Белла чао!

      Мать уже перебирала клавиши, разминала пальцы. Отец стоял рядом с роялем, лицо у него торжественное и немного взволнованное, как всегда при явлении публике своих обожаемых детищ.       - Итак… Песня, которую я сегодня самонадеянно тащу на ваш суд - это… Жаль все-таки, что нет Эрни, он бы, думаю, оценил ее в полной мере. Песня про мужчин, вынужденных расстаться с любимыми и уйти воевать. Но совсем не печальная, нет, Dio non voglia! Эльзе, пожалуйста! Послушайте! Чтобы наши женщины не плакали и были уверенны, что мы вернемся, прощаться нужно вот так!       Мать заиграла вступление – веселое, почти маршевое. Отец бодро пропел первый куплет.              Прощай, Лучия, грустить не надо,       О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!       Я на рассвете уйду с отрядом       Гарибальдийских партизан…              Это и в самом деле отличалось от всего прежнего терранского фольклора. Романтические серенады были мелодичны, певучи, нежны, но скучноваты… Беатрис подумала, что петь о любви вот так – ей нравится гораздо больше. Особенно зажигательным оказался рефрен. На втором куплете она охотно и громко подпела: «О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!» И не она одна.       - Эта песня считается народной, - воодушевленно продолжал отец. - На Терре она была широко известна в 20 веке, как один из гимнов итальянских партизан, сражавшихся против диктаторского фашистского режима… - на этих словах Дасти отпустил руку Беатрис и шагнул поближе. - Обратите внимание, как бравурно и задорно звучит! А ведь трагическая, по сути, история – война, разлука, непонятно придет ли обратно тот, кто уходит… Но грустить не надо! Никто не плачет! Эй, красотка, прощай! Я обязательно к тебе вернусь! Белла чао!              Нам будет трудно, я это знаю       О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!!!       Но за свободу родного края,       Мы будем драться до конца!              Отец был в ударе. Песню исполнили дважды. Все хлопали и подпевали. Даже дядя Фелиппе ничуть не отставал от других.       - Bravo! Bravissimo! Джо, grazie!!! - воскликнул он, как только музыка смолкла. - Дасти, признавайся, ты поёшь?! Сильный голос, великолепные связки!       - Великолепная песня! – завопил в ответ Дасти, а Беатрис обрадовалась, что дурацкая политическая ссора ими забыта. – Пою иногда! Но в основном много и громко разговариваю! Связки тренированные – это, да!              ***              - О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао… - мурлыкал Дасти, когда они уже шли по ночным улицам. – Биче, мне чертовски нравится эта штука! Попроси у отца аккорды и слова, пожалуйста! Тряхну молодостью и вспомню гитару! О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!!!       - Sole, тише ты! Нас сейчас военный патруль заметет! Заночуем в комендатуре. А то давай?! Для журналистского опыта?!       - Нет, - тут же сбавил звук Дасти. – Не нужен мне такой опыт. Биче, я вот просто не могу, как хочу тебя обнять, но… - он развел руками, в каждой из которых было по бутылке вина, презентованных отцом. – Слушай-ка, а может, старина Дж-Дж специально мне две штуки навялил, чтобы я лапы не распускал?       Беатрис смеялась так, что пришлось сесть прямо на бордюр. Представить отца вынашивающим столь грандиозные морально-этические замыслы было невозможно.       - Он от чистого сердца! Самые лучшие выдал, в специальную кладовку ходил, я видела. Папа над своей винной коллекцией трясется почти так, же как над песнями. А если мешает, то надо распить!       Губы от вина были сладковатыми, руки горячими, а когда оторвешься, чтобы перевести дух, можно отхлебнуть еще…       Беатрис и отхлебнула. Мир вокруг нее слегка покачивался, даже искусственные изерлонские звезды плыли по небу, словно настоящие.       - Пойдем! – сказала она и снова забрала у Дасти бутылку.       - Пойдем! – легко согласился тот. – Куда?       - Ко мне. Эту допьем, как нормальные люди – из бокалов. А вторую поставим в холодильник.                    ***              Кьяккьероне засвистела точно по расписанию, в восемь тридцать. Выдала обычную побудочную трель, подождала, попрыгала на жердочке. Хозяйка не откликалась. Повторила еще, погромче. Опять без ответа. Тогда она перешла к плану «три»: распушила перья, вытянула шею и хрипло залаяла, подражая пожилому соседскому псу.       - Кьякке, фу! То есть, тссс! – шикнула на нее Беатрис. - Выходной же… И гости у нас.       И повернулась на бок, проверить не разбудил ли живой будильник Дасти. Не разбудил, даже заворочаться не заставил. Он безмятежно дрых на спине, закинув руку за голову. Только пару раз за те минуты, что Беатрис им любовалась, сморщил веснушчатый нос и подергал верхней губой. Как кот, которому снится удачная охота.       А тебе, что снится, sole? Тоже охота? За международной сенсацией – страстно вожделеемой дамой сердца всех причастных к журналистскому цеху? Или за обычной дамой? Второго не хотелось бы, если только это не ее, Беатрис, светлый образ. Протянула руку и запустила пальцы в растрепанную шевелюру. Густые… Девчонке бы такую гриву. Погладила, а прядь, что лезла на щеку, осторожно подцепила и отвела за ухо. Скользнула взглядом дальше: плечо – хорошее мужское плечо, удобное, шея… На шее поблескивала цепочка, а на цепочке – небольшой плоский кулон.       Беатрис нахмурилась, ей не очень нравились мужики, цепляющие на себя украшения. Кольца, браслеты, подвески – такое себе, фууу. Но сейчас, рассматривая неприятную вещь на Дасти, она неохотно призналась себе, что, пожалуй, эту прихоть ему можно и простить. Пусть. Выглядит просто и благородно, на рельефных грудных мышцах смотрится отлично. Надо только проверить, нет ли на обратной стороне какой-нибудь пошлости вроде страз или, еще хуже, витиеватой гравировки с банальным афоризмом.       Беатрис снова потянулась и очень аккуратно кончиками пальцев перевернула кулон. Там не было ни страз, ни фраз, но то, что было, заставило сердце нервно дернуться и застучать быстрее, а в желудок сжаться болезненным комком. Маленький квадратный чип, впаянный в металлическую пластинку, совершенно точно и однозначно объявлял: человек рядом – не тот, за кого себя выдает.              Такую штуку она видела у Эрни, даже в руках держала. Братец, едва поступив на военную службу, был очень горд и воодушевлен, многословно рассуждал о преимуществах офицерской жизни перед гражданским прозябанием и без устали демонстрировал родным все плюшки, полученные за казенный счет. Форма само собой, а еще – служебный комм, портативный передатчик, удостоверение для бесплатного пользования чем угодно, от кино и кафе до спа-салонов, и в числе прочего металлическую пластинку на кожаном шнурке. Дамам вещица очень понравилась, они нашли ее весьма стильной и элегантной. Непонятно было предназначение. Сам Эрни тоже затруднялся с объяснениями, потому что не успел еще вникнуть во все тонкости своей новой жизни.       Разъяснения дал сосед – отставной ефрейтор, который иногда забредал к отцу выпить пива.       - Выглядит красиво, - сказал он, - но от души желаю, парень, чтобы она у тебя без дела осталась. Это боевой медальон. Видишь? – перевернул и показал на блестящую полоску. – Чип. Когда после боя раненых вывозят, то первым делом сканером по этой штуке проводят, и там сразу – имя, часть, возраст, группа крови, пробы на аллергены. Чтобы помощь максимально эффективно оказывать. А трупы частенько только по таким и опознают… Его поэтому еще «смертным жетоном» называют.       «Смертный жетон», что легкой дрожью трясся в пальцах Беатрис, был не похож на медальон Эрни. Тот - под темную бронзу, этот – под серебро; тот – почти квадратный со скругленными углами, этот – прямоугольный и углы срезаны, но электронный чип не узнать было нельзя.       Беатрис отдернула руку. Мысли заметались. Кто он такой, что носит опознавательный знак? Военный из армии Союза? Нет, только не военный! Да клоун на арене цирка больше военный, чем этот парень! У военных выправка, и строгость, и губы сжаты, и глаза серьезные – даже когда не при исполнении. На что Эрни мамин сынуля, и тот научился держаться прямо, говорить четко. А тут – рот до ушей, сто слов минуту, в любую движуху с головой, смех во всю дурь, а не сдержанное хмыканье в кулак. Может, она, конечно, мало видела офицеров в неформальной обстановке, и они тоже способны чудить, но такого офигительного раздолбая к армии никто на миллион не парсеков не подпустил бы. Или же армейская дисциплина его быстренько бы отторгла.       Тогда, кто же? Кто еще около армии? Медик? Повар? Парикмахер? Никем решительно она не могла представить Дасти, кроме как журналистом. Военный журналист? При крупных воинских соединениях и больших военачальниках всегда имелся свой пресс-центр. Для освещения событий на театре военных действий и поддержания боевого духа личного состава в нужной политической плоскости. Возможно? Вполне возможно. Тогда и с медальоном все понятно. Пресс-центр пресс-центром, но он тоже болтается вблизи линии фронта, а там всякое может быть. Но почему же не сказал, что военкор? Трещал про политический еженедельник на Феззане, даже байки травил из жизни редакции, все ржали. Не сходится...       Но тогда остается только… Беатрис стиснула край одеяла. Остается только… Контрразведка! Мама мия! Вот и все. Все понятно. Только сотрудники спецслужб умеют так перевоплощаться, проникать в любой социум, становиться своими. Она, растяпа и распустеха, все-таки где-то засветилась, болтнула лишнего по пьяни или по глупости. И вот, пожалуйста, по ее душу уже явился Дасти Аттенборо. Дасти Аттенборо! Как можно быть такой фантастической идиоткой? Ведь понятно же, это имя не настоящее! Тщательно состряпанный псевдоним, в целом нейтральный, с небольшой изюминкой в виде странноватой фамилии для правдоподобия. Ловко он ее «отработал». В несколько дней. Закружило и понесло. Профессионал.       И Эрни. Где вы видели, чтобы репортеришка с Феззана водил дружбу с высокими армейскими чинами? Да еще такую, что одной просьбы достаточно для освобождения из военной тюрьмы имперского офицера. Папа жал ему руку и говорил проникновенные слова по-итальянски. Мама смотрела на него с радостным удивлением, а на Беатрис – вопросительно. Ты хоть понимаешь, какой замечательный мальчик наконец-то попался тебе, Трисс? Тетка Аделинда улыбалась, не показывая ядовитых зубов, а Фрида как полезла благодарить за спасение супруга, так еле оттащили. Обаятельный, веселый, светлый. А внутри – контрразведочный жетон…       Беатрис села в кровати, прижав к лицу руки. Боль и страх били ее наотмашь. Все эти сумасшедшие, яркие, невозможные недели, когда она не ходила, а летала и подпрыгивала; когда кружилась голова от стремительного флирта, от проступающей сквозь него нежности и от ожидания чего-то большего; когда осознание взаимности накрывало, как волной – вынырнуть из нее или утонуть; когда долгие разговоры обо всем и ни о чем пьянили не хуже вина и возбуждали не хуже секса – все это оказалось ложью. Инсценировкой. Гениальной ловушкой.        Как он планировал ее захлопнуть? Попросить утром комм скинуть материал в редакцию? Чтобы в несколько секунд взломать нехитрый пароль и найти старые наброски «шпионских» сообщений, которые она по своему проклятому легкомыслию, так и не удосужилась удалить. Вместе с ключом к оберштайновскому шифру! И она бы ничего не заподозрила. Ведь еще несколько часов назад: Дасти… Дааасти… Хорошооо, Дастиии… И напряженные бицепсы под пальцами. И где-то около самого уха жарко и хрипло: Биииче…       Беатрис рухнула обратно на подушку. Нужно собраться, встать, и пока этот bastardo спит, уверенный в своей победе, бежать отсюда – такси, космопорт, Феззан. Куда ты убежишь, дура? Он тебя с любого рейса снимет.       - Биче?       Она чуть было не закричала. Распахнула зажмуренные глаза. Вскочить бы и броситься вон, но невозможно. Над ней склонился Дасти.       - Биче, с тобой все… нормально? Ты ворочалась, стонала. Приснилось что-то?       Ты, хотела сказать Беатрис. Но не приснился, а явился на мою дурацкую голову. Сколько лет вас учат актерскому мастерству в этих спецшколах? В глазах тревога, прямо искренняя, и бровь заломлена, и ладонь уже не держит ее за плечо, а осторожно гладит… И проклятый медальон качается перед носом: влево-вправо, влево-впра…       Он не контрразведчик. Потому что медальон. Медальон - это провал. Если бы он самом деле работал на контрразведку, она бы никогда этого поняла. Нет, возможно, поняла бы, но не здесь и не так.       - Кошмар… - выдохнула Беатрис. – Кошмар мне приснился. Спасибо, что разбудил.       Дасти улыбнулся и начал наклоняться еще ниже.       Но теперь ее не проведешь. Беатрис схватила медальон и сжала в кулаке.       - Ты военный? – спросила она.                           Конец первой части