Если он попросит

Инстинкты срабатывают раньше, чем мозг успевает до конца проснуться. Пальцы смыкаются вокруг чужого запястья, несколько секунд и пара резких движений – тот, кто нависал над ним, оказывается прижат к кровати и нависает теперь сам Мегуми. Приходится еще раз-другой моргнуть, чтобы окончательно прийти в себя – но широкий оскал напротив рассеивает остатки сонливости надежнее оплеухи наотмашь. – Ты должен сказать мне спасибо, – ехидно мурлычет вполне довольный жизнью Сукуна, явно ни капли не смущенный тем, что Мегуми одной рукой удерживает уже оба его запястья, пока пальцы другой смыкаются на его горле. – Если бы не я, все уже проснулись бы от твоего крика, а я не очень-то хочу терпеть эту тупую и паникующую толпу здесь. Это ложь. Мегуми знает, что ложь. Он давным-давно перестал кричать во время кошмаров, хватило всего нескольких раз, когда его будила Цумики, хватило ее огромных, затопленных страхом и беспокойством глаз, чтобы начать учиться заталкивать свой крик поглубже в глотку даже во сне. С тех пор Мегуми неплохо в этом продвинулся, неплохо себя выдрессировал, и знает, что даже по кровати теперь почти не мечется. Его кошмары остаются надежно заперты в собственной голове, и Мегуми не дает им вырваться оттуда ни ментально, ни физически. И, тем не менее, это уже далеко не первый раз, когда Сукуна вырывает его из этих кошмаров. Почему – и, главное, зачем – он это делает, Мегуми понятия не имеет. Но понимать он и не хочет. Разбираться в мотивах тысячелетних демонов? Нет уж, спасибо. Мегуми и без того хватает дерьма в жизни, чтобы он добровольно загребал себе еще. А потому ему в ту же секунду Сукуну из хватки своих пальцев выпустить бы, из своей кровати выпихнуть бы и продолжить вполне успешно игнорировать его существование. Тот уровень общения между ними двумя, который Мегуми предпочитает – это никакой. Игнорирование неплохо ему способствует, хотя от пространных монологов едва ли Сукуну останавливает. Сукуну вообще мало что может остановить, даже находясь в теле Юджи, под почти полным его контролем, он находит способы подгадить. В том-то и проблема. Сейчас Мегуми смотрит на Сукуну, смотрит на этот белозубо горящий в темноте оскал, в глаза его смотрит, которые вместо искрящегося и чистого карего горят чернотой – и стискивает челюсть сильнее. И вместо того, чтобы отпустить – ощущает, как собственные пальцы на шее Сукуны непроизвольно сжимаются крепче. Мегуми приходится силой себя притормозить, когда он осознает, что делает. Это все еще тело Юджи – и он не может так с Юджи. Только не с ним. Но стоит лишь на секунду отвлечься и упасть в себя, как перед глазами вновь – сотни людей, замертво падающих костяшками домино. Перед глазами вновь – сочащаяся из них кровь, стекающаяся в алые реки. Перед глазами вновь – их резко распахивающиеся глаза, пустые и мертвые. Их бледные губы, размыкающиеся и произносящие – слова бесцветным гулким эхо разносятся в голове: Это твоя вина. Это ради тебя. Это все ты. Ты. Ты. После Сибуя ему снилось что-то похожее, и, казалось бы, за прошедшие годы можно было бы и привыкнуть – но к смерти как-то хреново привыкается. К смерти по собственной вине – еще хуже. И все-таки, сейчас немного проще. Проще затолкать вглубь сознания, в ящик с пометкой «позже» – осознать позже, принять позже, пережить и пойти дальше тоже позже. У Мегуми в этом ящике – долбаные вселенные, заполненные густеющей болью. У него нет времени на эту боль. Нет времени на страдания-переживания-экзистенциальные-кризисы. Они – бессмысленны и бестолковы, от них никакой пользы, а у Мегуми слишком много обязанностей, на нем слишком много ответственности, чтобы тратиться на такую ерунду. Так что – позже. Когда-нибудь. Однажды. Но сейчас он смотрит на Сукуну, и отчетливо осознает, что ни одна из этих смертей его не волнует – да и с чего бы? Тысячелетних демонов смерть от их рук не тяготит. Тысячелетним демонам смерть от их рук в удовольствие, реки крови – как личное джакузи. А вина – она ведь за Мегуми. Это же спасло именно его никчемную и жалкую, не стоящую того жизнь. И Мегуми не знает, почему. Не знал тогда, в Сибуя – не знает сейчас. Юджи признался ему как-то – когда они наконец получили секундную передышку, возможность выдохнуть, сесть, поговорить, – что у Сукуны на него какие-то планы. Что именно это за планы, Юджи не знал – но беспокойство свое скрыть даже не пытался. Что именно это за планы, Мегуми не знает до сих пор. Вырваться своему беспокойству он не позволяет. Запрещает его себе даже чувствовать. Мегуми не боится Сукуну. То есть, ладно, он все же не совсем отбитый и знает, что Сукуна из себя представляет – глупо не боятся его в глобальном масштабе. Но есть то, чего Мегуми боится куда сильнее, боится здесь и сейчас, страхом куда более ощутимым и реальным. Момент застывает, вязнет смолой и забивается в дыхательные пути. Глаза Сукуны, в которые он продолжает смотреть, запрещая себе в них падать – сплошь чернота. И что-то внутри Мегуми, глубоко похороненное, в цепи закованное и глухо пульсирующее – на эту черноту слабо, едва уловимо отзывается. Его собственная чернота. Мегуми не боится Сукуну здесь и сейчас, в этой локации, в этих секундах – зато Мегуми боится самого себя. Боится того, что может случиться, если он однажды ослабит хватку цепей – и его чернота вырвется на свободу. Боится того, что однажды потеряет контроль над самим собой – и планы Сукуны окажутся не беспочвенны. Боится того, чем именно могут оказаться эти планы. Того, насколько разрушительно будет их исполнение. Мегуми не знает свою черноту – и не хочет узнавать, предпочитая держать ее в узде. Но он помнит, как всегда мягкая, приветливая Цумики, смотрела со сталью в глазах, замечая сбитые костяшки его рук. Помнит, как этими руками колотил мудаков в своей старой школе – и сколько мрачного удовлетворения от этого получал; помнит эту уверенность в собственной правоте. Помнит, что после того, как Цумики впала в кому – именно ее взгляд преследовал его, встречал за каждым углом, за каждым поворотом; именно ее взгляд заставлял засовывать руки поглубже в карманы и одергивать самого себя от желания поколотить очередного случайного мудака. Мегуми помнит. Но что именно Цумики, единственная оставшаяся семья, видела в нем, если это заставляло ее смотреть так – Мегуми не знает. Насколько же уродливым и мерзким он казался ей, светлой и чистой? Возможно, теперь Мегуми никогда уже этого и не узнает. Проблема в том, что он и не уверен, хочет ли знать. Глядя в глаза Сукуны, где нет ни следа Юджи, Мегуми пытается представить себе, – а как посмотрел бы светлый и чистый Юджи, если бы видел всю уродливость и мерзость, похороненную внутри Мегуми? Он не уверен. Хочет ли. Знать. Вдруг Мегуми ощущает прикосновение – и это заставляет его вернуться в реальность; заставляет оторваться на секунду от чернеющих бездной глаз Сукуны – и скользнуть взглядом чуть ниже. Ладонь Сукуны накрывает пальцы Мегуми, все еще сжимающие горло – и Мегуми не может вспомнить, когда именно выпустил из хватки запястья. Но Сукуна не пытается его пальцы разжать, только чуть сдавливает их странным, таким извращенно-ласковым жестом, что от него должно быть тошно. Почему-то не тошно. Подбородок Сукуны чуть запрокидывается, открывая больший доступ к шее; его кадык под пальцами Мегуми дергается, и из собственных легких почему-то вырывается хрип. Когда Мегуми опять смотрит Сукуне в лицо, он видит, как оскал гаснет до ухмылки, острой и терпкой; видит, как чернеющая бездна в глазах разрастается до вселенских масштабов. Стоит лишь вдохнуть чуть сильнее нужного – оступишься и провалишься в нее безвозвратно. Рациональная, все еще способная здраво мыслить часть мозга Мегуми вопит ему, что от этого нужно бежать в противоположном направлении, пока не упал. Бежать, пока ноги не сотрутся в песок. Бежать, твою мать. А для начала неплохо бы от хватки Сукуны на своих пальцах избавиться, неплохо бы выпустить его горло – и вырываться самому; но сделать это, отступить – все равно, что проиграть. Мегуми не слушает здравый смысл – рядом с Сукуной к здравому прислушиваться всегда сложно. Вместо этого он наклоняется ниже и шипит Сукуне в губы: – Я не просил тебя о помощи. – Ты никогда не просишь, – странным, каким-то незнакомым голосом произносит Сукуна. В нем все еще чувствуется привычный яд и насмешка – но есть и что-то другое, другие оттенки, другие ноты, а Мегуми совсем не уверен, готов ли разложить их по партитуре; коробка «позже» в очередной раз пополняется. Однажды эта коробка не выдержит, по швам разойдется, и тогда придется разгребать последствия, прекрасно понимает Мегуми – но и об этом он тоже подумает позже. – Что тебе снится, пацан? – все тем же глубоким и бархатистым, знакомо-знакомым голосом произносит Сукуна, и Мегуми резко сглатывает. Ты, – не дает себе выдохнуть он. Потому что – вот оно. Еще одно «позже», которому не предавать бы значения. О котором бы не думать, не думать, не думать. Ведь там, над горами трупов, над реками крови всегда – Сукуна. Он смотрит вниз с величием безумия и оскаливается победно, так, будто весь мир в его руке, и стоит руку в кулак сжать – этот мир рухнет. Мегуми все еще не боится Сукуну здесь и сейчас – что, наверное, тоже достаточно отбито и глупо, но Мегуми и не претендует на звание нормального или адекватного, – но он прекрасно осознает, насколько Сукуна может быть опасен, если однажды получит свободу. Получит власть. Осознает, насколько Сукуна опасен даже сейчас, лежа под Мегуми, с его пальцами на своей шее. Когда-то давно, годы назад, их единственная битва закончилась совершенно жалким поражением Мегуми – хотя тогда умирающий на его глазах Юджи надежно перекрыл любые мысли об этом поражении. Но чем бы их сражение закончилось сейчас, Мегуми не знает – но вдруг понимает, что хотел бы узнать. Что жаждет узнать. И в глазах Сукуны он видит ответную жажду. Жажду не победы, или не только победы – а самой битвы. Мегуми не должен этого понимать. Не должен этого в глазах Сукуны видеть. Не должен так хорошо его знать. Не должен допускать мысли, что может быть прав… Но откуда-то Мегуми знает – прав. Прав, блядь. Шаман и тысячелетний демон, они не должны быть похожи ни в чем, не должны ни о чем схожем мыслить – и все-таки. Все-таки. И тогда Мегуми вспоминает еще кое-что. То самое, которое там, в коробке «позже» – в самой ее глубине. Старательное забытое. Тщательно похороненное. Вспоминает, как иногда. Лишь иногда. Мегуми по пальцам мог бы пересчитать разы… Но он видел в своих кошмарах, там, рядом с Сукуной, бок о бок с ним, над горами трупов и реками крови, над всем миром – свысока, величественно и безумно. Видел самого себя. И ненавидит себя за это. – Не твое дело, – резким острым голосом выдыхает Мегуми Сукуне в лицо и наконец прислушивается к здравому: разжимает хватку на его горле, вырывая свои пальцы из пальцев Сукуны. Привыкший к темноте взгляд Мегуми выхватывает намек на любопытство, мелькнувший в глазах Сукуны, пока сам Сукуна тут же тянется за резко отшатнувшимся Мегуми, приподнимаясь на локтях. Кажется, что жест выходит бессознательным, инстинктивным – но речь ведь о Сукуне. Мегуми не уверен, что отыщется хотя бы один его шаг, не продуманный до мельчайших деталей. Чуть запрокинув голову, Сукуна смотрит на него снизу вверх – но в этом жесте нет ни намека на поражение или подчинение, чертов ублюдок. Чуть склонив голову набок, он облизывается как довольный сытый кот – явный выходец преисподней – и мурлычет низко: – А прозвучало так, будто мое. На слове «мое» Сукуна делает едва уловимый – но в то же время очень отчетливый акцент; воцаряется еще секунда смолянистой тишины, и чернеющая бездна глаз опять разворачивается перед Мегуми. А потом Сукуна вдруг тянется вперед и вверх. И Мегуми не знает, что он хочет сделать, не знает, почему ритм собственного сердца сбивается, почему вдруг оказывается сложно сделать вдох; не знает и знать не хочет. Он предплечьем толкает Сукуну в грудную клетку – сильно и грубо, но не до такой степени, чтобы на коже Юджи остался след, – и слезает с его колен, только сейчас осознав, что все еще сидит на них. Минута уже подходит к концу – это все еще максимум времени, на которое Сукуна может по своему желанию взять контроль над телом Юджи; кое-что о сомнительных плюсах, – а Мегуми не хочет смущать Юджи, который явно будет смущен, очнувшись с ним на своих коленях. Еще меньше Мегуми хочет объяснять, как вообще все к этому пришло. Достаточно уже того, что Юджи все равно придет в себя у него в кровати. Достаточно уже того, что само это ограничение в минуту зарождает собой другие вопросы, ведь за минуту Сукуна не успел бы сделать то, что сделал тогда, ведь ему нужно было куда больше времени точно так же, как и в Сибуя, ведь что-то должно было заставить Юджи… Ответы на эти вопросы требуют слишком многого, а значит – привычно отправляются в коробку «позже». Взглянув еще раз на Сукуну, Мегуми видит, как напоследок в его глазах мелькает вспышка раздражения и ярости. Не удержавшись, Мегуми хмыкает чуть ядовито, – а в следующую секунду на него уже со щенячьей растерянностью смотрит Юджи. Мегуми осознает, как сильно ему прессом давило на внутренности, только когда это давление становится слабее. Несколько секунд они оба молчат, пока взгляд Юджи наконец фокусируется, привыкая к темноте. Мегуми видит, как растерянность сменяется настороженностью, как он чуть хмурится и открывает рот – и сам уже напрягается, готовясь к закономерным вопросам… Но вместо этого Юджи вдруг поджимает губы, а в следующую секунду черты его лица разглаживаются, и он широко улыбается. Вопрос Юджи действительно задает – но намеренно весело и легкомысленно: – Так ты признаешь наконец, что спать вместе теплее? Тихий облегченный выдох вырывается из легких Мегуми. Конечно, Юджи не мог не понять, что здесь не обошлось без Сукуны – но что-то от вопросов его пока что остановило. Может быть, это что-то – в выражении лица самого Мегуми. И Мегуми благодарен. Эта удивительная способность Юджи иногда понимать куда больше, чем ему говорят; иногда понимать Мегуми лучше, чем он понимает самого себя. Хорошо, что касается она по большей части повседневных мелочей – но не того, что скрыто глубоко внутри. Если бы Юджи знал о «внутри» – не улыбался бы так широко. С другой стороны – на мысли о том, сколько о его глубинном знает Сукуна, Мегуми ставит метку «позже». – Еще чего, – беззлобно ворчит он, нащупывая пальцами подушку и швыряя ее Юджи в лицо. Юджи смеется. Давление в грудной клетке становится еще чуточку слабее.