Белла чао!

      …Беатрис перевела дух, взяла у Дасти бокал, отхлебнула.       За время ее повествования на веранду подтянулись и дамы. Это было понятно: когда Беатрис рассказывала, все старались подойти послушать. Пусть даже и о том, что хорошо знали.       - У меня два вопроса, - сказал Дасти. – Можно?       Беатрис глотнула еще и кивнула. Он был как-то странно серьезен, и ее это беспокоило. Она слишком увлеклась? Не надо было вываливать историю с расследованием? Вон и дядя недоволен. Или не надо было про «высокомерную сволочь»? Ой, мамочки! Ну, ты и дура, Трисс!       - Кьякке – это кто? – спросил Дасти.       - Кьякке – мой скворец! - с облегчением затараторила Беатрис. – То есть не скворец, а… Короче, она девочка! Полное имя Кьяккьероне! Она у меня уже три года! И она говорящая! Стала говорящая. Сначала не была.       - С тобой кто угодно заговорит… - пробормотал отец.       Все рассмеялись, а Дасти даже не улыбнулся.       - Фрау Эльзе, - повернулся он матери, - скажите, вы и сейчас считаете военных Союза сексуально распущенными мятежниками или что-то изменилось? Если вам не нравится этот вопрос, то не отвечайте. Просто я… журналист. Профессиональное любопытство.       - Святые угодники! – всплеснула руками мать. – Теперь-то уже нет! Вначале было очень страшно: вражеские войска в твоем городе. Я ведь никогда не была под оккупацией. А потом… Порядок соблюдался, офицеры вежливые, солдаты вроде бы дисциплинированные. И знаете, все как-то стало свободней и веселее! Без этих жестких правил для гражданских, без казенщины. Неприятная история с Эрни, но ведь все разрешилось, и он тоже доволен, говорит: сослуживцы хорошие, а командир - просто замечательный! Сейчас мы не чувствуем никакой опасности, да, Джо? Трисс вон бегает на танцы в какой-то офицерский клуб, и я совершенно не волнуюсь!       - Не понимаю, чему ты радуешься! – резко сказал дядя Фелиппе. – Изерлон захвачен людьми, которым чужды понятия долга и чести, которые позволяют управлять собой сладкоголосым проходимцам, погрязшим в коррупции и собственных амбициях…       - Хочу заметить, - перебил Дасти, - что и большинство кайзеров можно охарактеризовать таким же лестным образом. Разве в Империи нет тупости, подлости и коррупции? Есть! А общественного контроля, свойственного демократическим системам – нет! Возможности смены власти – нет!       - Прекрасно! Зато на Хайнессене сначала сами выбирают, извините, дерьмо, а потом сами же его общественно контролируют! Демократия – власть народа? Да что же это за народ такой? Власть ничтожеств! А теперь у них там военный переворот. Вас это удивляет? Меня – ни капли! Может, хоть военные наведут порядок в этом либеральном бардаке!       Дасти побледнел, сжал губы, прищурился. Беатрис схватила его за руку.       - Друзья! – воскликнул отец. – Я – старый, забывчивый asino! До сих пор не показал вам свою новую находку! А это замечательнейшая вещь! Эльзе, ты, как всегда, мой аккомпаниатор! Ноты на рояле. Пойдемте!       Все потянулись к выходу. Дасти и Беатрис оказались последними.       - Не обращай внимания, - шепнула она. – Дядю не переделать и не переспорить. Люди в его возрасте уже не меняют своих убеждений. В своей упертости он немного комический персонаж.       - Очень странно для его профессии мыслить так косно и убого! – горячо откликнулся Дасти, но голос понизил, а потом и вовсе улыбнулся: - А вот ты, оказывается, отчаянный расследователь. Расскажешь поподробнее? Мне дико интересно. Жаль только, что вся работа пропала зря… И в какой клуб ты ходишь на танцы?        - Расскажу попозже, - пообещала Беатрис и потащила Дасти в гостиную.                     На самом деле работа не только не пропала, но и принесла Беатрис выгоду…       Гюнтер собрал их «следственную группу» спустя полтора месяца после провала Дитфрида.       - Есть покупатель на материал, - сходу заявил он.       Остальные переглянулись. Гюнтер славился способностью выгодно пристроить любую халтуру. Но то халтура, а их информация была слишком ценной и опасной.       - Сомнительно… - сказал Клаус. – А если это военная полиция на тебя вышла? Примут нас вместе с материалом.       - Не примут. Канал проверенный, не первый раз ему чернуху на Штокхаузена сливаю.       - И молчал! – возмутилась Беатрис. – Так, может, через него и опублико…       - Он не из наших. Мне кажется, из штабных Зеекта. Платит за материал неплохо. А уж от Зеекта или от себя – не знаю.       - Что вояки, что полиция… Я бы им не доверял, - стоял на своем Клаус.       Мнения разделились. Спорили долго. В итоге коалиция желающих избавиться от неудобного компромата, да еще и заработать на этом, победила. Единственным требованием, которое протащил-таки Клаус, стало неразглашение имен расследователей. Гюнтер нашел этого парня, пусть дальше с ним и общается, его доля в «гонораре», разумеется, выше.       Передавая Гюнтеру материал Беатрис чувствовала себя странно: с одной стороны – сбыть с рук, забыть и спать спокойно, с другой – обидно, столько труда, первая настоящая серьезная работа, а будет использована для каких-нибудь гнусных подковерных интриг вместо громкого общественного скандала. И Беатрис решила, что жанр журналистского расследования все-таки не для нее. Надо попробовать развиваться в сторону интервью.        Плата приятно порадовала. Преодолев соблазн спустить деньги на такие совершенно необходимые вещи, как обновление гардероба и двухнедельный отпуск на Феззанской ривьере, Беатрис взяла себя в руки и сняла на год вперед небольшую квартиру. И до работы намного ближе, и можно наконец пожить независимо. Внезапно свалившиеся большие деньги требовалось легализовать, и она, недолго думая, наплела про серию статеек для «Изерлонского сплетника» - бульварной газетенки, название которой говорило само за себя. За пикантные заметки там и в самом деле платили щедро, но сотрудничать со «Сплетником» считалось в журналистской среде дурным тоном.       Родители Беатрис не осудили. Они обрадовались дочкиной самостоятельности, а желтую прессу никогда не читали. Дядя был единственным, кто мог бы ее разоблачить, но он лишь разразился пламенной речью о том, что начинать карьеру таким грязным способом недостойно. А проверять, что именно она написала, конечно же, не стал. На чем и строился расчет.       И волна улеглась. А через три недели неожиданно напомнила о себе.       …- Почему ты решила, что не пользуешься успехом у военных? – хихикнула Фрида. – Вон тот флотский все глаза проглядел. Уже минут двадцать!       Народу в кафе, где они сидели, было мало, обернуться и посмотреть на якобы заинтересованного кавалера - неудобно. Беатрис поерзала, попыталась скосить взгляд за правое плечо и вздохнула.       - Ты как всегда преувеличиваешь, Фрида…       - Ничего подобного! Эрни тоже так на меня смотрел! Но стеснялся. И только, когда я ему подмигнула, осмелился угостить кофе.       - Ты хочешь, чтобы я этому тоже… подмигнула? Я его даже не вижу!       - А я тебе расскажу. Интересный, лицо благородное. И в чинах. Ох, я побежала, каждая минута опоздания к фрау Аделинде стоит трех минут нравоучений, не могу себе такое позволить!       Беатрис пересела на ее место, открыла на комме макет завтрашней передовицы, и, не удержавшись, стрельнула глазами в сторону барной стойки. Ничего особенного там ожидаемо не было: пожилой усатый майор потягивал пиво, второй военный сидел спиной. Беатрис осмотрела тощую фигуру, сальные волосы неопределенного цвета и хмыкнула - все-таки Фрида потрясающая фантазёрка! Потом еще раз вздохнула и начала продираться через дебри официальных фраз, безнадежно пытаясь хоть как-то оживить текст, который все равно никто не будет читать.       - Фройляйн Джентиле?       Застигнутая врасплох, Беатрис кивнула и уставилась на спросившего. Это был тот самый второй, что сидел у стойки. Только теперь лицом. В тонких чертах чувствовалась порода и аристократизм - Фрида не ошиблась – только взгляд был непонятный, вроде как пристальный и в тоже время мимо тебя. И откуда он знает ее имя?       - Ваше имя я знаю от Гюнтера Крафта. Разрешите присесть?       Беатрис перепугалась. Гюнтер тоже попался по «Штокхаузеновскому» делу? И сдал их всех? Пресвятая Мадонна! Сейчас ее потащат в полицию, будут задавать хитроумные вопросы, подлавливать на ответах, заставлять признаться, а она уже ничего не соображает, совсем-совсем ничего, ей просто очень страшно…       - Я не из военной полиции, - услышала она и еле-еле сообразила, что ужас допросов и пыток, похоже, откладывается. – Я - капитан патрульного флота Пауль фон Оберштайн.       Беатрис перевела дух. Незваный собеседник уже опустился на стул напротив и снова смотрел на нее этим странным взглядом.       - Вам нужно поправить текст? – пробормотала она. Гюнтер мог порекомендовать ее как редактора. Изерлонские офицеры от скуки иногда баловались написанием заметок в армейскую многотиражку. Но даже занюханная многотиражка не могла принять их опусы без редактуры.       - Пока нет, - без выражения ответил Оберштайн. – Пока я только впечатлен вашей последней работой. Ёмкое расследование, удачно подобранные факты.       Сердце у Беатрис снова упало. Все-таки Гюнтер разболтал имена. Этот тип и есть покупатель? На всякий случай лучше от всего откреститься.       - Гюнтер, вероятно, был немного пьян, когда рассказывал обо мне, - постаралась улыбнуться она.- Я не занимаюсь никакими расследованиями. Я – редактор.       - Я понимаю, - кивнул Оберштайн. – Но если у вас появится еще что-то столь же интересное, и вы захотите, чтобы это пошло в дело, свяжитесь со мной. – Он положил на стол визитную карточку. – Лучше по электронной почте. И мимо Гюнтера. Он не слишком надежное звено. Всего доброго, фройляйн Джентиле.       Беатрис посмотрела на карточку, потом на пустой стул. Все? Закончилось? Какое счастье! Какое облегчение! Но Гюнтер от нее дождется!              Гюнтер даже не отпирался.       - Оберштайн сказал, твой кусок - неплохой материал. И это при том, что он – не тот парень, который в принципе настроен кого-то хвалить, уж поверь мне, Трисс. А тебе, кстати, уже пора приобретать опыт общения с заказчиками, как неотъемлемой части нашей собачьей работы. Так что, можешь сказать спасибо. Но лучше - шнапсом!       Беатрис было и приятно, и все еще страшновато. Шнапс Гюнтеру она купила, больше для того, чтобы лишить повода трепаться на каждом углу об ее неблагодарности. Но сотрудничество с непонятным капитаном продолжать, разумеется, не собиралась. Хотя визитку не выкинула, оставила на память об этой истории.              Первые недели после захвата Изерлона, как и говорила мать, были нервными. Ждали репрессий, арестов, каких-то карательных мер. Но газеты не закрыли, поэтому спустя пару дней Беатрис уже вызвали на работу.       Передовая статья пестрела восхвалениям оккупационной армии. Их только что открыто не называли освободителями от имперской тирании, но это явно чувствовалось в подтексте. Беатрис поморщилась.       - Велено было написать именно так? – желчно поинтересовалась она у выпускающего редактора. – Править что-то, или все до буквы согласовано?       - Никаких указаний от военной администрации не было, - услышала она в ответ. – Но главред решил перестраховаться. Вычитывай как обычно.       Дальнейшая работа стала почти пыткой, еще хуже, чем в строго контролируемой имперской парадигме. Цензуры как таковой не было, но ни одна газета, ни одна программа сетевого вещания не осмеливалась говорить своим голосом, пусть даже таким робким, который был дозволен при прежней власти. Журналисты пытались выйти с критикующими материалами: о засекреченных данных про пленных – тема для многих была больной, о временном закрытии бизнеса – предпринимателям разрешали вернуться к работе только после ряда проверок, и они несли убытки. Начальство такие статьи не пропускало, обстановка накалялась. Потом в кулуарах начали обсуждать новости о чуть ли не готовящемся партизанском сопротивлении.       - Если мы не будем рупором общественного протеста, недовольство вполне может сублимироваться в силовое противостояние! – говорил Клаус. – И чем все это закончится? Его подавят! Дождемся кровопролития!       Беатрис слушала с мрачным вниманием. Открытые выступления обречены на провал – это ясно. Но вот партизанские действия… О, она бы даже поучаствовала!       Тут ее окликнули. Незнакомый молодой человек попросил уделить ему пару минут. Они вышли в пустой коридор издательства, говорить в шуме яростных журналистских обсуждений было решительно невозможно.       - Наш общий знакомый просил напомнить вам, что его заинтересованность в силе. Теперь особенно, - сказал парень и показал ей точно такую же визитку, как та, что давно забытая валялась у нее где-то в ящиках письменного стола.       Беатрис не поверила ушам и глазам. Это было как чудо! Выходит капитан Оберштайн уцелел? Когда пришла новость о гибели Зеекта со штабом, она с грустью вспомнила и об этом человеке – единственном, кто оценил ее, как профессионала.       - Он здесь? – восхищенно выдохнула она. Неужели разговоры о подполье не пустой звук?       Парень слегка пожал плечами.       - Не могу знать. Но информация ему необходима. Самая разная информация…       Беатрис все поняла. Если Оберштайн занимался сбором информации еще на имперском Изерлоне, то у него, несомненно, была какая-то агентурная сеть. И сейчас эта сеть нужна, как никогда, независимо от того, где находится сам куратор – возможно даже на Одине. Потрясающе!       - Я постараюсь быть вам полезной, - сказала она, с трудом сдерживая внутреннее ликование.       Парень дал ей электронный адрес, на который следовало направить письмо с условленным нейтральным содержанием, когда появится что-то стоящее, после чего ждать дальнейших инструкций.       На следующий же день Беатрис с жаром приступила к новой «работе», чувствуя себя настоящей разведчицей.       Шпионский хлеб оказался нелегким. Чтобы узнать что-то стоящее, следовало находиться там, где это можно услышать. На военные уровни хода не было, оставались только общественные места, в основном – бары. Первый раз Беатрис ужасно боялась, оделась поскромнее, весь вечер просидела за столиком в темном углу с одиноким стаканом коктейля и только зря привлекла к себе раздраженное внимание официанта. Зато присмотрелась к девчонкам, кокетничающим с военными у стойки, и немного осмелела.       Юбка чуть покороче, макияж чуть поярче, милая улыбка, «ой, как интересно!» - и вперед. Давай, Беатрис! Представь, что это просто очередное интервью, редакционное задание.       Через пару недель она изрядно скисла. Военными тайнами никто особенно не делился, даже о бытовой стороне службы говорили редко. Низшие чины в основном травили анекдоты или рассказывали подробности недавних попоек. С офицерами кроме этого можно поговорить о музыке, а с некоторыми даже о литературе. Но дальше дело не шло. Беатрис поднапряглась и выучила непривычные знаки различия – чтобы сразу задавать нужную тему. Пыталась говорить с летчиками, с десантниками, с флотскими… Уловки не работали. В разных вариантах, но она получала один и тот же ответ: долго рассказывать, а в компании очаровательной девушки вообще грех говорить о таких скучных вещах, давайте лучше выпьем! Какие у вас дальнейшие планы на этот вечер, Трисс? А на ночь? То ли все хорошо выполняли инструкции по безопасности, то ли в самом деле не хотели вспоминать о службе в увольнении.       Беатрис устала от постоянного недосыпа, ее воротило от выпивки, но толку было ноль. На Одине ждут информацию, а она как дурочка хихикает с врагами и принимает их комплименты. Хотя честно признавалась себе, сильного отвращения они не вызывали. Не дикари, не идиоты, не хамы. Веселые, легкие в общении, вполне галантные, без излишней чопорности, которая так не нравилась ей в имперских офицерах. Почти всегда улыбались, не тряслись над деньгами, слишком назойливо не домогались. Хочешь отлично провести время, дарлинг? Ну, не хочешь – как хочешь, может, в другой раз…       Нужно искать какие-то другие способы, - тоскливо размышляла она, кивая в тон рассказа очередного собеседника – Томаса или Джефри – Беатрис уже даже и не помнила. Какие? Наняться к ним в армию? Кому она там нужна со своим свидетельством об окончании журналистских курсов при Изерлонском университете? Только проверками благонадежности замучают. Наняться в технический персонал? Мыть полы надо при любой общественной формации. А со шваброй можно подобраться туда, где обсуждаются настоящие военные вопросы. Соседка родителей фрау Клугбессен много лет служила уборщицей в армейских секторах, да и сейчас, кажется, осталась при своих обязанностях. Ей, наверняка, нужна молодая расторопная помощница! Воодушевленная этой мыслью она чуть было не пропустила то самое… Случайно выхватила слова:       - … жаль будет уезжать. У вас тут спокойно, пиво вкусное, девушки симпати…       - Уезжать? – ахнула Беатрис, чувствуя, что поймает сейчас нужный важный секрет. – Ой, зачем же уезжать?       И Джефри (или все-таки Томас?) рассказал, что тринадцатый флот возвращается на Хайнессен уже на следующей неделе, а на Изерлон прибудет постоянный гарнизон и патрульный флот под командованием адмирала Лобоса.       Ошалевшая от такой удачи, Беатрис прогуляла с информатором полночи, пытаясь выудить еще хоть какие-то подробности, не особенно в этом преуспела, но все же позволила на прощание себя поцеловать. В знак благодарности. И к тому же он все равно скоро улетает… А дома первым делом кинулась к комму и отправила нужное письмо.        В пришедшем утром ответе был шифр, которым следовало закодировать информацию, и адрес – не электронный, а обычный – по нему следовало доставить шифровку. Еще было требование шифр заучить наизусть, потому что письмо через час уничтожится автоматически. Но Беатрис была слишком взволнована, чтобы что-то учить именно сейчас. Поэтому она сохранила код в отдельный файл, решив, что займется им позже, с бьющимся сердцем написала донесение и понеслась на «явку». И даже не забывала проверять на каждом повороте, нет ли за ней «хвоста», где-то она читала, что нужно делать именно так.        Конспиративная квартира ее разочаровала: маленькая пыльная комнатка, скромная обстановка, но искать ключ в условленном месте было интересно. Беатрис оставила письмо на столе под вышитой салфеткой и отправилась в обратный путь, очень гордая удачно выполненной миссией. По дороге она мечтала, что именно ее сведения помогут перехватить прибывающий флот. Или уничтожить уходящий тринадцатый. Или и то, и другое вместе! И освободить Изерлон! А капитан Оберштайн в очередной раз впечатлится ее расторопностью и пригласит заниматься расследованиями на Одине.       А на следующее утро… На следующее утро об уходе одного флота и приходе другого говорили везде: в лавках, барах, у газетных киосков и на трамвайных остановках. Гюнтер, который первым встретился ей в редакции, еще и поинтересовался:        - Как будем провожать Яна Вэньли, Трисс? Предлагаю с оркестром и шампанским. Без него шансы отбить Изерлон обратно возрастают процентов на пятьдесят.       - И ты тоже знаешь… - пробормотала Беатрис.       - Что значит, и ты? – возмутился Гюнтер. – Я знаю уже со вторника. А если бы ты не дремала два последних дня за фикусом в коммерческом отделе, то тоже была бы в курсе!       Беатрис удрала от Гюнтера и всласть наревелась в дамской комнате. Два последних дня она действительно пропускала мимо ушей все разговоры, потому что дико хотела спать, а в коммерческом отделе было тише всего. Вот и проспала эту новость. Да еще выставила себя последней дурой перед Оберштайном, прислав протухшие сведения. Стыдобища! Сидеть ей, бестолочи, всю жизнь в редакторском закуте, а не вести расследования на Одине…       Поубивавшись по поводу печального будущего, Беатрис немного успокоилась. И поступила с неприятной ситуацией так, как обычно поступала в подобных случаях – выкинула из головы, чтобы больше не терзаться.       После смены войск она все-таки вернулась к мысли набиться в подручные к фрау Клугбессен, очень уж хотелось реабилитироваться в глазах Оберштайна. Но та от услуг Беатрис решительно отказалась. «Не будет толку, - сказала она. – Я ведь видела твою комнату, Трисс…»       И рвение Беатрис постепенно угасло. К тому же основная жизнь стала интересней, чем игры в шпионов. Убедившись, что власть действительно не занимается цензурой, газеты и телевидение начали сначала робко, а потом все смелее и смелее говорить и писать обо всем. Обо всем! А не только о том, что разрешено. Это было ново и потрясающе! Беатрис кружилась в изменившейся жизни и мечтала уже не о сборе информации тайком, а о возможности наконец-то попробовать себя в настоящей журналистике, что не выглядело теперь невозможным. Выяснилось, что демократические вольности – это не хаос и распущенность, а прекрасная пьянящая возможность говорить, что думаешь, вести себя, как считаешь нужным, и не бояться быть за это наказанной.       Она действительно бегала в офицерские клубы – просто потанцевать, а если и поговорить, то о Хайнессене: как там одеваются, учатся, путешествуют, живут, ловя себя порой на мысли, что не отказалась бы посмотреть на все это лично.        Иногда проскакивали слухи о раскрытии контрразведкой имперских шпионов. Среди них была даже одна женщина, которая умудрилась подобраться к самому Лобосу. После таких новостей Беатрис обычно несколько дней тревожилась, а вдруг и ее дурацкая инициатива когда-нибудь выплывет на поверхность. Это будет ужасно! Даже приходила мысль признаться самой, но было очень страшно – ведь могут не поверить, начнут проверять, подозревать, а ей с таким не справиться…       Вот и сейчас, вспомнив мимоходом все события, Беатрис опять было загрустила, но потом подумала: она ведь расскажет об этом Дасти. А такой опытный, много повидавший парень обязательно посоветует ей, как правильно поступить…