаяся расплавленным серебром, подмигнула и лопнула во мраке. Теперь ни зги не было видно. У котла стыда сорвало крышку, кипящее содержимое хлынуло на сосуд, оплавляя тот. Струны его нервов лопались и разрывались проще шёлковых нитей. Человечек обратился в мягкий металл, деформирующийся под беспощадными ударами пудового молота. Смотреть на мир требовалось через боль и потрясение. Терпеть это всё больше не было сил. Теперь он понял, зачем бежать. Глинка сорвался с места и бросился, куда буркалы глядели, а может и куда вели. Всё это было неважно, лишь бы убраться долой. Он летел вихрем, во всю мочь, как угорелый, не разбирая дороги, не вспоминая об аномалиях. Потьма зудела, перемешивалась перед ним, обязуя забыть о зрении. Женя напоролся на какие-то колючие кусты с толстыми ветками, переламывая их, он выбрался из сетей, однако в итоге зацепился мысом за сучок и оступился. Резво подскакивая, умудрился почти без потери скорости вытянуться в полный рост, вернуться в строй. Сразу же после он поскользнулся на чём-то размякшем, в этот раз и тем паче удержав равновесие. Сбивчивое дыхание рьяно, неутомимо, настырно билось о прутья из сжатых до скрипа зубов. Наполненные нагретым воздухом, точно аэростат, лёгкие расточительно тратили кислород. Мужчина вспомнил суть слов одной бульварной, плюгавой песни, текст который за памятью лет стерся, только одна строчка осталась: «Если упаду, то уже не встать». К этой самой строчке у него в данном положении образовалось до крайности ортодоксальное отношение, он прямо-таки уверовал в их истинность. Рухнуть без сил, загибаясь от стыда посреди ониксового вара совсем не хотелось, вот организм и выжимал из себя все оставшиеся соки, аккумулируя их в скорость. Путеводной звездой стал для него нарастающий по мере приближения стрекот, напоминавший металлическое трение по поверхности стиральной доски. С каждым метром невидимая во тьме культя тёрла всё энергичнее, всё злее, всё бесчеловечнее. Звук вдруг заплутал, сместился резко вправо, градусов на сто пятьдесят. Периферией одиночка подметил медовые кляксы, пронзающие темноту с едва вычленяемой скоростью. Он хотел было проследить траекторию клякс, однако его опередило свечение. Интенсивная, насыщенная, сочная белизна парным молоком хлынула в окуляры. Главный не зажмурился, не закрылся ладонью, не отвёл взгляда — ему просто не позволили — он стоял и смело вглядывался в чистейшие белила, жгущие сечатку. - Глинка, ты?! Какого чёрта?! Чуть не прибил же! - световой спектр ушел куда-то вверх, бородач потёр веки, стал прислушиваться и приглядываться, борясь с мыльными пузырями перед очами. Вдруг стало заметно светлее, как бы яркость и контрастность для зрачков выкрутили. У громоздкого, впрочем, изрядно расхлябанного сельского колодца квадратного сечения сидел Таец, что определить можно было скорее по фактурному голосу с акцентом, нежели по очертаниям внешности. Он подпирал спиной ряды увесистых брёвнышек, пригибая голову, на шее его болтался включённый налобный фонарик. Свет от налобника упирался в уложенный на колени «ИЛ-86», он же SA-80 - “британец”, невесть почему обретший в окрестностях Чернобыля второе имя. Азиат шаманил с ним, пытаясь устранить клин или какую иную неполадку. - Чего стоишь?! Хоронись, убьют ведь! Я же тебя засветил! - черноокий парень наконец справился со своей винтовкой, вскинул её, нацепил фонарь прямиком на предначертанное место - на лоб и приподнялся из-за укрытия. Пучок белоснежности ударился в редкий метровый заборчик, стрелок заорал «Контакт!» и дал квинтет одиночных в конкретную балку. С глухим стуком дерево приняло четыре пули из пяти. Ничего больше не произошло. Фонарь потворствовал мраку, являя взору отдельные, лишённые общей связи объекты. От того восприятие только ужималось. Выловленные из черни оконный проём, рассадник кустов боярышника, местами осыпавшаяся стена кирпичной пристройки становились окружностями, призванными из других, куда более цветастых миров, затмевая собой сумеречное окружение. - Есть! Урыл одного! Там ещё трое, видели? Парни, не расслабляемся! - не без удовольствия рапортовал брюнет, уходя в укрытие для перезарядки. Сменив магазин, он снова лизнул белым по парализованному Глинке. - Старшой, какого... Где твоя снаряга?.. Блядь! Лови! - Тай вырвал из кобуры свой древний Кольт и метнул тот в сторону «истукана». Пистолет рухнул в трёх метрах от Жени, тот даже не обратил на него внимания. Азиат снова принялся за стрельбу, высунувшись из-за укрытия сбоку, а старшой разглядывал его: полная экипировка, «Заря», сверху неё накинут потасканный, некогда стянутый с мертвяка «плитник», ниже пояс с раздутыми подсумками, даже раздербаненный рюкзак поодаль валяется. Всё было при нём. Кроме рассудка. За теми объектами, которые он выцеливал сперва фонарём, а потом и «Илом», никого не было. Никто не отвечал Тайцу на его стрельбу, хотя тот вечно сжимался, дергался и прятался, как под градом пуль. Никого не было за балкой, которую он прострелил, пустовало изрешечённое оконце, обстриженные снарядами кусты, усечённая кирпичная кладка. Никого не было хотя бы потому, что его сумасбродный товарищ был ещё жив, ведь его «налобник» был апофеозом идиотии: ровно что красная тряпка для быка, пёстрая мишень, сигналящий маяк. Бери и стреляй — всего делов. А никто не стрелял. И не собирался даже. Они были здесь вдвоём. Только они, темнота и лучик чистоты, скользящий по ней. - Кефир, у нас проблема! Возьми на себя окно, на три часа! - командовал Тай, меняя позицию. Произнесённое им прозвище отполированным виоланом легло на язык. Прозвище ровное, плоское, круглое, без острых углов, дрейвующее по рту как кусок масла на разогретой сковороде, обдающее зубы, щёки и горло цепью электрических импульсов, отдающее металлическим привкусом — привкусом свежей крови. Смерть кралась за их спинами лёгкой теневой поступью, бродяга чувствовал это. Не в силах вынести окружавшее давление, он вновь решился рвать когти, теперь уже от режущих ухо звуков стрельбы, с каждым мигом приближающихся по интонации к похоронному маршу, бросая подельника на произвол судьбы. - Глинка, ты куда?! Помрёшь же! Все тут помрем! - навзрыд ревел азиат, расщепляя гласные, подавляя зычные плевки своего оружия. «- Помрёшь. Ты. И я с тобой, если дёру отсюда не дам!» - в уме ответствовал бородач, улепётывая всё дальше. Он мчался к краю деревни на ощупь, идеально чувствуя почву под ногами - ему всё ещё помогала «компания». Вдобавок в нем зияла святая вера в то, что за границами «Гляделкино» всё снова станет по-прежнему, всё станет хорошо. Исчезнут эти глядела, исчезнут сводящие с ума мысли, стыд, плоть обретёт самостоятельность, излечатся все друзья. Он даже готов был вернуться за ополоумевшим Тайцем, да только не сейчас. Нужно было отдохнуть от этого дикого гона крови и мыслей. Хотя бы пять минут, а лучше час, а лучше день, а лучше вечность. Тело начало сдавать. Глинка не мог разобрать этого по накопившейся тяжести в корпусе, по ватным ногам, по подскочившему давлению. Вся эта информация не была доступной для него, исключая анализ. Несмотря на это, он стал подмечать, что с каждой декадой метров его стремительность уменьшается, несмотря на весь напор, исходящий от мужчины и его «группы поддержки». «-Оболочка своё отработала, пора подвергнуть её санированию». Вольный инстинктивно мотнул плечами, как бы отбрыкиваясь от наваждения и завернул к прогалине меж двух хижин. Там, судя по памяти, была широкая тропа меж гравитационных силков, ведущая к «Жабьему Плато». Сбитые в мясное пюре ступни уже шатало и юлило по сторонам, вытаращенные руки хватались за неосязаемые уступы, выя так и настырничала свергнуть черепушку с её насеста. «- Ранен. Ранен своей опийной экзальтацией». Теряющий себя и всю энергию Женя, оседая, из последних сил ухватился за выдуманный им уступ. Прикосновение отдалось громогласной перкуссией, армией камешков прошествовавшей по всем органам, обивая те. Человека словно подхватили за ладонь, потом за локоть, а дальше и всё тело вдруг обрело опору. Точно все его глазастые спутники вдруг обрели физическое воплощение, выстраиваясь под ним пластичной горкой. Его перенимало к себе что-то большое, как плюшевый медведь, пушистое, как ангорский кролик, мягкое, как свежие перины, уютное, как объятья матери в детстве, и очень нежное, как свежий сливочный пудинг. Оно заточило его в разновидность зорба, прижимаясь со всех сторон, лаская теплыми руками. Чувства нарастали экспансивно, резко, умножаясь друг на друга за секунды. Кодой для перкуссии стал ужасный тинитус: гвалт, шипение, свист, звон, шум, исходящий от водопада, стрекот кузнечиков, удары клюва дятла, безустанные визги грудничков — все срослось в какофонию. Звуки забили ушные перепонки, как сера, устанавливая новую тональность происходящему. Его вектор созерцания намертво упёрся в небо. Самое обычное серое небо над Зоной, которому и описания-то дать нельзя было. Значит тьма наконец отступила. Зрение сделалось туннельным, по границам этого туннеля плыли обрывки реальности, дрожащие помехи, причудливые, молниеобразные, несуществующие в умах фигуры, безгранично растягивающиеся вдаль. Туннель всё утончался, образов становилось всё меньше, жуткий продрогший гул выл всё сильнее: стачивал кожный покров, измельчал в пыль мышцы и сухожилия, скрёб по костям, оставляя за собой завитки глубоких трещин. Образующиеся в остатке пыль, порошок, труха, тут же испарялись, как роса на солнце по утру. В бородаче не прозвучали, нет, не явились мыслями, даже не возникли перед взором слова. Они, траурно немые, будто отпечатались где-то на подкорке, их как клеймом выжгли на хрусталике. «- Было приятно познакомится с тобой». В диком, бурном, рьяном потоке воздуха возник уносящийся на край света вихрь из рук и ног. Как только их не стало видно впереди, туннель схлопнулся. Вновь наступила темень и мгла. В ней тихо выветривалась по пространству горстка дум: «- Где же Боря, почему я не вижу Борю?». ***