Если он попросит

Свернув за очередной угол, Сатору резко замирает; ощущает, как губы медленно растягиваются в улыбке. И как он только не заметил раньше? Рука уже сама тянется к карману, и Сатору едва не стонет разочарованно, когда понимает, что оставил телефон… ну… где-то. Возможно – только возможно, – но, как для величайшего шамана современности, он может быть чуть более рассеянным, чем ожидалось. Хотя Сёко сказала бы, что он просто криворукий еблан, который совершенно не умеет следить за своими вещами. Уголки губ опускаются. Мысли о ней всегда отдаются теплом – но приносят с собой и чуть-чуть боли, стелящейся по изнанке обманчивой лаской. Просто потому, что вместе с мыслями о Сёко приходят и мысли о том, о ком думать Сатору хочет в самую последнюю очередь. Подавив желание встряхнуть головой, Сатору концентрирует внимание на представившейся ему картине; прошлому – прошлому, и все в том же духе. Перед его глазами сейчас – будущее. Те, в чьих руках это будущее ютится. Уснувший на плече Юджи Мегуми кажется непривычно умиротворенным, даже юным – хотя, вообще-то, именно сейчас он выглядит ровно на свой возраст. Большую часть времени слишком уж просто забывается, что этому ребенку всего лишь восемнадцать – им обоим, на самом деле, но с Юджи помнить все же чуточку проще. Потому что Юджи, несмотря на все ломающее дерьмо, через которое прошел, которое видел, каким-то образом все еще умеет дурачиться, веселиться, улыбаться – умеет беречь в себе ребенка. В то время, как Мегуми ребенком не был даже в детстве – в тот день, когда Сатору впервые его встретил. И если в Сатору этот факт всегда что-то разбивал – с годами разбивает лишь сильнее, – то никому не нужно об этом знать. Но сейчас Мегуми – спящий, умиротворенный и юный, и Сатору разрешает себе всего на секунду, всего на тысячную долю расслабиться, наблюдая; и в любой другой ситуации он уже визжал бы умиленно во всеуслышание, но Мегуми с вероятностью в сто один процент тут же проснется, стоит только звук издать. А видит бог – или дьявол, или кто там всем заправляет, Сатору любой вариант не особенно жалует, – этому ребенку нужно хотя бы изредка спать. Судя по тому, что Юджи, кажется, даже дышит через раз – он полностью разделяет мнение Сатору, слишком боясь случайно Мегуми разбудить. А то, как Юджи на Мегуми украдкой поглядывает… Ох. Сатору знает этот взгляд. Конечно, знает. В руках этих детей – будущее, слишком большая ноша, взваленная им на плечи, и Сатору так чертовски сильно надеется, что они не повторят тех ошибок, которые совершил он сам. Но они – умнее, преданнее. Они лучше умеют ценить то, что имеют. Ценить друг друга. Они сами – лучше, чем был в их возрасте Сатору и… И Сугуру. Они – лучше того, чем были Сатору с Сугуру. Они смогут. Свернуть в правильную сторону, найти верный путь. Выбрать друг друга тогда, когда от этого выбора будет зависеть все. Сатору смотрит на них: на умиротворенного Мегуми, который только Юджи доверяет достаточно для того, чтобы уснуть рядом с ним; на его плече. На едва уловимо улыбающегося Юджи, который мягким взглядом продолжает осторожно следить за Мегуми. Который дышит через раз. На секунду Сатору задумывается – ждет ли Юджи то же самое, что ждало его самого? Казалось бы, это ведь в Юджи сидит тысячелетний демон, это о нем нужно беспокоиться – выберет ли верную сторону. Но Мегуми… Сатору знает его годами, и он видит что-то мрачное, засевшее глубоко внутри него; что-то вечно неудовлетворенное, жаждущее, ищущее. Что-то, полное силы, которую Мегуми подавляет – потому что тоже знает. Потому что тоже это чувствует. Но Мегуми – не Сугуру, одергивает себя Сатору, раздраженно скрипнув зубами. Он тверже стоит на ногах. Он смотрит на мир ясно и трезво – возможно, яснее, чем кто-либо из них. Никаких розовых очков, которые для Сугуру разбились стеклами внутрь, заставив следом разбиться и все его виденье мира. Заставив для него разлететься этот мир осколками. Мегуми – лучше. Лучше. Лучше. И Юджи – тоже. Он не так эгоистичен, не так горд, не так сконцентрирован лишь на себе самом, таком распрекрасном, как был когда-то Сатору. Сатору, который дал лучшему, что было в его жизни, ускользнуть из пальцев – рассыпаться, разлететься пеплом. Потому что был так невероятно глуп. Но они оба лучше – чем были, чем когда-либо могли стать Сатору и Сугуру. Сатору верит. Верит в них. Если он не будет верить в своих детей – то во что ему вообще верить? Опершись плечом о дверной проем, Сатору разрешает нежности скользнуть в грудную клетку, горько и болезненно продирая себе путь через взращенные Сугуру ледники. Юджи смотрит с мягкостью на Мегуми – Сатору смотрит с гордостью на них обоих и думает о том, что они справятся. Обязательно справятся. Если Сатору придется положить свою жизнь на алтарь своей вере, ради того, чтобы вера воплотилась в жизнь – то это совсем небольшая цена. И совсем не плохой конец. Но потом он замечает кое-что еще – и тут же подбирается. Настораживается. Секундную расслабленность, которую позволил себе, моментально заковывает в напряжение. Потому что там, под левым веком Юджи – тонкий шрам разреза вздрагивает и расходится, разрывается по шву. Приподняв пальцы, Сатору полусознательно разминает их и щурится подозрительно, готовый в любую секунду призвать технику, броситься в бой. Но ничего не происходит. Татуировки не расцветают на скулах Юджи, злой оскал не растягивает его губы. Кажется, он вообще не замечает никаких изменений, полностью на Мегуми сосредоточенный. А в это время глаз под его левым веком распахивается полностью, и Сукуна… Сукуна смотрит. Смотрит туда же, куда смотрит Юджи. Смотрит почти таким же взглядом, каким смотрит Юджи. Ох. Приходится моргнуть, чтобы убедиться – нет, не мерещится. Глаз Сукуны никуда не девается – как и этот его взгляд. Вместе с тем присутствия Сатору он явно не замечает – ровно так же, как не замечает его и Юджи. Но одно дело – восемнадцатилетний, по уши влюбленный мальчишка. Совсем другое – тысячелетний демон. И все-таки. Внимание обоих, абсолютное и непоколебимое – на Мегуми. И это не игра – не может быть игрой. В такой игре попросту нет смысла. Зачем? Какая выгода? Сукуна ведь всегда – всегда – преследует свою выгоду. Всегда делает только то, что могло бы принести пользу ему. В каком-то смысле, Сатору даже может это понять. В каком-то уродливом, искаженном, чтоб его, смысле, Сатору даже был таким же – как ни мерзко это признавать. Но то, что происходит сейчас… А Сатору понятия не имеет – в душе, блядь, не ебет, – что с увиденным делать. Давненько он не ощущал себя настолько откровенно охуевшим – может быть, Сатору даже соскучился по этому чувству. Может быть. Слишком уж редко этому предсказуемому миру, размытому в оттенках гнилого и серого, удается его удивить – и в основном источником удивления служат дети Сатору. И восхитительная, отбитая дичь, которую они творят. Если бы еще сейчас чувство охуевания не было сопряжено со взглядом тысячелетнего, сука, демона, на одного из этих, блядь, детей… Параллельно вспыхивающим в голове мыслям в грудной клетке уже неконтролируемо поднимается ярость. Яркая. Жаркая. Готовая выплеснуться потоком пламени в любую секунду. Еще какую-то минуту назад Сатору наблюдал почти с умилением за трогательной мягкостью Юджи, направленной на Мегуми – сейчас же ему хочется подскочить и оторвать Юджи – Сукуну – от Мегуми. Хочется оскалится и стать барьером между ними. Хочется убедиться, что Сукуна никогда – никогда, блядь, больше – не приблизится к его ребенку. Не посмотрит в сторону его ребенка. И как Сатору это упустил? Как настолько проебался? Привычный образ легкомысленного идиота всегда давал Сатору преимущество – идиотам многое прощается. От дураков многого не ожидают. Идиотам проще выцепить нужную информацию там, где чье-либо еще излишнее любопытство было бы замечено. Сатору всегда считал, что с вниманием у него все хорошо. С умением важное замечать. Но, вот же оно, прямо перед ним, прямое доказательно – он не притворялся легкомысленным идиотом. Он им и был. Когда это началось? И тут же вспоминает день, когда Сукуна вырвал Юджи сердце. Потому что – Мегуми ведь был там. Потому что – именно тогда Мегуми должен был напрямую столкнуться с Сукуной. Впервые – без Сатору, тут же появляющегося, чтобы стать между ними барьером. И почему Сатору никогда не выспрашивал у него подробностей того дня? Да, Мегуми не тот, кто стал бы откровенничать, а у Сатору было слишком много другой головой боли – вроде его мертвого ученика, например. А потом все как-то закрутилось, забылось, стало не до того, но… Но. Что именно тогда произошло? Сколько еще раз, сколько раз после, они вновь сталкивались друг с другом – а Сатору об этом даже не знает? И в голове Сатору вдруг всплывают всякие мелочи. Вроде Сукуны, внимание которого всегда сильнее клонило в сторону Мегуми; который всегда в адрес Мегуми отпускал больше реплик. Эти самые реплики, которые для Мегуми чаще и чаще обрастали другими оттенками. Все еще ядовито, но вместо обычной презрительной снисходительности смешано с… Нетерпением? Потребностью? Любопытством? Может быть, даже с толикой уважения? И мысли Сатору обращаются к Сибуя – к тем нескольким сотням, которых Сукуна тогда убил. К тому чувству вины, которое даже сейчас так и не отпустило Юджи до конца – ничего удивительного, на самом деле. Это же Юджи, он бы винил себя, даже если бы Сукуна в его теле прихлопнул котенка. Ситуация казалась простой, элементарно распадающейся на составляющие – поэтому Сатору никогда не пытался копнуть глубже, заглянуть дальше. Но. Теперь он вспоминает еще кое-что. Тот взгляд, который Юджи всегда бросает на Мегуми, стоит Сибуя всплыть в разговоре. То, как на лице Юджи тут же всегда появляется эта самая вина, только мощнее, будто в несколько раз помноженная; то, как он в ту же секунду от Мегуми отворачивается, какой-то разбитый и виновато-съеживающийся, будто физически не может заставить себя смотреть – хотя обычно у него проблем с тем, чтобы на Мегуми смотреть, нет никаких. Вот как сейчас. Но Сатору никогда не придавал этому особенного значения, считая, что это просто следствие общей необоснованной вины Юджи за те смерти. Возможно, зря. Возможно, пока Сатору был слишком сосредоточен мыслями на том, как именно Сукуна может использовать Юджи, как может манипулировать им, как может подчинить себе – по итогу он смотрел совершенно не в ту сторону. Потому что, кажется, Сукуну никогда вовсе не интересовал Юджи. Кажется, будто его вовсе не волновал тот факт, что Юджи – один на миллион, способный стать сосудом; не волновала и никак не впечатляла его сила. Не волновал и тот факт, что он сам в теле Юджи заперт – будто это просто досадная помеха. С другой стороны – Мегуми. Мегуми. Спокойный. Уверенный. Стойкий. Мегуми. Знающий все о себе и знающий, чего он хочет. Мегуми. С его мраком внутри. С его силой, которую он сдерживает. Потому что все. О себе. Знает. Сукуна никогда не строил никаких планов на Юджи, не думал никак его использовать – потому что использовать он собирался другого ребенка Сатору. И Сатору ощущает, как его начинает мутить. Насколько давно? В те дни, которые Сатору провел в коробке? Раньше? Когда Сукуна вырвал Юджи сердце? Или позже, когда Сатору удалось вырваться и каким-то чудом – сомнительное чудо – выжить? И то, что случилось недавно – думает вдруг Сатору. Юджи, который помчался спасать Мегуми вместо того, чтобы спасти несколько сотен людей – и хоть Сатору никогда не признает этого вслух; хоть и понимает, насколько это эгоистично, даже лицемерно. Но он был так сильно благодарен, что Юджи сделал именно такой выбор. Что Мегуми остался жив. Что он был в порядке. Здесь. Рядом. Что не пришлось остаться в мире, в котором Мегуми не было бы – Сатору не хочет себе этот мир даже представлять; не знает, как вывез бы такое – и был ли у него хоть шанс вывести. Но, благодаря выбору Юджи – представлять и не нужно. Цена за это в несколько сотен жизней не казалась Сатору такой уж большой – и он никогда не скажет этого вслух. Прекрасно знает, кем это его делает. Но ему, черт возьми, плевать, пока дело касается Мегуми. Пока дело касается его детей. Так что – Сатору был слишком счастлив самим фактом того, что Мегуми выжил, и из-за этого он ни о чем лишнем не задумывался. Но теперь вот задумывается. Потому что Мегуми бы никогда не согласился, чтобы Юджи спас его ценой чужих жизней. Потому что Юджи не смог бы так просто бросить людей умирать – и никогда не стал бы делать того, чего ему не простил бы Мегуми, даже если по итогу это разрушило бы его самого. Вот только Мегуми простил. Вот только Мегуми, кажется, вовсе ни в чем не винил. Действительно ли этот выбор сделал Юджи? Блядь. Мозаика медленно, но уверенно складывается в полноценную картинку. Слот к слоту. Одна рваная картинка – стыкующаяся краями с другой. Вместе с этим постепенно приходит понимание. И Сатору задается закономерным вопросом. Как он все. Настолько. Проебал? Он всегда знал, что был хреновым опекуном для Мегуми, просто образцом хреновости – но чтобы настолько… И все же. Все же. Сейчас Сукуна смотрит на Мегуми не как тот, кто строит планы, кто думает, как использовать; кто – возможно – спас недавно Мегуми ради этих самых планов. Сукуна – тысячелетний демон, эгоцентричный, циничный, заботящийся только о своих интересах. Даже убийства его подчинены этому закону – он убивает тогда, когда смерть играет на руку его планам. А уже попутно, следуя по созданным им самим кровавым рекам – получает удовольствие. Как приятный бонус. Но сейчас, в эту самую секунду – он смотрит на Мегуми почти так же, как смотрит восемнадцатилетний влюбленный Юджи. Сукуна не делает ничего. Не говорит ничего. Лишь смотрит. В то время, как Сатору и Юджи боятся лишний вдох сделать, чтобы Мегуми не разбудить – Сукуна тоже остается непривычно тихим. Только ли они двое Мегуми разбудить боятся? Сталь концентрированной ярости медленно плавится, ее перековывает в мрачное веселье и Сатору хочется расхохотаться – приходится приступ смеха сглотнуть. Ну кто бы мог подумать. Кто бы мог, блядь, подумать… А в следующую секунду глаз Сукуны наконец отрывается от Мегуми. А в следующую секунду глаз Сукуны наконец – на Сатору. И на мгновение в нем мелькает удивление, смешанное с острой вспышкой злости – но мгновение схлопывается, а взгляд Сукуны уже закрывается, уже привычно, знакомо стекленеет; затягивается мраком так, что больше ничего не разобрать. И либо Сукуна все-таки охрененный актер и обвел Сатору вокруг пальца – но в этом все еще нет никакого ебаного смысла. Либо… И Сатору все еще хочет оторвать Сукуну от Мегуми, все еще хочет узнать, что этому ублюдку от его ребенка нужно, все еще… Но он знает – это бессмысленно. Знает – Мегуми может постоять за себя. Верит в Мегуми – верит Мегуми. А еще, возможно, но Сатору все же становится немного, совсем чуть-чуть любопытно. Тысячелетний демон – взгляд восемнадцатилетнего влюбленного пацана. Так что Сатору лишь скалится сыто – а глаз Сукуны только щурится прежде, чем закрыться; прежде чем вновь стать тонким шрамом под левым веком Юджи. Сукуна так ничего и не говорит; Мегуми так и продолжает мирно сопеть Юджи в плечо. Оскал Сатору стекает воском. Как. Любопытно.