Если он попросит

– Ты не виноват. Не выдержав, Юджи отводит взгляд, сглатывает с силой. Голос Мегуми – тихий, но знакомо твердый, уверенный, и от этого только ощутимее внутренности виной скручивает. Хочется сказать – ты не прав. Хочется сказать – ты не понимаешь. Хочется объяснить – но Юджи и сам не уверен, что именно объяснять собрался. Не уверен, готов ли признать все даже мысленно – и что именно признавать нужно. Больше, чем объяснять или спорить, хочется Мегуми на слово поверить. Это ведь Мегуми. Он не тот, кто будет лгать из жалости, из желания успокоить, утешить. Мегуми вообще очень просто было бы верить больше, чем себе самому. Глотнув судорожно воздуха, Юджи все-таки вновь к Мегуми поворачивается. Заглядывает ему в глаза – и на секунду-другую мир будто вышибает из-под ног. Мегуми смотрит спокойным серьезным взглядом – тем самым, который появляется, когда он полностью уверен в своей правоте. У него радужки – потемневшие, в полумраке сумерек почти слившиеся со зрачками, но яркостью все равно сбоят, как солнечным светом. В голове против воли мелькает размытая мысль: Красиво. Глоток воздуха вырывается из горла шумным хрипом, до легких, кажется, так и не добравшись. Юджи пару раз спешно моргает; хочется опять отвернуться – но он заставляет себя этого не делать. Только встряхивается весь, мысленно отвешивая по своей глупой роже оплеуху. Что за идиот! Не время сейчас о таком думать. – Для этого всегда – время, – с ядовитой насмешкой фыркает Сукуна, и раздраженно зашипевший Юджи моментально отвешивает себе теперь вполне буквальную оплеуху – но рот Сукуны тут же появляется на другой щеке, и он довольно смеется этим своим злодейским смехом. Юджи почти уверен, что где-то там, в его собственной голове, Сукуна репетирует этот смех перед зеркалом часами; ну, или без зеркала – если не повезло его в голове Юджи найти. А ведь Юджи только порадоваться успел, что Сукуна притих и не высовывается, давая им с Мегуми спокойно поговорить – но, ха, как же. Рано радовался. Судя по событиям последних лет – все положенные ему запасы радости Юджи в принципе уже истратил. Где-то в предыдущей жизни. И, блядь. Чем больше времени Сукуна остается в его теле – тем лучше ему удается считывать, выхватывать эмоции и мысли Юджи. Не только то, что на поверхности, как сейчас – но и более глубинное, важное. Иногда такие вещи, в которых Юджи временами еще не готов признаться даже самому себе. Но Сукуна – уже знает. Сукуна уже щедро поливает ядом болевые точки, существование которых научиться бы или принимать, или игнорировать – как получится. Но где ж тут научишься-то. Все-таки, это довольно хреново – делить свою голову с кем-то еще. Еще хреновее, когда этот кто-то – тысячелетний демон, Король гребаных проклятий. Юджи уже планирует приказать Сукуне заткнуться – не то чтобы тот когда-нибудь прислушивался, конечно, – но Мегуми его опережает. Отвернувшись от Юджи и сосредоточенно глядя в пространство перед собой, он на секунду сжимает челюсть так крепко, что отчетливо проступают желваки. А потом произносит: – Вот и тот, кого тебе стоит винить, Юджи, – и хотя голос Мегуми все еще звучит так же спокойно и ровно, Юджи знает его достаточно хорошо, чтобы уловить, насколько больших усилий теперь ему это спокойствие стоит. Сукуна хмыкает. Сукуна отзывается с ядовитой насмешкой: – Всегда пожалуйста, пацан. Рад спасти твою вечно лезущую на рожон задницу, – на секунду он затихает, и Юджи отчетливо ощущает в воцарившейся паузе театральность, от которой немного хочется закатить глаза. Но почти тут же Сукуна добавляет с иронией: – В очередной раз. – Я не просил меня спасать. В очередной раз, – жестко цедит Мегуми иронию ответную, пока свойственная ему, привычная сдержанность идет трещинами, а в голос проскальзывает явно с трудом сдерживаемое раздражение. Очень нечасто можно увидеть Мегуми таким. Очень немногое способно вывести его из себя хоть на йоту. Но Сукуна всегда умудряется найти способ, найти те самые слова. Совершить те самые поступки, которые Мегуми из равновесия выбьют. – Ты можешь заткнуться хотя бы на полчаса, – шипит приглушенно Юджи, обращаясь к Сукуне и сглатывая желание врезать себе и по второй щеке тоже – ударили по правой, подставь левую, ага. Останавливает только понимание, что это опять не поможет – только себе самому сделает больнее. Сукуна же его слова вполне ожидаемо игнорирует, обращаясь к Мегуми: – Ты бы уже валялся мертвым, если бы не я. И не впервые. Всего несколько слов – но их достаточно. Достаточно, чтобы прорвало ветхую плотину. Достаточно, чтобы сознание затопило тщательно игнорируемыми картинками и образами. На «мертвым» что-то внутри вздрагивает. И страшно обрывается. Юджи не хочет об этом думать – отказывается об этом думать, но в голову уже сами собой лезут мысли. Сценарий, где он остается и спасает всех тех людей – и только после этого мчится к Мегуми. И по сетчатке режет призраком его пустых стеклянных глаз. Призраком его тела, изломанной куклой брошенного на асфальт. Призраком его крови на собственных руках. Когда тремор внутри перетекает в конечности и пальцы начинают мелко трястись, Юджи приходится с силой сжать ладони в кулаки. Сукуна хмыкает, явно уловив образы в его голове – но Юджи сжимает кулаки сильнее и зло сцепляет зубы, от картинок отмахиваясь. Вот только Сукуна уже не обращает на него никакого внимания. Уже вновь отдает все свое внимание Мегуми, заканчивая с отчетливо слышным в интонациях оскалом: – Побольше благодарности в голос, пацан. Из сомнительных плюсов – минусы нахождения в одной голове работают в обе стороны, и Юджи за прошедшие годы тоже научился улавливать вспышки эмоций Сукуны, отделяя их от своих собственных. Хотя получается у него, конечно, не настолько хорошо, как у Сукуны – но причин этого Юджи не знает. То ли дело в том, что сам Сукуна скрытнее и сдержаннее, то ли ему проще из-за того, что находятся они все-таки в голове Юджи, то ли у него попросту было куда больше времени для практики – ну, где-то на тысячу лет больше. Еще есть вариант, что Юджи элементарно слабее – об о таком раскладе думать совсем не хочется, ему еще удерживать тысячелетнего демона в клетке собственной головы. Вот только причины не так уж важны. Главное то, что сейчас Юджи ощущает, как, несмотря на все тот же ядовито-насмешливый тон Сукуны, что-то внутри отзывается уязвленно, даже немного тоскливо. И Юджи абсолютно уверен: к нему самому это не имеет никакого отношения. – Бросив при этом умирать несколько сотен человек, – вдруг шипит Мегуми с ноткой взбешенности. Резко выдернутый из собственных мыслей Юджи вздрагивает прежде, чем успевает вспомнить, осознать – эти слова обращены не к нему. Но в цель от этого осознания они не бьют меньше; не становится глуше чувство вины, особенно остро вспыхнувшее после слов Мегуми – И только потому, что тебе что-то от меня нужно, – заканчивает Мегуми с отчетливо скользнувшим в голос презрением, и давящего, саднящего чувства в грудной клетке становится так много, что Юджи против воли морщится. Сейчас он уже до конца не уверен: вот это, болезненное за ребрами – оно его собственное, или Сукуны, или их обоих, надвое помноженное. Впрочем, стоит Юджи сосредоточиться, стоит по-настоящему приложить усилия – и он сможет отделить свое от Сукуны: у Сукуны злее, яростнее. У Сукуны отдает пламенем, которое ожогами щекочет изнанку. Если самого Юджи задела первая половина фразы Мегуми – то Сукуну, кажется, задела вторая, хотя до конца Юджи не уверен. Но в чем он уверен – так это в том, что никакой вины за смерти сотен Сукуна не испытывает. Это могло бы быть забавным – вот только как-то не смешно. Уживаться в одном теле с Королем проклятий все-таки очень, очень хреновая затея. Юджи никому не рекомендует. Но проходит секунда – и вот это, огненное за ребрами, становится куда менее ярким. Очередное доказательство, что с контролем собственных эмоций у Сукуны дело обстоит куда лучше. Хотя это все еще странно осознавать – что у Сукуны они в принципе есть. Эмоции. …эмоции. У Сукуны. Юджи даже моргает, когда вдруг на голову ему сваливается это осознание – и он не знает, как не понял раньше. Почему потребовались годы. Ведь за эти самые годы их сосуществования в одной голове, хоть какие-то отголоски эмоций Сукуны уловить удавалось только, когда дело касалось одного человека. Его жизни. Его дурацких самоубийственных порывов. Только, когда дело касалось Мегуми. Ох, – мысленно выдыхает Юджи. Ох. Он не уверен, что в состоянии сейчас по-настоящему обдумать эту мысль – так что заталкивает ее поглубже. Потом. Все потом. Главное сейчас – Мегуми. Где-то на задворках сознания вспыхивает: Мегуми – главное всегда. И Юджи не уверен, принадлежит ли эта мысль ему самому или Сукуне. Может, обоим. Это он тоже заталкивает поглубже, туда, где можно временно игнорировать. – Именно. Мне что-то от тебя нужно, – тем временем после секундной паузы произносит Сукуна, и голос его звучит со злым ироничным расчетом. Но Юджи ощущает вспышку чужой горечи, которая с этим расчетом не стыкуется. Стоит словам Сукуны прозвучать – и сразу после этого кожа на его собственной щеке перестает чувствоваться так чужеродно, уходит ощущение пулевого навылет. Потому что уходит Сукуна. Повисает тишина. Мегуми все еще смотрит в пространство перед собой и видеть Юджи до сих пор не может – но, кажется, ему и не нужно. Судя по тому, как его напряженные плечи чуть опадают, как их стальной горизонт чуть расслабляется – Мегуми понимает, что Сукуна вернулся вглубь сознания Юджи тут же, безо всякого визуального подтверждения. Как Мегуми это делает, Юджи не знает – но иногда кажется, он ощущает близящееся появление Сукуны раньше, чем тот действительно дает о себе знать; раньше, чем ощущает сам Юджи. Точно так же он ощущает и близящееся исчезновение Сукуны. Наконец, Мегуми оборачивается, и на его невозмутимом лице нет ни тени того раздражения, что звучало в голосе, пока он говорил с Сукуной – вновь лишь спокойствие и сила. – Его вина, Юджи. Не твоя, – ровно произносит он с легким нажимом на «его». Быть трусом Юджи никогда не любил, и сейчас становиться им совершенно не хочет. Он встречает твердый взгляд Мегуми, и уже хочет признать то, в чем боялся признаваться даже себе. Осознает ли Мегуми, что одна очень важная деталь выбивается из его логики, из его веры в Юджи – сам Юджи не знает. Но Мегуми слишком умен, чтобы упустить это. Нет больше десяти пальцев, поглощение которых разом лишило бы Юджи контроля и отпустило Сукуну на свободу – их всего-то осталось несколько; этого было бы недостаточно, чтобы контроль Юджи пошатнуть. А значит, есть только один вариант, при котором Сукуна мог вырваться. Юджи сглатывает. Открывает рот… …и представляет себе Мегуми, который будет говорить с ним так же раздраженно и презрительно, как говорил с Сукуной только что. Представляет себе Мегуми, который посмотрит с ненавистью не на Сукуну – а на него, Юджи. Представляет себе Мегуми, который от него, Юджи, отвернется. Мегуми слишком умен, чтобы упустить рушащую его логику деталь – но, может быть, он просто слишком доверяет Юджи. Слишком верит, что он бы никогда… Юджи закрывает рот, так ничего и не сказав. Вместо этого он шагает вперед. Обхватывает Мегуми поперек спины и притягивает его к себе, утыкаясь носом ему в шею. На несколько секунд Мегуми замирает в его руках – но это знакомо. Привычно. Мегуми всегда плохо реагирует на тактильный контакт, и успевший осознать это Юджи обычно пытается не причинять ему дискомфорт – но сейчас ему нужно. Нужно убедиться – Мегуми здесь. Он реален. Это не галлюцинации и не сон. Нужно убедиться – Мегуми физически ощутим. Нужно… Уже в следующую секунду Мегуми едва уловимо движется, и Юджи ощущает его руки на собственной спине. Он закрывает глаза. Делает глубокий вдох. И пытается не думать о том, как Мегуми отреагирует, если узнает о существовании той части Юджи, которая считает: несколько сотен мертвых людей ради возможности еще раз обнять живого, настоящего, дышащего Мегуми – это не такая уж большая плата. Ради возможности еще раз обнять живого, настоящего, дышащего Мегуми, который не знает, что единственная причина, почему Сукуна в тот день вырвался на свободу – в том, что Юджи дал ему такую возможность. В том, что Юджи оказался слишком труслив, чтобы сделать этот выбор самостоятельно – и вместо этого переложил его на Сукуну. Юджи сильнее зарывается носом Мегуми в шею и пытается не думать о том, как Мегуми с омерзением отшатнулся бы от него, если бы знал. Я рад, что ты жив, – думает Юджи, но так этих слов и не выдыхает. Потому что не уверен, рад ли этому Мегуми. И боится узнать ответ.