Неполноценность

      Руфо отчётливо понимает значение смерти тогда, когда солнце ещё только начинает плавно подниматься из-за горизонта, а на электронных кухонных часах ещё нет и шести утра.       Маленькое пушистое тельце когда-то живого питомца аккуратно перекладывают в пустую коробку из-под мармеладных конфеток и кладут на комод в коридоре, подготовив своеобразных гроб «на выход», пока в детской раздаётся глухой плач и практически неслышные редкие всхлипы. Ру всего шесть лет, и он точно не был готов к такой жестокости со стороны жизни; его беленький с тёмно-коричневыми пятнами хомячок, скорее всего, тоже. А может ему уже всё равно. А может умирать это вовсе не больно и не так страшно, как он думает. – Вы тоже умрёте?       Это была ни то полянка, ни то опушка – место, где люди их района хоронили своих погибших животных. Могилок было достаточное количество, но в основном они все похожи друг на друга: вместо памятников в сырую землю втыкали либо купленные, либо самодельные небольшие кресты. Об этом месте они узнали от слишком разговорчивой соседки по участку уже через неделю после переезда.       Между игрушечной лопаткой и запахом утренней росы раздаётся тяжёлый мужской вздох.       Мелкие травинки кончиками касаются голых щиколоток, оставляют влажные следы; воздух холодит лёгкие, а ветер – морозит плечи, торс, лодыжки до незаметной дрожи. Ясные облака превращаются в какой-то грязный, пыльный оттенок и становятся полноценными тучами, закрывая любые первые лучи.       Такую погоду взрослые не любят: они сидят дома, иногда подходят к окну, что-то внимательно рассматривают с удобной для долгого питья кружкой, а после нудно и совершенно безэмоционально заключают: – "Снова по лужам идти", – медленно отпивают, не закрывают шторы, отходят куда-то, и всё повторяется на протяжении всей жизни, в конце каждой недели, особенно в последний выходной.       Руфо привыкает быстро и всегда молчит, – его, наверное, как-то едко и слегка пугающе всегда дразнит подсознание о том, что он когда-нибудь станет таким же, как и они. Также будет хмуро листать утреннюю газету и возмущаться на современную политику, как папа; также будет заниматься домашними делами, после работы, и сильно уставать, жалуясь на возрастную боль в плечах и спине, словно мама. Он – пока что ребёнок: ему хочется бегать по лужам и недолюбливать учителей; он – пока что молод: его не волнует лёгкий беспорядок на книжном столе и царапина на коленке. Ру хочет радоваться утру, дню, и не думать ни о чём. Хочет сохраниться таким, какой он есть сейчас, не быть похожим на своих родителей, даже зная, что они его безумно любят и дорожат. – Мы все умрём, – у мамы глубокие глаза и частая чёрная россыпь маленьких звёзд на лице, точно как у него. – Это нормально, – растворяется среди старых деревьев отцовский голос. – Чем старше – тем ближе к смерти. – Чикки было всего несколько месяцев, – у Ру красное лицо и нехватка кислорода: мальчик вдыхает его так жадно, что в глазах то темнеет, то разноцветно рябит. – Хомячки долго не живут, – женщина садится на корточки, ласково гладит пухлые щёчки своего ребёнка, аккуратными, ловкими движениями вытирая наступившие слёзы. – А я, – всхлипывает, но упёрто продолжает: – Я долго буду жить?       По телу проходится слабый, но, чёрт возьми, до безумия ясный и хорошо прочувствованный ток, застревает где-то в затылке, медленно и мучительно покалывает.       Отец садится рядом, но уже полностью опустившись на землю: берёт сына за руку и крепко сжимает её в своём кулаке. – Ты будешь очень долго жить, – он старается улыбнуться. – Ты у нас сильный...

... тебя смерть не коснётся.

***

      Парень резко открывает глаза, приглушённо вскрикивает, даже немного поднимает корпус тела. Дыхание полностью сбито – ему несколько минут кажется, что он задыхается, – сердце безжалостно бьёт по рёбрам, отдавая удары по всей грудной клетке и проявляя пульсирующую боль в висках; тело от испытываемого ужаса похолодело, кончики пальцев и ноги частично онемели, в голове стоял то ли гул, то ли писк, то ли что-то похожее на звук сильного ветра.       Перед глазами только его комната и рабочий стол с ноутбуком: разглядывать каждую часть мебели в полной темноте попросту неудобно, поэтому Ру тянет руку к светильнику и на ощупь надавливает наверх.       На протяжение полугода ничего подобного не происходило, но в последние недели кошмары снова стали чаще появляться: кажется, что эта нечисть будет преследовать его всю жизнь.       Плюс лишь в том, что она будет короткая. Двадцать два года. Даже обидно.       Проклятие проявилось в возрасте двенадцати лет и регулярно напоминает о себе по сей день пугающими сновидениями, регулярными галлюцинациями в виде чужой смерти и отсчётом цифр до собственной. Игнорировать все эти аномальные явления сложно – рассказать об этом родителям ещё сложнее. Ру пытался даже намекнуть, когда с ним начали твориться всевозможные психофизические отклонения от учащенного сердцебиения и до чересчур правдоподобных сонных параличей, но само проклятие – необъяснимое костлявое тело, накрытое грязной чёрной тканью с огромным капюшоном, закрывающий абсолютно все очертания лица, кроме двух ярких глаз, – не давало и шанса, постоянно показывая отвратительной картинкой в разуме кровавые последствия его откровений.       После ночных посиделок с фонариком и игрой в гляделки со своей же тенью, Руфо ощущал огромную тревожность абсолютно в любых местах, особенно в тёмных. Нежелание видеть кошмары приводят к бессоннице, к хронической усталости и к слуховым галлюцинациям. А ведь ему всего тринадцать и то, что проклятье так нервно щекочет детский разум и тонкую, как корка льда на луже, психику уже в таком раннем возрасте явно говорит, что дальше будет ещё хуже.       Ру на это лишь пытается абстрагироваться, даже смириться. Ему уже сейчас кажется, что попытки что-то исправить будут тщетны и провальны. Он уже сейчас не видит смысла.       Но всё же хоть как-то отвлечься получается, – на следующий день Ру уходит в магазин с большим списком продуктов и проводит в нём несколько часов, оставляя на пустых полках свои тихую грусть и чувство опустошённости. Это толком не помогает, но даёт время побыть с пустотой в голове, нежели в душе, или что там философы говорят.       Руфо приходит абсолютно без каких-либо сил и ощущения полноценности, которую перестаёт испытывать перейдя порог дома. Он заходит, закрывает за собой дверь на замок. В кухне слышатся шаги и какое-то шипение – скорее всего, мама до сих пор что-то варит. – Я вернулся! – бросает в воздух слова, стягивая с себя кеды. Когда парень поднимает голову, то на несколько секунд тормозит, стоит на месте и принюхивается: пахнет отнюдь не куриным супом и не жареными котлетами, которые родительница обещала приготовить перед его уходом, а чем-то... похожим на гнилые яблоки или хлебную корочку.       Руфо делает глубокий вдох и проходит дальше. Странно. – Что-то не так, милый? – женщина вытирает руки об маленькое серое полотенчико и подходит к сыну.       Район у них благоприятный: прохожие очень вежливы, соседи радушны и милы. Никаких барыг, зависимых или пьяных компаний никогда не было во дворах, что уж говорить о соседстве.       Тогда что это за горько-кислые, настырные нотки чего-то пахучего? – А ты... – слегка нахмурившись и повернувшись к ней, начинает он, – ничего не пила?       Родительница в немом вопросе поднимает бровь: взгляд у неё настораживающий и обеспокоенный, – она явно сбита с толку. – Нет? – будто спрашивая саму себя, отвечает она. – С чего ты такое вообще взял? – женщина аккуратно касается своей ладонью его лба. – Да запах просто такой..неприятный, – он мягко отодвигает мамину руку, снова расслабляется. – Словно у нас не дом, а пивнушка.       Она подозрительно косится на него, отходит в свою спальню на пару секунд и возвращается с телефоном в руке, начиная кому-то писать сообщение. – Ну-у-у, – участковый врач ещё пару секунд внимательно вглядывается в его лицо, а после, нахмурившись, поворачивается к родителям: доктор ехал к ним весьма медленно, да настолько, что отец уже успел приехать после работы, – всё ясно. – О чём это Вы? – Руфо косится куда-то в угол комнаты и снова чувствует новый прилив чего-то горького под языком, поджимает губы.       Только бы не узнали о проклятье. – Мальчик мой, – чужая рука подбадривающе хлопает по коленке, заставляя слегка вздрогнуть от неожиданности этого действия и интонации. – Поздравляю, у тебя есть соулмейт!       Фоэли смотрят неясно и спутанно: Ру поворачивается к родителям, но не находит на их лицах ответа, – они сами сейчас ничего не поняли.       Заметив полное замешательство всех присутствующих, врач встретился глазами с отцом и осторожно поинтересовался: – Вы не в курсе про «соулмейтов», верно?       Он отрицательно качает головой и пересекается с матерью взглядами. – Я подозревала, что такое возможно, – начала она. – Мои бабушка с дедушкой тоже были соулмейтами. – женщина глубоко вдыхает воздух, в то время, как Руфо был готов весь его выдохнуть: они смотрят друг на друга слишком долго и напряжённо. – Лучше, будьте добры, разъясните нам, так как я сама в этом толком никогда не разбиралась.       И вот ведь какая бывает ещё более интересная подлость от жизни – она сама может не только определить твою судьбу без лишних вмешательств и разрешения, но и пару тебе найти, которую тоже захочет сама!       Невероятное комбо для Ру Фоэля. Ничего не скажешь.       А слов у Руфо и вправду не осталось: они куда-то растворились, словно сахар на дне кружки с кипятком, только вот одна загвоздка – сахар хорошо выполняет свою работу, делая всё слаще, а текст в голове у Ру не воспроизводится, лишь еле заметно мелькает, пропадает вовсе. На самом деле он очень хотел, после ухода постороннего в их доме, подойти к матери и услышать заветное «Это была шутка». Всё это шутка.       И папа, хмуро сидящий в кресле и обдумывающий весь разговор – шутка. И мама, неморгающая и задумчиво смотрящая куда-то в даль – тоже шутка. И его онемевшие конечности и пустота в голове, сравнимая с палатами в психбольницах – тем более шутка.       Мальчик, не дожидаясь, когда родители решат хоть что-то ему сказать, быстро оказывается в своей комнате, запирается, включает приставку. Ему нужно отвлечься. Они поговорят потом.       Ближе к восьми в дверь тихо стучат, перед этим несколько секунд стоя на месте, будто с чем-то решаясь. Руфо сонно переводит туда глаза и по тонкой, практически не видной тени понимает – это мама. Она всегда была открыта для тем, касающихся взросления или трудного выбора, поэтому подросток также как можно тише разрешает ей войти внутрь. Он даже ждал именно её появления.

***

      В углу потолка, кажется, уже появлялась невидимая паутинка, которая, возможно, и мозолила бы глаза, вызывая чрезвычайное желание тут же её убрать, если бы Ру это вообще волновало. Он лишь наполовину закатывает глаза, оставляет их наверху, непроизвольно пытаясь закатить глазное яблоко, скрывая радужки.       Неделю назад Руфо бы как всегда навёл порядок и, наконец-то, разобрал переполненную книжную полку, но он банально не хочет. Парень не может назвать это ленью – скорее, что-то вроде прокрастинации с лёгкой апатией сверху. У него и так никогда не было излишней активности, поэтому придавать этому значения тоже не хотелось.       Проклятье, кстати говоря, на какой-то длительный промежуток затихло, о себе не напоминало, давая ощущение, что его в принципе и не существовало никогда. В любом случае у Руфо оставались проблемы с тревогой, с бессонницей и с частым снижением трудоспособности. Плюс ко всему этому ещё добавились потеря аппетита, заторможенность как моторная, так и умственная: парень не всегда с первого раза мог понять, что от него требуют, читая лёгкие условия задач по математике или перечитывая одну и ту же строчку более пяти раз подряд.       В интернете написали, что это выгорание из-за учёбы.       Скоро пройдёт, значит.       Об соулмейте Фоэль решил не вспоминать, закрыть эту тему навсегда. Ну, или на ближайшие шесть лет, которые ему осталось прожить.       Дело в том, что Ру по большей части надеялся сделать так, чтобы не вступать в отношения в принципе – это связано с проклятием, конечно же. Конкретно с его последствиями. Близких друзей у парня не было, а испытывать эйфорию, как при влюблённости, он мог только, когда, наконец, проходил раздражающие и сложные уровни. Поэтому любовь, тем более на всю жизнь, да и ещё со специально выбранным и неизвестно каким человеком парню не нужна.       Сейчас ему нужно лишь одно – запереться в комнате в окружении чипсов и банок содовой и не выходить, как минимум, месяц. Каждый поход в, допустим, школу всегда оканчивается для него очередной прогулкой по битому стеклу – только идёт он по нему безэмоционально и уверенно, втаптывает эти осколки в себя и разрешает им слишком грубо входить внутрь всего тела. После подобного чувств никаких не остаётся, что уж говорить о мотивации делать что-то на следующий день или неделю.       Иногда даже хочется лечь на холодную сырую землю и накрыть себя деревяшкой раньше положенного времени.       Именно в такие моменты огромной безысходности Ру вспоминал про своё первое захороненное животное, и невзначай сравнивал себя с этим самым хомячком. Они были похожи своей короткой линией жизни и маленьким безобидным видом, из-за которого Фоэль часто получал настораживающие записки и пассивные признаки неприязни, выражающиеся слабыми толчками в плечо на переменах в школьных коридорах.       Единственной краткой и хоть какой-нибудь радостью на душу служила его воздушная, словно зефир в шоколаде, одноклассница, что имела значительно высокий рост и страсть к прогулкам после занятий. Она отвлекала от ужасный домыслов, но лишь на некоторое время; в основном Руфо играл в игры в любимых жанрах и, в тайне от родителей, коллекционировал банки из-под энергетиков. На самом деле пить их – тем более в таком масштабном количестве как он всегда – Фоэлю противопоказано как раз таки из-за быстрого сердцебиения, потому что в последующем это может плохо повлиять на организм. Но, если быть честным, Ру абсолютно плевать на себя и на здоровье, поэтому парень разрешает себе подобную пакость, пряча все улики в самый нижний ящик камода и аккуратно расставливая для полной красоты картины.       Чаще всего он покупал энергетики после школы, но ещё бывало, что заходил за ними, когда родители оставались сверхурочить или иногда брали ночные смены. Например, как сегодня.       Сверху мелко и невидимо капает, но если приглянуться, то можно заметить. Ветра совсем нет, лишь низкая температура, которая давала точно понять о предшествие начала осени.       Конкретно Руфо не любил в этом времени года только одну вещь: громкие звуки, то есть грозу, от которой и проявлялись все его детские страхи вместе с сильной эмоциональностью. Закрывать окна шторами, а уши – наушниками было хорошо, уютно и не так боязно. Всё лучше, чем регулярно вздрагивать, как когда-то в прошлом будучи ребёнком.       На кассе много народу, поэтому, чтобы случайно не вслушаться в чужие телефоные разговоры громкой матери-одиночки с тремя такими же горластыми детьми, Руфо затыкает себя спокойной приятной песней и немного увеличивает громкость, когда даже через музыку слышатся звонкие голоса и противные смешки подростков, что стоят впереди него в очереди.       От них тянет дешёвыми сигаретами и чувством ребячества – они ведут себя невоспитанно и без единой капли уважения к окружающим: не стесняясь, ругаются огромным потоком мата, включают какие-то неистовые оры в колонке и грубят кассирше, вежливо попросившей их прекратить демонстрировать своё нахальное поведение. Услышав отказ и кучу любимых подростковых отговорок о том, что они, вообще-то, ещё пока культурно себя показывают, она со скрежетом в зубах пробивает им чуть ли ни ящик бутылок туборга, а после, когда понимает это, недоверчиво косится. – Документ, удостоверяющий, что вам есть хотя бы шестнадцать, – спокойно просит она. – Вы чё, тёть, – один из них выходит немного вперёд, практически облокачиваясь на кассу. – Мы у Вас здесь ещё вчера также закупались. Нахер Вам это? – Удостоверение, – строго отрезает девушка в ответ. – Не задерживаете очередь, – она кивает в сторону людей позади Руфо, потом слегка хмурится, придавая себе ещё более серьёзный вид: – И, я Вам не тётя.       Парень раздражённо сжимает кулаки, пропускает одного из своих друзей, чтобы тот мог показать водительские права и оплатить выпивку. – Ну че, полюбовались? – кассирша игнорирует хама и поворачивается к Фоэлю, спрашивает нужен ли ему пакет.       Ру отрицательно матает головой и тихо благодарит, когда ему отдают сдачу. Он проходит к маленькому столику для того, чтобы положить газированные напитки в рюкзак, наполненный лишь тетрадками.       Песня закончила играть и, кажется, следующая по какой-то причине воспроизводится не собиралась, оттого Ру снова слышал посторонних. Одной из таких являлась как раз таки та компания парней, от которой раздавались неясные возмущения на рабочий персонал и людей в принципе. Громче всех и причём открыто, без стыда, орал рыжий подросток, что разговаривал с девушкой у кассы. Фоэль скользит по его фигуре безразлично и пусто: ему в самом деле плевать на эту личность, просто криков от неё слишком много.       Руфо кидает взгляд на чёрную бутылку в его руках и до ушей отчётливо долетает фраза о том, что терпеть уже нет никаких сил и снова что-то про кассиршу. Ру закатывает глаза, но потом в его памяти всплывает тот факт, что соулмейт, кстати, тоже любит пить конкретно эту марку пива. Была однажды ситуация на вечеринке той самой одноклассницы, когда парень попробовал зелёный туборг и сразу понял, что вкус и запах до безумия знакомый, – когда у него появилась родственная душа, то все другие запахи резко заглушились и перестали чувствоваться, кроме её любимого напитка. Тогда Ру, осознавший, что всё это время и вправду ощущал лишь приторный привкус пива, решил записать этот момент, как ещё один пункт почему он не хотел бы встретить соулмейта.       Бывают же совпадения.       На несколько секунд Руфо тормозит, открывает рюкзак снова, достаёт один из энергетиков, который находился не в банке, а в небольшой бутылке. Лично для себя и для того, чтобы проверить из чистого интереса, подросток открывает крышку и подносит горлышко ближе к губам, слегка вдыхает и...

Он чувствует. Он действительно чувствует из бутылки явные цитрусовые нотки.

      Руфо просто в очередной раз поднимает голову на их компанию.       Рыжий, до этого также медленно идя на выход, останавливается и с растерянным недопониманием просто поворачивается в его сторону.       Они просто на пару секунд случайно встречаются взглядами.       Но Руфо больше ничего не слышит, кроме своего и, возможно, даже чужого сердцебиения.       У него внутри будто взрывается завод химконцентратов.Тело бьёт импульсами, голова немного кружится, а в глазах виден каждый пиксель на чужой одежде, даже если они стоят друг от друга на приличном расстоянии.       Рыжего зовут его друзья, но он не идёт к ним, стоит на месте и не отрывает от Ру свои глаза, чем-то похожие на пламя, но именно сейчас только на его искры. Он находится в состоянии мимолётного ступора ещё секунду, а потом, выпрямившись, меняет своё выражение лица на раздражённое, зажигая во взгляде пару десятков ярких факелов и злобно, громко выкрикивая: – Ну, и херли ты так зыришь?!

***

– У тебя нет чувства юмора. – А у тебя – такта.       Вот и встретились, называется.       Офигенно.       В планы, конечно, это не входило. В цели – тем более. По сильным эмоциональным выплескам осуждения и злости, которое произошли в том самом магазине, Ру понял, что соулмейт тоже крайне недоволен выбором судьбы и общаться с Фоэлем не собирался. После того, как их выгнала охрана из-за всех выходок родственной души, Росен – так его звали, – резко изменился и орать уже начал на охранника. И, видимо, когда успокоился решил прислушаться к одному из своих дружков, что предложил им тупо дружить. – Мутить не надо, – сказал он. – В таких случаях остаются друзьями. Ну, если ты не педик.       Ру мимолётно кривится и сразу же расслабляется, вспоминая чужие слова. Росен почему-то подумал, что дружба и вправду будет хорошей идеей, раз такое дело и долбиться с парнем ему не обязательно. Руфо даже слово вставить не дали – он и так был в полном замешательстве от такого поворота событий, так ещё и эти... незнакомцы пришли к выводу про какие-то хорошие взаимоотношения на будущее без его согласия. Для Ру единственным важным аргументом послужил тот факт, что когда они вместе, то спокойно ощущают и распознают другие запахи, поэтому хотя бы на одну встречу для интереса сходил, не обращая особого внимания на своё душевное состояние в этот период.       И уже жалеет.       Полное имя соулмейта – Росен Фон Вондерберг. У него янтарный цвет глаз, странный вкус в одежде и прикольная цепочка на шее. От него несёт перегаром, тупыми шутками и постоянными ругательствами. Родственная душа даже не владеет ясным изложением мыслей, что уж тут говорить.       Фоэль пытался. Честно пытался не уйти сразу же, как увидел в толпе людей – которую, кстати, тоже терпеть не мог, – знакомую рыжую макушку, будто уже знал, к чему это приведёт. А привело в тупик. – Напомни имя. – Ру Фоэль. – Тупое имя, – цокает соулмейта, клыком прикусывает уголок рта. – «Руфо» будешь.       Ру даже не стал говорить, что у него и так уже давно есть это прозвище, и им все активно пользуются. Возражений Росен, кажется, тоже бы не принял и звал бы его так, как ему угодно.       За пару часов Руфо способно отделил для себя самое главное от второстепенного в большом потоке всей информации, которую Росен открыто предоставлял, и подметил, что этот парень с ним в принципе никак и ни чем связан не мог быть, потому что они до смеха со слезами являлись безумно разными. На каждое качество Фоэля родственная душа давала свой антоним, а не синоним, или хотя бы что-то отдалённое и похожее. Раньше наличие соулмейта в основном отталкивало из-за того, что судьба сама выбирала тебе схожего с тобой человека. Теперь, пожалуй, Ру согласен на абсолютно любого, лишь это был ни Росен, и ни его друзья, и вообще ни те, кто такие же, как он. – Знаешь, уже довольно поздно, – Фоэль опирается рукой о скамейку, которую они заняли, собирается встать. – Да и мне домашки много задали, так что... – Знаешь, чем от тебя пахнет?       Че.       Руфо замирает на месте в странной позе: вроде уже стоит, но на сгибающих ногах, как будто наоборот – хочет сесть обратно. Его руки висят в воздухе, а глаза наполненны явного недопонимания и абсурда.       Пытается потянуть время? Ладно. – Прости, что? – Повторяю, для особо глухих, – Росен немного отсаживается, и Ру, чувствуя, как конечности начинают ныть от такой нагрузки, снова занимает своё место. – Ты в курсе какой у тебя запах?       Умение строить логические цепочки точно являлась хорошей чертой, которая именно сейчас ничем помочь не могла. Фоэль без единого понятия вглядывается в лицо напротив, пожимает плечами, – рыжий подросток на это хмыкает.       Интересно всё же какой... – Как у додика.       А, ну, конечно. Вообще без вариантов. – А у тебя словно у алконавта, – соулмейт заметно хмурится – сразу ясно, что значение этого слова он либо не знает, либо знает и злится. – Кого, блять? – Всё, не важно. – мимо проехали дети на самокатах, о чём-то увлечённо разговаривая. Их смех перебил Росена и не дал ему что-то сказать. Да и это тоже уже не важно, так как они оба здесь не для ругани собрались. – Я не хочу ссор. Поэтому... Может, поговорим об интересах, если на то пошло?       Вондерберг впервые за всё это время задумывается, а не идёт иррациональным путём. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки и кивает. – Хорошо, – Ру глубоко вздыхает, думает над вопросом. – Любишь шутеры? – Шутишь!? Конечно! – в глазах напротив радостно мелькает приятное удивление. – Только вот из моей компании никто особо не играет, – дополняет он, а после спрашивает, немного наклоняясь вперёд: – А ты? – Я по ММОРПГ в основном, но всякие стрелялки тоже нравятся, – Руфо сомнительно отодвигает себя назад.       Росен одним движением языка проходится по бледным пересохшим губам, улыбается. – Тогда, может быть, ко мне? Зарубимся во что-нибудь, – Вондерберг встаёт первый, потягивает руки вверх, щёлкая пальцами. – Только давай зайдём в магаз, – оборачивается: – Купим пожевать и немого выпить. За знакомство, так сказать.       Резкая смена настроения собеседника была подозрительно быстрой и в то же время лёгкой, но всё же на руку. Фоэль тоже поднимает себя и направляется следом; он идёт не спеша, потому что ноги сами не хотят его нести. И это даже не из-за Росена – тело само этого почему-то не желает, словно устало от чего-то. – А что на это скажут твои родители? – За это не парься, – парень невзначай пожимает плечами. – Ой, слушай.. – неожиданно начинает он. – Что? – Руфо поднимает бровь в немом вопросе. – Тут такое дело, – соулмейт смотрит виновато, придаёт своему голосу провинившийся тон. – Я не взял с собой денег, – его губы расходятся в открытой улыбке. – Ты же сможешь расплатиться?       Ру на это лишь закатывает глаза: интуитивно он уже ждал что-то подобное. – Я согласен, но только если немного.       И, кажется, они немного не рассчитали.       Первые часы в доме родственной души прошли быстро и даже, на удивление, весело. Росен оказывается любит стрелять не только в играх, но ещё и в живую – после совершеннолетия его отец должен подарить ему настоящий пистолет и вывезти загород пострелять по бутылкам. После третьей банки эля Вондерберг даже сказал, что возьмёт Руфо с собой.       Ближе к десяти они выходят на улицу и просто где-то ходят некоторое время. Потом Росен говорит, что может проводить Ру, и их прогулка задерживается.       У Росена форма глаз ни большая, ни маленькая – средняя; в тёплом освещение тусклых фонарей янтарь в них приобретает мало заметный блеск и редкое переливание, из-за чего отводить взгляд совсем не хочется.       Росен, несмотря на все упирания, совершенно точно пьян: его речь запутанная и несвязанная, а слог – полностью непонятен. Он что-то говорит, сбивается, с усмешкой невнятно ругается и снова с хриплым смешком продолжает. Ру тоже не отказывает себе в этом, растягивает тонкую линию губ в лёгкой ухмылке, даже если не понимает темы их разговора, просто кивает.       Ему сейчас хорошо и спокойно; он не думает о проклятье, о бессонницеи, о том, что ему, вообще-то, завтра первым уроком сдавать доклад, который он ещё не сделал, хотя на часах уже полночь.

Мама, наверное, волнуется.

Зато Руфо ничуть не волнуется.

      Ру просто хочет отдаться моменту и продолжать ловить в чужих радужках смутные блики.       Ру впервые рад тому, что так бесполезно убивает своё последнее время.

***

      Страницы настенного календаря вырываются быстро, легко и одновременно сложно: таким образом Ру просто отрывает часть своей жизни, отрывает последние дни и попросту выкидывает в мусорку два года, потраченных зря. Думать об этом тяжёло, а не думать – не получается. За весь этот период ничего не поменялось, поэтому Руфо решает внести несколько изменений сам. Парень как-то неосознанно просыпается и вдруг понимает, что если люди, которые его окружают и для которых он хоть что-то значит, будут держать его образ в своей памяти, то когда для него наступит конец – они могут о нём вспоминать, жалеть, грустить, держать на своих плечах сильный груз огорчения и печали. Ру это не нужно, потому в голову приходят странные мысли и целый план действий       Изначально Руфо старается оборвать связи с просто знакомыми: некоторых блокирует, в школе уже не здоровается и для самого себя, к счастью, подмечает, что они тоже больше не горят желанием сказать ему хоть слово, уже даже не смотрят. Не то, чтобы у Ру было как-то много приятелей, просто на общение он всегда был лёгким и степенным, – говорил только по теме, никогда не осуждал за вкусы, вёл себя размеренно и приятно. Поэтому его резкая смена настроения стала такой поражающей для окружающих. Это замечали учителя и его родители.       Это заметил Росен.       Он специально игнорировал его в саппане, не отвечал на звонки, но всё же Росен не был бы собой, если бы не явился лично.       Отец, совершенно того не ожидая, как всегда вышел на улицу за новой газетой, а после в спешке вернулся домой и невозмутимо спросил у жены, где лежит его мобильный. На немой вопрос членов семьи ответил, что у забора валяется какой-то пьяница, поэтому он хочет вызвать участковых, чтобы его забрали, – сыну ещё сегодня на подготовительные в школу идти, мало ли что может случится.       Руфо почему-то даже не удивился.       Руфо сразу понял, что это его соулмейт.       Переговоры с Вондербергом пошли сразу же коту под хвост, потому что тот ни то, чтобы слушать не хотел – даже не мог и внятно что-то проговорить. Лишь еле как встал, ухватился на птичьих правах за куст с шиповником, растущий чисто для красоты, и попытался не упасть снова. Ру инстинктивно и с чувством полной жалости потянул руку для помощи, но соулмейт её отверг, грубо ударив по ней. Потом набрал побольше воздуха и – Фоэль подумал, что он просто исчезнет, но нет, – стал поливать друга грязью, назвав его моральным уродом, мразью, да и вообще Ру о себе за это утро многое успел узнать.       Росен всё же уходит и не появляется ещё где-то неделю, может полторы. Сначала Ру чувствует на языке привкус какого-то нового напитка, возможно, коктейля, после все любимые сорта пива своего соулмейта, а дальше и коньяк, и самогон, и водку, и абсент, и джин, и в принципе всё, что ему подгоняли его кенты. За это время Руфо регулярно тошнило и выворачивало, даже если он сам любил иногда выпить. Такой ураган запахов въелся ему под кожу и, к сожалению, запомнился надолго. Хотя в любом случае он это заслужил, так что.... пусть привыкает.       Вондерберг объявляется уже в следующий четверг и на ногах. Он так же пьян, но выглядит намного адекватнее, чем было до этого. Парень не собирается уходить, даже услышав крик его отца с балкона и увидя предательское нежелание с ним разговаривать. Он сам срывает голос и пытается всеми возможными способами вытянуть из Ру ответы и не важно как: угрозы, оскорбления, нанесения каких либо ударов и куда угодно – лишь бы рассказал, что с ним, чёрт возьми, творится.       Руфо тогда к завершению чужого монолога неожиданно сообщает, что дружба ему больше неинтересна, и через полтора-два месяца он вообще переедет в другой город учиться на медика.       Росен тогда со взглядом полной потерянности и обидным, противным треском внутри себя резко отрезает, что едет вместе с ним.

***

– Безразличие - тоже жестокость.

      Руфо редко сидит на первых рядах, потому что всегда занимает последние: там удобнее и тише. Там они с Росеном пересекаются ещё реже.       Вондерберг находится ближе к преподавателю, но не с целью что-либо записывать или слушать, – ему полностью плевать на всё, что они сейчас проходят, но и быть исключённым для него тоже такая себе перспектива, поэтому он сидит на глазах у преподавателя, что-то раздражённо чиркает и после резких слов прекращает.       Руфо даже не услышал начало пламенной речи этой пожилой леди про то, что сочувствия в людях практически не осталось и про больную кошку – потому что наушник снял только сейчас, – но это не мешает ему почувствовать в районе горла, рядом с кадыком, настойчивое давление, а на самых кончиках пальцев – мелкое покалывание.       Соулмейт оборачивается на секунду, и в его взгляде прямой кричащей фразой читается: – "Ого, надо же это ведь с точностью про тебя, да, Ру Фоэль?". Но Ру всё равно на эти выпады и обидные слова в свой адрес; ему просто хочется поскорее прийти домой и заснуть, не испытывая новую паническую атаку после пробуждения.       В принципе Фоэль уже давно заметил, как Росен едко плюётся агрессией на все стороны, когда он ощущал себя ещё хуже некуда. Была стойкая мысль о том, что если Ру плохо – Вондерберг проявлял в себе в два раза больше токсичности и неуравновешенности в поступках, чем всегда. Как будто ему рвало крышу от эмоций, и градус этого безумия мог даже перебить тот градус, который Росен получал при смешивании разных алкогольных напитков по выходным в клубе, где Руфо работал.       Так, видимо, и выражалась их родственная связь, напоминая о себе, даже когда они из лучших друзей стали врагами. Ру бы изучил всю эту взаимосвязную цепочку между ними, но у него уже банально нет сил. И даже продолжать записывать невозможно, потому что ручка не берётся в руки, потому что паста никак не хочет воспроизводить чужие слова на бумаге.       Потому что иногда просто нет сил открывать глаза, функционировать или дышать.       Руфо, кажется, от всего устал.       Были периоды, когда он всерьёз думал о суициде: мониторил статьи, выбирал лучший способ и хорошее место, представлял боль от собственных рук и внимательно смотрел на лезвие бритвы. Но этого не произошло только по одной причине – возвращаясь после академии, Руфо заметил на крыше многоэтажки девушку, легко спрыгнувшую с неё, быстро падая вниз. Ру до сих пор не знает, что это было – очередная галлюцинация или настоящий случай.       Видимо, проклятье рассчитывало отбить у него мысли о самоубийстве, удерживая для собственной выгоды в виде жалкой, забавной игрушки.       И от этого было противно. – Подай соль. – Она в нижнем ящике? – Хз, вроде там.       Росен отворачивается к кастрюле, наблюдая за тем, как в ней кипит вода. Фоэль садится на корточки, открывает тёмные дверцы, у которых была всего одна ручка – вторая была сломана уже при въезде в съёмную квартиру. – На, – Ру кладёт маленький пакетик на стол, снова наклоняется. – Ого, ты знал, что у нас есть мука? – В душе не ебал.       Их отношения на данный момент, скорее, непонятные, чем сложные. Руфо настолько сильно привык к темпераменту и скверному характеру своего соулмейта, что не замечает совершенно никакой разницы между их бывшей враждой и нынешним перемирием: Вондерберг всё также грубил и писал грязные надписи, но уже реже. – Ужин подан, – Фоэль на секунду зацикливается на его мелких рыжих веснушках на руках, на оголённом участке плеч и шеи. Это выглядит обычно и приятно. – Блядские макароны с хуёвыми сосисками, желаю подавиться, – он ставит тарелку так, чтобы она немного прокатилась по поверхности кухонного стола, презентуя собственно приготовленный ужин. – А ты? – задаёт вопрос Ру, когда родственная душа была уже практически у выхода из кухни. – Я в принципе не голоден. – Тогда я всё сам съем.       Росен останавливается в дверном проёме, опирается на дверь и слегка улыбается; его глаза по-лисьи щурятся, а пару-тройку волос из передних прядей забавно подлетают из-за быстрого поворота, оставшись висеть в воздухе: – Пидорасина.       Вондерберг не уходит: стоит и чего-то ждёт. Он не говорит злобно, шипя, с желанием обидеть или оскорбить – он шутит, дразнит, провоцирует у органов, где-то ниже желудка, щекотку, а на языке приторный привкус чего-то между апельсином и ягодами. От него пахнет чем-то тонким, на удивление, свежим, комфортным и родным: по-детски наивно и по-юности невинно. Руфо смотрит ему прямо в янтарь, считает себя придурком, а его – красивым полезным ископаемым. И ему впервые хочется в это верить, потому что он это сейчас видит глазами, ловит лёгкими и чувствует связью, что проходит между ними короткой невидимой нитью, соединяет, скрепляет, словно тяжёлая металлическая цепь, даже если Росен мог позволить себе вести себя не самым лучшим образом.       Ру перекладывает это на его неумение понимать и правильно показывать свои чувства, оттуда и шло непринятие себя. Он просто вбил себе в голову, что так надо, а когда осознал, что нет – не знал, как и вправду нужно. В любом случае Руфо научился читать его без каких-либо лишних слов: действия, мимика, поступки. Всё это влияет на него, помогает больше открыться. – Да, – мирно вылетает на выдохе, – думаю, ты прав.       И Росен улыбается шире, показывая странный, но по-своему дружелюбный оскал.       И Руфо несвойственно себе, немного криво и слегка смутишвись из-за пристального зрительного контакта, поднимает уголок рта в ответ.

А стрелка на настенных часах всё также быстро передвигается по циферблату