Если он попросит

Выбор очевиден – кажется Сукуне. Очевиден настолько, что никакого выбора, в общем-то, и нет. Вот только мальчишка почему-то продолжает медлить, хотя именно для промедления времени нихрена не остается: счет идет уже на минуты. Еще немного – начнет идти на секунды. – Какого хера ты стоишь здесь столбом? – рычит зло Сукуна. Бросается ментально вперед – но мальчишка крепко удерживает тело под контролем, ни одного шанса вырваться. Собственное рычание становится громче. Яростнее. Бессильнее. Последний факт выводит бешенство на какой-то новый уровень. Следующие слова оплывают сильнее злостью и напитываются откровенным отчаянием, которого там быть не должно; которое выбивается из привычного, из знакомого – но сейчас Сукуне посрать. Он подумает об этом как-нибудь потом. Потом, когда это дерьмо подойдет к концу. Потом, когда опять сможет провалиться в полыхающие преисподними радужки. Потом… Блядь. Да блядь же. – Ты должен уже нестись туда, твою мать! – Если я уйду, все эти люди умрут. Мальчишка пытается выдержать ритм своего голоса тихим, ровным и спокойным – но тот сбоит, рвется лоскутами на гласных. Руки его сжимаются в кулаки – видеть этого Сукуна не может, но ощущает отчетливо. Как ощущает и чужое бессилие, резонирующее с бессилием собственным – и от этого ярость только разгорается сильнее. Множится стократно. – А если не уйдешь – то сдохнет он! Выбор. Ебучий выбор, который же дохуя, сука, очевидный. Но, кажется, очевиден он здесь только для Сукуны. – Мегуми хотел бы, чтобы я остался, – сипит в ответ мальчишка, и голос его окончательно ломается, по швам рвется. Так сильно врезать ему не хотелось еще ни разу за все годы, что Сукуна заперт в этом гребаном теле – клетка с решетками в глотке. Но потом он улавливает это. Слабые отголоски. Мимолетный сбой в системе. Лишь крохотная деталь в общем хаосе разрушения – не заметишь, если не знаешь, как искать. Где искать. Не заметишь, если не изучал это сознание снова и снова, день за днем и месяц за месяцем в попытке найти хоть какую-то брешь. Силой Сукуна заставляет свою ярость притихнуть на градус-другой. Вместе с тем, как ломается голос – ломается и что-то внутри мальчишки. Сукуна тянется за этим чем-то. Хватается за ничто, ведущее в никуда. Если Сукуна готов пожертвовать всем миром ради Фушигуро – то Итадори готов пожертвовать самим Фушигуро ради Фушигуро, стоит тому только попросить. А Фушигуро бы попросил. Они оба знают – попросил бы. Потребовал бы. Эти их идиотские шаманские принципы. Эта их надуманная ответственность за весь гребаный мир. Этот, чтоб его, Фушигуро с его жертвенностью, с его абсолютной готовностью самоубиться обо что-нибудь, о кого-нибудь ради безликих и безымянных, которые не оценят, не поймут. Не узнают даже. Этот, чтоб его, Фушигуро, с его преисподними в радужках, который и сейчас – все так же и все туда же; который и Итадори внушил, что между ним, Фушигуро, и безликой толпой выбрать нужно толпу. И Сукуне должно быть плевать; должно быть концентрированно, тотально посрать. Должно. Всего лишь Фушигуро, всего лишь какой-то пацан, который – один из тысяч, миллионов; который в этих миллионах обязан же затеряться. Вот только – не теряется. Вот только – не всего лишь. Вот только – не один из миллионов. Единственный из миллионов. Чтоб тебя, Фушигуро. Чтоб тебя. Потребность мальчишки оказаться сейчас в двух местах одновременно Сукуна может почувствовать физически – но, забавно. В этом теле находятся два сознания, а происходящее все равно нихера не становится легче. Только сложнее. Их раскалывает надвое разницей того, что их ломает; разницей выбора. Ублюдочный эгоцентризм Сукуны ситуацию для него изрядно упрощает, хотя в абсолютной невозможности какого-либо реального действия проще оно нихрена не ощущается – тупой же долг, иллюзорный и надуманный альтруизм Итадори сковывает их обоих и не дает сделать то, что нужно. Но – расколоться надвое они все еще не могут. Не могут. Зато для Сукуны выбор все еще. Дохрена. Очевиден. – Мне поебать, чего он хотел бы, – в этот раз получается не рычание – в этот раз получается твердый и жесткий, уверенный приговор. Потому что для реального действия наконец есть шанс. И Сукуна вмазывается всем своим нутром в найденное ничто. В брешь, которую Итадори то ли не предусмотрел – то ли полуосознанно оставил. То, что он думает, будто готов Фушигуро пожертвовать; то, что он думает, будто знает, как поступить правильно – не значит, что он действительно этого хочет. Не значит, что он готов по-настоящему. И его секундного колебания, его мимолетной слабости; его желания, мазнувшего по краю создания, его осколочно вспыхнувшего порыва отдать контроль над телом Сукуне, чтобы он сделал то, чего на самом деле хотят оба – этого более, чем достаточно. Дело в том, что для Итадори выбор на самом деле тоже очевиден – даже если он отрицает; даже если ему не хватает гребаных яиц признать и самому поступить так, как нужно. На самом деле, они оба довольно неплохи в отрицании, как оказалось. Но сейчас, в эту секунду, когда впервые за годы контроль мальчишки дает сбой без рациональных причин, вроде десяти разом проглоченных, мать их, пальцев – Сукуна вдруг понимает. Даже если этого понимания нихрена не хочет. Мир схлопывается на Фушигуро – и тут самому как-нибудь смириться бы, как-нибудь воем не изломаться бы до желания шкуру с себя содрать; как-нибудь научиться бы существовать с этим знанием. С этой, мать ее, потребностью. Вот только дело в том, что мир здесь схлопывается на Фушигуро не только для одного Сукуны. Но об этом он подумает потом. Потом, когда – вновь падать в преисподние радужек. Потом. Сейчас же у Сукуны есть дела поважнее. Глубокий, шумный вдох. Ощущение силы, дробящей жилы. Отдающей в костях. Сукуна открывает глаза. Бросив пустой взгляд на паникующую толпу людей под собой, он безразлично отворачивается. Всего лишь сопутствующий ущерб. Ничего особенного. Ничего личного. Спрыгнув с крыши, Сукуна цепляется за горячечную пульсацию где-то глубоко в грудной клетке – багряный маяк, истекающая кровью путеводная. И несется туда, куда нутром тащит, куда нутро просится – и собственное, и чужое. К Фушигуро. Ради Фушигуро. Выбор же дохера очевиден.