Перевоспитать Клауса Ягера. II часть.

Отец Димитрий зараз поднимался ни свет, ни заря. Раньше, чем бабья сторона деревни шла на утреннюю управку. Пелена ночи еще не спадала, звезды с неба не ушли, а по северу виднелся золотистый, молодой месяц. Знавая его энту привычку, плотники отправились на поправку рано, шестого часа утра не было. Зато метель, игравшаяся всю ноченьку на пролет и теперь изрядно плутовалась – бричку по дороге волохало только в путь. - Игнат, ну кой дьявол тебе глаза высадил! Занесет – костей не соберем! – кричит Федор, силясь удержаться. - Ты меня еще поучи, парень! Я ж с тобою эдак не так загутарю! – огрызается Игнат, - куда ты, мать твою черт, дура! Эко невидаль! Занесет меня…выкуси, на вот! - В кажиной доске кривой гвоздь ты, дяденька, - в полголоса ворчит Федор, ежась от утреннего морозца. - Чего говоришь-то? – оборотясь, кричит конюх, мгновенье помедлив. Федька кривится и отвечает: - Говорю, лучший ты, братец, конюх на все города да села! Николай разлепляет взятые красным полымем усталости глаза. От недюжинной тряски его мутит, он хрипло хватает ртом голую изморозь. Федор клонится к нему, обдав Николая запахом древесины и хмельного меда, и проговаривает: - Коль, я тут тебя спросить…Мне там на час отлучится по надобности нужно кровь из носу. Покамест без меня управишься? То недолго, я зараз. Ивушкин усмехается: - На Анну свою любоваться пойдешь? Гляди, Федор, как бы этот староста тебя не увидал. За одну лапу схватит, другой прижмет. Разорвет, кубыть лягушонка. - Нехай. А мне кроме Анки никто не нужен. Ночей из-за нее не сплю. Тю баба! Выдрала мне все нутро и ходит довольная, аки кошка. Доигрался я, Коль. Все жизнь ж орал, что бабы дуры и ни по что я под венец не пойду, хучь за даренную козу. А вона как все вышло…Чувства, братцы, это вам не шутка! Так как, пособишь каким случаем, а? - Да пес с тобою, Федор, иди куда хочешь, мне что до того? Затемно только вернись, мне еще сегодня в соседскую делянку надо. Артемий нынче на службе. Печуру просил глянуть, надо уважить, - отвечает Николай и зло глядя в счастливое федькино лицо с мерцающей в потемках белозубой улыбкой, думает: - «Чувства у него не шутка…Да что ты знаешь? Что ты вообще можешь знать?» А после, стыдясь своей неприкрытой злобы, смущаясь ее, как уродливого родимого пятна, отвернулся, заскрипел зубами. Меж тем, позади них легла Весенка и проезжали бывшую станичную площадь, опосля начиналась Калиновка. По спуску к ней видалась остроугольная часовенка, которая теперь казалась Николаю странно-зловещей. Ночью, истерзавшись в думах и заодно – чего греха таить? – крепко приложившись к бутылке, вспоминал Ивушкин увиденную ноне в божнице тень и, опасался, что сходит с ума. - «Померещилось…чай, разум еще не тронулся. Померещилось…Нет! Я же видел его. Ведь видел…А ну ошибся? Нет, быть не может. Ни по чем бы не ошибся. Не может же быть в самом деле…» И тряслось у него внутри сердце от тревоги, суровела, наливалось невероятной силой старая боль и давила, и выкручивала, и стегала худым кнутцом, как запороженого коня. Хуже – он снова не то явью, не то сном – видал перед собою покойницу Глашку, и дядьку Пантелея, и Тимошку…опосля глаз сомкнуть невозможно, стоят они, мертвые, перед лицом. Стоят и молчат, только взор у них тяжкий, как чумою тронутый. Как только не пробовал сладить с ними Николай. И просил, и плакал, и в ногах у покойников валялся, и клятвенно обещал отомстить за пролитую кровь, но всюду они теперь сопровождали его и на долгие годы стали молчаливыми, верными спутниками. Странно, но на фронте за ним мертвецы не таскались, а то ведь была бы компания! А за ту-то ночь…за ту-то ночь Ивушкин платил своим духом, кубыть кто из него ночами силу высасывал. Дорогой встретила бричка старика Данилу, который прихрамывая, шел вдоль полеска, опираясь на трость и гнусавым, унылым голосом растягивал какую-то песню. - Гой! Данила Федотыч! Чуть кобылою тебя не стоптал! Тпр-р-р-р! Стой ты, - кричит Игнат, останавливаясь, натягивая уздцы. - А, Игнат, дух ты нечистый! Погоди, прогутарю я твоёму папаше, как ить ты ездиешь! – корява усмехаясь в пшеничные усы говорит Данила. Игнат заливисто смеется – деду Даниле без толку было объяснять, что отец его уж десять лет как почил, а сам Игнат уже пятый десяток на примете разменивать собирался. - Ну ты уж пожалей меня, батенька. А то садись, подвезем, - улыбается Игнат, питавший к старикам особое уважение. - Благодарствуем! Федор и Николай теснятся, пока Данила, кряхтя, взбирается на бричку и устраивается позади них. Только сел, тут же рот разинул: - Ой, братцы…А что ночью у нас тут было! Что было-то! Ой, братцы! Дюжено стыдно аж говорить-то. - А что было-то, дед Данила? – тут же вскинулся Федор, страстный охотник до всяких историй да сплетен. Данила Федотович, тут же развернувшись к Федьке, облизал сухие губы и проговаривает доверительным шепотом: - Такие в энту ночь у нас творилися дела…Значится, у старосты нашего-то…ну ты его знаешь, Федор…Гости, стало быть, были. И все какие важные, ажник смех берет, ну ни дать, ни взять индюка в куриный баз посадили! Что уж у них там приключилось, я не слыхивал, да только утром-то моя дура, то бишь жена моя Марья Никитична, пошла на колодец за водицей-то... - Ну? – нетерпеливо гремит голосом Федор. - Ну и пошла, говорю. А я вдруг слышу – шо ты, Федор, думаешь - несется моя клуша назад! Несется да орет, ажник сердце выпрыгивает. Орет – побили нашего старосту, побили! Ну я в валенки и бежать. Гляжу, значит-ся, а с его полисадником, то бишь, с калиткою-то кровищи…ой, страсть кровищи, братцы сколько! Только я туда прибег, выходит наш староста, Владимир-то…Ох, непочтительный он поганец, непочтительный, истинный крест, братцы! Но благо что живой да невредимый. - Так ежели живой, кого ж тогда? Кубыть, свинью забили, а, дед Данила? – оборачиваясь спрашивает Игнат, лениво охаживая кобылу хлыстом. - Да какая свинья, Игнат, что ты меня тут путаешь! – вскинулся Данила, морща густые, прошитые сединой брови. - Да я не путаю! – кричит конюх. - А я говорю – путаешь! – от возмущения, Федотович аж приподнялся во всю свою хиленькую нынче спинку и замерцал у него в глазах огонек. - Да будет тебе, дед Данила, лучше говори, как там дальше дело было? – Федор отмахнулся от Игната, приплясывая от распирающего его любопытства. - Так вот, выходит староста наш, то бишь Владимир Федорович-то. Ну я к нему – так мол и так. Так энта паскуда со мною даже не поздравствовалась. А мне, братцы, ужас как любопытно было, что же там произошло. И, стало быть, по соседним домам пошел. Так Люська, то бишь Ковалева-то, мне и говорит: слыхала, говорит, сосед, как энти вот всю ночь разгуливали. А потом, значится, уже глубокою ночью такой смех был, такой крик, что я, говорит, аж подскочила. Ну и во двор выглянула. А там, говорит, милый соседушка ужас, что делается! Налетели они, как коршуны, истинный крест, коршуны! И толпою во дворе топчутся. Я, говорит, в одночастье подумала – пляски какие-то бесовские развели. Пригляделась – топчут, в землю вбивает энтого-то… - Кого энтого, дедуня? – нетерпеливо всколыхнулся Федор. Прислушивался к разговору и Игнат, да так старательно, что кобыла шла копыто за копытом, считая мух. Воровато оглянувшись, Данила склонился к слушателям, и тишайше проговорил: - Богомольца-то…нашего-то. Ну который у отца Димитрия проживает. Люська-то потом видала, как сам отец Димитрия туды пришел, к старосте, стало быть. Кричал что-то. Потом этого своего с собою уволок. Тот, бедняга, и ступнею пошевелить не мог. А кровищи натекло. Страсть одна, хучь из дому нос не показывай. Такие вот дела, сынки, аж говорить тошно. Весь разговор Николай молчал, но слушал отчего-то жадно, хоть интереса к сплетням да новостям ни коим образом отродясь не выказывал. Что-то внутри него колебалось, кубыть маятник, раскачивалось. Да раскачивалось так, что вдохнуть не выходило. - Да-а-а-, - протянул Федор, - вот так дела, братцы. Я, честное слово, всякое про старосту калиновского слыхал, но такое…И чего они не поделили? Я ж видал этого парня-то, у отца Димитрия раз в приходском его домике завес разбирал. И он тут как тут. Белый весь, как день деньской. Глаза светятся, как у кошки, а по лицу – прямо вот тут – шрамы ползут так, извиваются, как проволока, и еще…. - Где ты сказал у него шрам? Покажи еще раз! – вдруг резкой пружиной вскинулся Николай, подбираясь к Федору так резво, что тот аж отскочил. - Ты чего, Коль? – непонимающе спрашивает плотник, глядя в налившиеся кровью глаза Ивушкина. - Где шрам, говорю?! – рычит Николай, хватая Федора за грудки. - Да тихо ты, черт с горы! Ну здесь, здесь шрам. И еще вот тут, возле носа. Да что ты в меня вцепился, кубыть репей. Отпусти, задушишь! – шипит Федор, изворачиваясь. Николай отпускает, смертельно белея. Отпрянув, обескровленными губами шепчет сам себе: - Не почудилось, стало быть. Не почудилось… Игнат, остановив бричку совсем, тоже удивленно глядел на Николая. - Ты, малый, может того…не здоров? – осторожно спрашивает конюх. - Здоров, - не размыкая губ говорит Ивушкин, и посмотрев на Федора, примирительно кивнул, - прости…бес попутал. - Да ладно, чего уж там…А ты чего встал, Игнат? Трогай давай, у меня еще делов не в проворот. А ты, дедуня, Анны Владимировны там не видывал, а? Дельце к ней по малости имею… - Не почудилось, - повторяет Николай, не размыкая губ. Федор поглядывал на него с опаской. Разное деревенский люд про Ивушкина сказывал и образ его постепенно, как и образ любого пришлого, нелюдимого человека, обрастал легендами да сказками. И гутарили не доброе. Добрым люди не щедры на сказ, а вот дурным делятся с прыткой охотой. Кто-то говорил, что тот мрачен духом от утраты всей семьи на фронте. Другие считали - герой войны, и видывал такое, отчего кровь в жилах стынет. Были же и те, кто – поперек всем остальным – считали, что Ивушкин – родственник какого-нибудь очередного врага народа, и от расстрела решил тут схорониться. Но допытываться шибко не рисковали – глаза у того зараз дикие становились, как у волка, того и гляди в глотку вцепится. - Коль? Ты опору-то держишь? Я зараз свалюсь, шею сломаю и к тебе с того света в гости пожалую! – говорит Федор надрывным голосом. - Да держу. Слазь, не боись, - отрешенно отвечает Николай. Федор ловко спрыгивает, отряхивает руки: - Кубыть, за пару деньков сладим. Слушай, ты про просьбу мою еще памятуешь? Отлучиться бы мне… - Шагай. И энтому на глаза не попадайся, у всей деревни ж на виду, тут не схоронишься. Если слухи пойдут - знай, не от меня это, - говорит Ивушкин и отойдя в сторону, закуривает. Федор осекает его, позабыв утреннюю обиду, дергает за локоть: - Ты чего? Нельзя тут! Тут это…святые. Федор кивнул на образа, глядевшие отовсюду грустными, чистыми глазами. Ивушкин насмешливо смерил обстановку взглядом и выдернув руку, закурил: - И что же? Кто их святыми признал, а? - Люди. Они мучились долго, - шепотом отвечает плотник. С такой же усмешкой, Николай смеривает шага два, утыкается лбом в отвесок стены, ощущая, как берет его ледяной озноб: - А я тоже мучаюсь, Федор. Что ж тепереча, я тоже святой? Федор, смутившись прямого вопроса и впервые в жизни не найдя, что ответить – хучь язык ему в рот был шибко пьяный посажен – продолжает свое: - Так я это…пойду? - Иди уже. Тут сам закончу. Иди, говорю, репей. Зазноба, поди, дождалась, - Ивушкин, сконфузившись своего холодно-злого голоса, перехватывает балку, стягивая ее к низу. Федька, мигом осчастливевшийся, вприпрыжку несется к выходу. С улицы раздается хруст снега под его удаляющимися шагами. Работа у Николая не идет. Он мечется от одного угла в другой, жаром съедаемый лоб болит и отдает куда-то в затылок. С минуту Ивушкин наблюдает, как с него течет пот, хотя в божнице стоял собачий холод. Швырнув зарубок, прижавшись спиной к стене, тяжело и скованно дышит, досадливо болтая почерневшими глазами. Голову рвут мысли – одна хуже другой – мечутся старой мелодией воспоминания. - А я так надеялся, что ты уже мертв…Хучь ты и мертвым бы мне поперек дороги лег, - заходясь в жаре скрипит продавленный голос Николая. Потом кое-как поднялся. Глазами наткнулся на иконы своего покровителя – по святкам в день, когда родился Николай – и коротко бросил, сузив глаза: - Что ты смотришь на меня глазами своими чистыми? Не гожусь я, стало быть, в войско ваше небесное, раз хозяин твой меня посеред дороги держит, а? Старец остался безмолвным, и Николай, плюнув себе под ноги, поплелся к выходу. Рядом с часовней, в паре шагов, был поставлен такой же, на брусе, домик отца Димитрия, с хорошо убранным двором и выбеленными стенами, обнесенный плетнем. Пока пытался отдышаться Николай, с дому, семеня короткими шагами, вышел и сам хозяин. И дышал зараз так же – тяжело, прижав правую руку к груди, что-то шепча. Затем перекрестился на запад, присел и принялся что-то выбеливать снегом. Ивушкин пригляделся: в руках у отца Димитрия была рубаха. Льняная, с красной оборкою к низу. Николай коротко и шумно сглотнул, играя желваками на лице и белея как вот энтот самый снег. А после чертом двинулся на приходской двор, проваливаясь по колено в снег. - Доброго дня, отче, - беснуясь глазами проговорил Николай. Отец Димитрий выпрямился во весь свой высокий рост, сжал в маленьком, но крепком, смуглом кулаке льняную ткань и чуть склонил голову на бок: - Доброго и тебе. Закончили на сегодня? - Закончили, - Ивушкин дико оскалился и кивнул на рубаху, - нарядная рубашечка. - Прохудилось зараз. Чую, не вычиню, - отвечает Димитрий не опустив взгляда и никак себя не выдав. Все так же безмятежно-спокойны глаза, все так же твердо в выражении лицо. - Как же, отче? – изловчившись, Николай дернул рубашку за край – не то схватился за рукав – вырвав из смуглых, пузырившихся венами рук священника, и поднял на свет, продолжив, - как же…оборка здесь не сдюжила, так мне ее черною пришлось подшивать…вон, нитка торчит. А это вот стеганом расшибло, зарез остался. Оборочку эту мне еще мать-покойница чинила…Думаешь, не признаю, а? - Мало ли на свете портних. Али перевелись все? – просто спрашивает Димитрий, чуть склонив голову. И взгляд его – взгляда мудрого, бывалого рысака на глупого да прыткого вороного – немного тяжелеет. - Может и не перевелись. А что же, отец, Библия энта ваша ложь за грех не берет? – Николай кривится в злой ухмылке. - А я грехов не таюсь. Мой грех, не твой ведь. Вернул бы ты мне рубашку, Николай, тебе она ни к чему, - священник вздыхает, и хоть стоит точно напротив, сторожа каждое движение Ивушкина, а кубыть все равно с высока глядит. - Тебе, стало быть, нужнее? – оскаливаясь, Николай давится горячим шепотом. - Нужнее, - кивает Димитрий и шагнув вперед, цепкими, крученными в суставах пальцами выдирает из рук Николая рубаху. Резво так, как шашку на скаку выхолостил, - нужнее, тебе добра с этого не будет. Злобы в тебе много, а мне тебя другим описывали. Ты бы свои грехи отмыл, а все за чужие цепляешься… Ивушкин, прозевав рывок, чертом двинулся к Димитрию и наткнулся на непреодолимое доселе препятствие – тот глядел на него с такой железной твердостью, как снятым с кузнецовой наладки свежим свинцом, не погнувшись и не двинувшись с места. Николаю жгла горло черная злоба, она же и придавала ему сил. - Где? Я все равно закончу, ты будь покоен. Кубыть, выкраду, а кубыть – клюнет красный петух ночью твой домик. Гляди, обоих живьем спалю. Что, батюшка, как там ваша эта братия карает за мужеложство, а? Адского пламени-то не убоишься? Ну и что ж? Давно ли он тебе простыни-то греет? - сжав зубы рычит Ивушкин, чернея глазами. - Дурак ты, Николай. Ой, дурак…Не совести своей ради говорю и не для твоего спокойствия – тем не грешен. Да и обет у меня. Не боись. - А ты что думаешь, после того как эта тварь жизнь мою выхолостила и людей душегубила, энтого бояться стану? Не знамо тебе, кого за порог себе пустил, кого от правды сокрываешь, - шипит Николай, сжимая кулаки, - все равно горло перегрызу, костьми лягу, а порву, зараз утенка! Выдохнув, с ладной аккуратностью сложив рубашку на снег, Димитрий в одно только мгновеньеце глянув в испепеленные глаза Ивушкина, круто развернувшись шальным ветром да легко ухватив Николая за отворот рубахи, припечатал его одним рывком к мерзлой землице. Острым, угловатым локтем жал куда-то в желудок. - Не бери греха, говорю, ежели всего не знаешь, - даром, что Божий человек, отец Димитрий нраву был стального да крепкого. Такого не согнешь, и силы был немереной, всем взял – что духом, что телом. Так думал Николай, хрипя и злобно извиваясь в чужой хватке, покамест священник его не отпустил. Опосля, поднялся Димитрий, стряхнув с себя снег, поднял рубаху и кротко проговорил: - Ибо сказал апостол Павел: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Еще раз смерив невольного противника жалостливым взглядом, Димитрий отправился домой. По ту сторону ствольчатой двери щелкнул замок. Николай глядит в открытое зимнее небо, из горло его рвется нечеловеческий, затравленный смех каким-то диким хрипом. Он смеется долго. До злых слез, до рваных выдохов. Опосля же, сгустив треть часа, поднявшись кое-как, шатаясь и неся в руках тяжелую дрожь, обводил задумчиво-чужим взглядом окошки димитриевого дома. К ночи там, в северном оконце, зажглась лампада.