Забота о ближнем

Майские грозы тянутся по магическому Лондону. Весенний влажный рассвет готовится раствориться в летнем зное. Набухшие почки больше не могут терпеть и распускают сочные, зеленые листья. Вечно пасмурное небо Лондона иногда разрешает солнцу протиснуть свои лучи. Природа оживает. Заканчивается весна. Закончилась война. Если бы Гарри Поттера спросили, что такое война, он бы ответил — тень. Каждый, кто через неё прошёл, отбрасывает эту тень всю жизнь. Война — это жизнь. Детство, отрочество и юность Гарри Поттера и его друзей. Всего магического Лондона. Геройство, которого не просили, но которое придется вынести. Прошла неделя с победы над Воландемортом. Но победить войну в себе — как отрезать ногу, вырвать сердце. Все мы теперь немного война. Гарри без войны был не Поттер. Теперь он Гарри. Что это за Гарри — он не знал. Покинув родные края борьбы, он набрел на выжженную землю. Спокойную, тихую и совсем ему неизвестную. Гарри так устал, ему не хочется сажать что-то новое. Выдохнуть, но что вдыхать? Нет, он искренне рад победе. Его сердце, как попрыгунчик, ударяется о внутренности, заставляя то судорожно смеяться, то плакать навзрыд. Вот она — свобода. От погони, тьмы, отчаяния, борьбы. Первые дни после победы были наполнены радостными и горькими слезами, похоронами погибших, совместным молчаливым присутствием, тихими, скорбными объятиями. Всеобъемлющей интимностью. Связанные звенья скорбной цепи. Но вот, братские могилы вырыты, цветы возложены, памятники поставлены. Все, война умерла. И что? Весь май пролетел для Поттера как один длинный, пасмурный день. То беготня по судам, то слезы счастья и плач скорби, греющие душу, но будто не до самых косточек, посиделки в Норе, томные объятия с Джинни, криво встраивающие в послевоенную, свежую хронику. Колдографии на каждом шагу, папарацци, интервью, приглашения, беседы. Гарри не был готов к резко появившимся изменениям поствоенного периода, сопряженных с его статусом героя, миротворца. То Отдел тайн вызовет, то Ежедневный пророк. Гарри понимал, для чего это, но зачем ему это? Хотелось отдохнуть. Одному и надолго. Сердце больше не бьется так рьяно. Война закончилась резко. Пожиратели как-то быстро сникли и ушли в туман, а их отловом оперативно занялся аврорат, наконец-то отстав от детей. А дети сновали, как брошенные щенки, даже не представляя, куда им теперь идти. Создавать что-то новое не было сил, а оставлять старое — слишком рискованно. Еще долго Гриффиндор просыпался от кошмаров, попыток кого-то спасти, ухватиться за чью-то руку. Каково это — вот так, просто жить нормально? Давно это было.

***

Было место, которое соединяло и прошлое, и будущее, и настоящее. Дом для всех опустошенных победой детей — Хогвартс. Лето Гарри, как и многие другие ученики, решил посвятить восстановлению школы перед новым учебным годом. МакГонагалл хотела подарить всем обычную жизнь, внести важную рутину нормальности в послевоенный период. Монотонное и нескончаемое «Репаро» на каждом углу для юноши было сродни медитации. Казалось, он и правда стал сажать цветы, но не на выжженной земле, а на старом, знакомом поле. К ремонту подключилась половина Гриффиндора, сфокусировавшись на восстановлении стен факультета. Невилл возился в теплице, Рон на квиддичном поле, Дин и Симус помогали рейвенкловцам отстраивать гостиную. Гермиона вместе с Джинни записались волонтёрами в больничное крыло, где стали размещать раненных бойцов — Св. Мунго не справлялась. Хаффлпаффцы, чья гостиная осталась невредимой, помогали в Большом зале. Факультеты будто слились воедино в общем горе. В какой-то момент единения мысль пришла сама: объединить восьмой курс в один. Стало не важно, какого цвета у тебя галстук. Только если не зеленый. Из Слизерина пришёл всего один доброволец. Драко Малфой. Якшаться с Пожирателем смерти никто не хотел, поэтому директор давала ему отдельные задания в потаенных углах Хогвартса. Гарри был искренне рад, что кто-то ещё кроме него видел в Драко человека. С тех времён, как слизеринец вернулся в школу, Поттер пересекся с ним два раза. Первый раз по его прибытию, отдавая палочку. Кроме короткого кивка и последующих удаляющихся шагов Гарри так и ничего не услышал. Второй раз — сразу на следующий день, на суде, давая показания в защиту Нарциссы и Драко. Свое отношение к блондину гриффиндорец так и не понял. В войну думать об этом не было времени, а сейчас, поднимая кирпичи и таская парты, времени подумать было хоть отбавляй. Плюс ко всему постоянно снующая белая макушка, явно пытающаяся скрыться от поттеровских глаз. За весь июнь мелькающие мысли о Драко сложились в несколько выводов: 1. Слизеринец больше Драко, чем Малфой. И это хорошо. 2. Может, он не на светлой стороне, но, по крайней мере, не на темной. 3. Драко Малфой избегает его по неизвестным причинам. 4. Его интересует жизнь блондина, и ему хочется с ним сблизиться. 5. Он слишком худой, чтобы его не сдувал ветер? Хочется его схватить, чтобы он точно не упал? Последний вывод мысленно подчеркнут как «очень странный и неуместный».

***

Июль прошел более человечно, чем июнь. Большая часть фундамента, стен и потолков была отремонтирована. Теперь оставалось таскать вещи туда-сюда, ремонтировать стулья и парты, уговаривать испуганных домовиков больше не консервировать еду на случай следующей войны. Жизнь Гарри разбавилась полетами с Роном, еще более частыми визитами в Нору вместе с Гермионой, походами в Хогсмид, волокитой с поместьем Блэков. Теперь мысли Поттера не крутились внутри треугольника «Война закончилась — Драко Малфой бегает от меня — Тяжести жизни знаменитости», а переместились в пентагон, с добавлением углов «Что мне дальше делать по жизни?» и «Мои странные отношения с Джинни». В попытке ответить на первый вопрос (а его задавали ему слишком часто), он только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, что-то мямлил и переводил тему. Его разрывали на две части абсолютно противоположные жизни. С одной стороны вернуться в войну, спасательство, бесстрашие и так далее, или коротко — Аврорат. Такой вариант слишком перетягивал одеяло, но и пугал закольцованностью жизни. Гарри казалось, что от вечной борьбы он никогда не выгорит, но, возможно, сгорит. Второй вариант — преподавать ЗОТИ в Хогвартсе. У Гарри за всю жизнь было только три увлечения: война, квиддич и Отряд Дамблдора. Если война еще его тянула, то квиддич хотелось оставить в разряде хобби. Карьера ловца пугала постоянными разъездами, а Гарри хотелось наконец-то обрести свой дом. А вот преподавание… Остаться в любимом Хогвартсе, преподавать любимый предмет, любимому Гриф- любимым факультетам. От такой картины веяло теплом, спокойствием и уютом. Гарри пугало спокойствие. Отношения с маленькой Уизли тоже пугали его до чертиков. Она была теплая, но не притягательная. О ней хотелось заботиться, но не давать ей заботиться о себе. Гарри чувствовал, будто он приемный отец Джинни. Уизли после окончания войны стала более прилипучей, будто осознав всю хрупкость жизни человеческой. Да и вся Нора после смерти Фреда стала оберегать Поттера как малое дитя. А Гарри и не был против побыть ребенком. Юноша не мог насытиться этой семейной заботой, все больше и больше проникаясь трогательностью рыжего семейства. Он чувствовал семью. А романтические чувства к родственникам — это ненормально. Июль принес новые выводы: 1. Ему очень нравится иметь семью. Он хочет завести свою. Он хочет много детей. 2. Инцестуозные дела с Джинни все еще его не привлекают, и это надо как-то решать. 3. Ему чего-то не хватает по жизни. 4. О Драко Малфое хочется думать перед сном, в Норе, на метле над полем. 5. Иногда он сопоставляет себя и Малфоя. 6. Иногда хочется сопоставлять Драко и Джинни. 7. Он все еще помнит и думает о том, видит ли Драко в зеркале, как он обнимает его? Ах, да, зеркало.

***

Первая и единственная просьба Гарри в начале августа после восстановления Хогвартса — отдать зеркало в Отдел тайн. За все время учебы в Хогвартсе и своих тайных вылазок к Еиналеж, гриффиндорец так и не понял, с какого черта Дамблдор держал сводящий с ума артефакт в школе. Уже двое учеников и один профессор (а это только те, о ком он знал) были в курсе об артефакте и с заядлой частотой ходили к нему на поклон. Хогвартс должен быть безопасным, убрать Еиналеж — небольшой шаг в эту сторону. МакГонагалл сочла предложение Гарри разумным. Во-первых, спорить с новоиспеченным героем магической Британии не очень красиво, во-вторых, идея и правда была здравой. Минерва, будучи новым директором Хогвартса, старалась прислушиваться к пожеланиям каждого ученика каждого фаультета. Отдел тайн был проинформирован, было решено забрать артефакт десятого августа.

***

Еиналеж заберут завтра. Эта мысль грела и тревожила душу. Он все еще не ходил туда с четвертого курса. Но не забыл те чувства, что давал артефакт. Как зеркало стало тем волшебным телефоном, по которому хотелось звонить. Гарри отчасти относился с уважением к Еиналеж за подаренное детство, поэтому чувствовал необходимость проститься. Зеркало стояло в нетронутой битвой части замка, поэтому Гарри был уверен, что с ним все в порядке. Ноги сами шли по знакомому маршруту, заплетаясь в попытках свернуть. Под ложечкой сосала беспокойная мысль, что он идет не проститься, а остаться. Что он вообще там увидит? Он стоит перед той самой дверью. Голова все еще просит не открывать, но рука уже тянется к ручке. Сердце замирает, и вот, выдохнув, гриффиндорец входит внутрь. И видит Драко Малфоя, сидящего по-турецки напротив стеклянной глади. На звук открывающейся двери слизеринец отреагировал… никак. Лишь еле заметно медленно и томно вздохнул. В то же время Гарри, увидев незванного гостя, замер в дурацкой позе с открытым ртом, с которого случайно вырвалось звонкое «ой», на которое не последовало никакой реакции. Первой мыслью было уйти. Гарри уже раз подсматривал за интимностью Драко, и еще раз повторять это, конечно, хотелось совсем не хотелось, разумеется. Это было бы не очень правильно с его стороны, а вот с другой, очень даже правильно. Слизеринец, наконец-то, не убегает от него, и можно зацепиться за возможность поговорить. Гарри медленно и неуверенно сделал первый шаг и замер, будто ожидая приглашения. Никакой реакции от сидящего слизеринца не поступило. Решив, что этого достаточно, он на одном дыхании преодолел расстояние между ними и с зажмуренными глазами уселся рядом, сложа ноги подобно соседу. Ему не хотелось сейчас погружаться в себя, опьяняться отражением. Нет. Его не пугала мысль быть таким откровенным рядом со слизеринцем — он боялся, что отражение его затянет, так и не дав узнать Поттеру, почему он так часто думает о Драко. Недолго пораздумав с закрытыми веками, юноша снял очки и положил около себя. Глаза сразу заболели от разводов, что расплылись перед глазами, а голова немного закружилась. Они сидели в тишине, в невероятной близости, лишь глухо прерываемой промаргивающимся Поттером. Гарри понимал: хотя ему и не по себе, но его потенциальный собеседник точно не заговорит первым (если вообще заговорит). Не зная, с чего начать, он неловко произнес в размытую перед глазами тишину: — Его завтра увезут. — Правильно, — почти сразу ответил Драко, не отводя взгляда от зеркала, от чего Поттер рефлекторно дернулся. Ответ был натянутый, резкий и звонкий, как струна. Гарри мысленно согласился с юношей, но не стал озвучивать. Он вообще не знал, что ему дальше озвучивать. Сидеть в тишине перед Еиналеж было как минимум странно, разговаривать с Драко без ругани и драк — еще страннее. В голове крутилось много личных вопросов, желаний признаться во всех грехах, извинить и извиниться. Собрав всю свою хваленую гриффиндорскую смелость в руках, он решил (или его резко поднявшаяся нервозность), что пора выпалить: — Зачем ты приехал в Хогвартс? — на этих словах Гарри зажмурился, будто ожидая удара. — Мне уехать? — все так же быстро и натянуто. — Не язви, — уже более расслабленно ответил Поттер. Язвит — значит, все хорошо. — Искупать грехи, — вдруг выдал Драко, от чего у Гарри что-то внутри похолодело. Как-то он не был готов к такому уровню откровенности после семи лет вражды (пяти с половиной, если считать небольшое открытие в больничном крыле). — Суд тебе их уже отпустил, — промямлил Поттер в попытке снять вину с блондина. — Но не я. Молчание. Опять он говорит что-то, от чего хочется заткнуться. Выпуливает эти признания. Откровенные, холодно-теплые, короткие и меткие. Гарри чувствовал, что Малфой очень напряжен, но будто какая-то его часть так и просит расслабиться, услышать, взять ее на ручки. Гарри знал, что придется играть по-крупному. А, значит, тоже быть откровенным. — Ты не убийца. И тут Малфой на секунду дернулся, а глаза распахнулись. Гарри не мог этого разглядеть, но чувствовал, что попал. — Ты тоже, — выдавил блондин в попытке собраться. Разговор был каким-то придурковатым. Пару слов — молчание, открыл рот и тут же закрыл. Они пулялись откровениями друг в друга, ранились и оттаивали слишком быстро для семи лет закрытости. Это было так сложно переварить, но так приятно, что у обоих живот разрывался от боли бабочек, что тяжелыми крыльями бились о внутренние органы. — Что ты в нем видишь? — вдруг разорвал тишину Драко хриплым голосом. Гарри, опешивший от такой интимности, встрепенулся. Во-первых, он сам пока не знал, что он там видит. Во-вторых, о таких вещах он никогда и никому не говорил. Звучит так, будто попросили раздеться догола. В-третьих, почему-то Драко хотелось рассказать, раздеться и показать: вот, я тоже человек. Вместо такого шквала откровенности Поттер выдал: — А ты? — Я первый спросил, — совсем по-детски парировал Драко, от чего Гарри за секунду растаял. Перед детьми, даже восемнадцатилетними, он не мог устоять. — Л-л-ладно, — Гарри стал шарить рукой по полу в поисках очков. Закрыв глаза, он водрузил их на нос, и медленно открыл, привыкая к четкости зрения. Гарри искренне не знал, что увидит в отражении. Жизнь его после войны запуталась. Почему-то он хотел и боялся увидеть свадьбу с Джинни. Будто хотелось увидеть что-то правильное, но от этого было еще страшнее. Выход был один: просто посмотреть в чертово зеркало. Сердце застучало так быстро, отчего Гарри показалось, что он весь сам — одно огромное сердце. Кровь ринулась во все конечности сразу, а лицо застыло изумленное, словно он увидел в зеркале Воландеморта. Нет, не Воландеморта, и не Джинни, а Драко Малфоя, несносного Малфоя, обнимающего его так сильно, что, кажется, еще чуть-чуть — и раздавит. В зеркале они сидели так близко, Драко обнимал его по-детски, с силой прижимая руки к бокам, сдавливая ребра. Гарри по ту сторону смеялся и с улыбкой утыкался в тощее плечо блондина, от чего тот еще больше прижимался. Гарри успел лишь испугаться перед тем, как зеркало стало трястись в поистине человеческих конвульсиях. Отражение пропало, и оно резко остановилось, потемнело, и разразилось таким ослепляющим светом, от которого парни с криком отпрянули, одновременно закрывая лицо руками. Вспышка света была секундной, после чего зеркало успокоилось, продолжая как ни в чем не бывало выполнять прямые свои обязанности. Первым глаза открыл Поттер. Глаза за тонкими стеклами пытались сфокусироваться на… их отражении? На обычном отражении. Гарри даже успел оценить, насколько же лохмато он выглядит рядом с ухоженным и прилизанным Малфоем. — Что?.. Чего? — только и смог он квакнуть, рассматривая знакомых ему юношей. Это что, какой-то шифр? Гарри перевел взгляд на Малфоя. Тот недоуменно смотрел в Еиналеж, хмуря белесые брови. — Я что, его сломал? Может, в него вдвоем смотреть нельзя?.. — Нет, — утвердительно констатировал Драко. — А что ты видишь? — Э, ничего. То есть, просто отражение, как в обычном зеркале, — замялся Гарри и вдруг вспомнил, что он увидел в зеркале сначала. Щеки покрыл вишневый румянец. — А ты что видишь? В ответ он получил хтоническую тишину. Драко смотрел в зеркало, будто парализованный. Он не двигался совсем, лишь смотрел в Еиналеж. И тут он стал раскачиваться туда-сюда, бешено улыбаясь. Гарри испугался, что он видит в этом сломанном зеркале что-то ужасное, от чего сошел с ума. — Малф- Д-драко? Все в порядке? — Гарри еще не научился без вопроса к себе произносить его имя. И тут Драко повернул на него свой взгляд. Боже, какой это было взгляд. Полный нежности, заботы, благодарности. И бросился, как голодный зверь, на Гарри. Заключая его в объятья. Это было так, ровно так, как выглядело в зеркале. И ровно так же приятно, как это могло бы представляться. Гарри, опешивший от нахлынувших чувств, лишь сказал сдавленное «Ах» от дикого сжатия ребер. Когда звон в ушах прошел, он услышал легкое бормотание. — Ты тоже это видел, да?.. Тогда, до свечения. Тоже это видел. Тоже. — Д-да… — не стал отнекиваться Гарри, растворяясь в чужих руках. Было уже ничего не важно: статусы, роли, факультеты, зеркала. Лишь это объятие. — Я читал о таком. У нас общее желание, и мы посмотрели вместе в зеркало. Общее желание. Общее. Общее желание заботиться друг о друге. Находиться рядом. Думать друг о друге. Обниматься. — И это значит, — продолжил Драко, — нет смысла больше смотреть в блядское зеркало, когда можно просто обниматься. Просто обниматься. Просто. Гарри чувствовал себя, будто проживает не свою жизнь. Его жизнь — это беготня, сомнения, друзья и враги. А эта: тепло, забота от человека, который никогда ее не получал и не просил. Искренняя, чистая, лишь для него. Они оба молчали, пытаясь не спугнуть момент. Драко уже давно ослабил хватку, отчего Гарри смог освободить руки и неловко положить их на тонкую спину. Гарри хотелось подарить заботу в ответ, и он, не найдя никаких других способов, стал поглаживать выпирающие позвонки. Тело под его руками сначала напряглось, а потом тихо расслабилось. Уткнувшись друг другу в плечо, посапывая в мантии, они сидели, стараясь не думать о том, кто они теперь друг для друга. Их объятья продлились недолго. Никто из них не успел ими насытиться, но скованность, неловкость и неопытность в получении заботы делали свое дело, заставляя отпрянуть. — А почему, ты, — начал Гарри, зарываясь рукой в черный вихрь волос. Почему ты что? Видел нас? Хотел этого? Не говорил ранее? — А, неважно. В ответ Драко мечтательно заулыбался, от чего Поттер засмущался еще больше. Видеть такого слизеринца было совсем непривычно, а ошеломляющая скорость изменений сбивала как гудящий поезд. Повисло теплое, но все равно неловкое молчание. Они пытались не смотреть друг на друга, боясь столкнуться взглядами. Что они в них увидят? А самое страшное: что другой увидит в его глазах? Если голова Гарри гудела от нескончаемого потока информации, то светлая, во всех смыслах, голова Драко уже все для себя решила. И слизеринец опять кинулся в молчаливые объятия, с новой силой сжимая побледневшего гриффиндорца. Казалось, что в любой момент промедления и молчания Драко будет лезть с объятиями, будто пытаясь успеть. — Ты чего? — промямлил Гарри, кладя подбородок на макушку блондина. В этот раз Драко промахнулся и уткнулся гриффиндорцу в геройскую грудь. — У меня не так много времени до сентября, — то ли мечтательно, то ли досадно произнес Малфой. — А может, ты выбежишь отсюда через секунду, и тогда мое время кончится сейчас. — Не кончится, — вот так, абсолютно просто, честно и не задумываясь ответил Поттер. А слова Драко на этом моменте просто закончились. Новое объятие было намного дольше предыдущего. Оно было наполнено принятием, надеждами и светлым будущем. Казалось, от заботы, окутавшей юношей, первый раз они чувствовали себя здесь и сейчас. Первый раз узнали друг друга. Первый раз оба были искренне благодарны Еиналеж.

***

Выводы августа: 1. Объятиями нельзя насытиться. 2. Драко умный, мечтательный, пугливый, абсолютно млеющий от любой заботы в его сторону. 3. Драко ничего не просит, но ничего не дает взамен, если не сказать ему прямо и четко. 4. Драко хочет семью, хочет наследника. Он не хочет воспитывать его так, как воспитывали его. 5. Драко может оплакивать чужую жизнь. Даже мою. 6. Драко не умеет целоваться. 7. Я не помню себя в этом августе. Но помню его. 8. Он — мой телефон, а я — его замок.